Book: О, Премилосердый... Буди с нами неотступно...» Воспоминания верующих



О, Премилосердый... Буди с нами неотступно...» Воспоминания верующих

Новомученики и исповедники Российские пред лицом богоборческой власти

Да не утратим помалу, неприметно, той свободы, которую даровал нам Кровию Своею Господь Иисус Христос, Освободитель всех человеков

8-е прав. III Вселенского Собора

«о, премилосердый... БУДИ с НАМИ неотступно.

Воспоминания верующих Истинно-Православной (Катакомбной) Церкви. Конец 1920-х — начало 1970-х годов

О, Премилосердый... Буди с нами неотступно...» Воспоминания верующих

Составитель И. И. Осипова

Москва

БРАТОНЕЖ

2008

УДК 279.99-9Катакомбная церковь «192/197»

ББК 86.37-3 О-11

Запись воспоминаний:

А. И. Баринова, В. П. Войченко, И. В. Ильичев, Л. Г. Малова

Расшифровку аудиокассет проводили:

О. В. Васильева, Р. В. Оловянникова, И. В. Ильичев, Л. Г. Малова

Составление сборника, подготовка текстов, вступление, обзоры к главам и комментарии:

И. И. Осипова

Литературный редактор

A. Ю. Арьев

Редактор

B. Б. Панин

О-11 «О, Премилосердый... Буди с нами неотступно...» Воспоминания верующих

Истинно-Православной (Катакомбной) Церкви. Конец 1920-х — начало 1970-х годов / Сост., подг. текстов, комм., предисл., вступ. ст. И. И. Осиповой. — М.: Братонеж, 2008. — 464 с. + [52 с.] ил. — (Серия «Новомученики и исповедники Российские пред лицом богоборческой власти».)

ISBN 978-5-7873-0409-1

В сборнике представлены воспоминания священнослужителей и мирян, арестованных по делам Истинно-Православной (Катакомбной) Церкви в период 1920-х — начала 1970-х годов. Долгие годы эта страница гонений на верующих в СССР была неизвестна: документы следственных дел верующих Катакомбной Церкви были недоступны, сама Церковь до последнего времени активно преследуема. Только сейчас истинно-православные христиане наконец заговорили...

Их безыскусные рассказы восхищают искренностью и поражают. Лишь глубокая вера в Господа и постоянная готовность пострадать за Него могли дать им эту стойкость в преодолении тягот жизни при бесконечных унижениях до ареста и жестоких издевательств на следствии и в лагерях перед неотступным лицом смерти.

И каждый рассказ — как последняя весточка о многих и многих сгинувших в водовороте террора. Их вина была лишь в одном — в твердом отстаивании веры в Бога.

Удивительно, что, самые гонимые, несчастные и обездоленные, они были и самыми счастливыми, не изменив себе.

Послушаем же их живые голоса.

© И. И. Осипова, 2008

От составителя


В работах, посвященных истории Русской Православной Церкви в период после Октябрьской революции, одной из центральных является проблема взаимоотношения Церкви и большевистского режима. И по сей день, как и многие десятилетия назад, продолжается полемика вокруг решения руководства РПЦ — митрополита Сергия (Страгородского) и его сторонников — пойти на компромисс с государственной властью. Решения, позволившего на какое-то время отсрочить репрессии против духовенства, в известной степени сохранившего организационную структуру Церкви. Решения, избавившего РПЦ от положения организации, оказавшейся «вне закона».

Но до сих пор не получены ответы на мучительные вопросы, стоявшие перед каждым пастырем и мирянином в те тяжкие времена массовых гонений на веру.

Можно ли православному человеку молиться за «успехи и радости» богоборческой власти, поставившей своей главной целью уничтожение православия?

Возможно ли пастырю, дабы не быть арестованным, пойти на официальное сотрудничество с карательными органами власти?

Может ли священник принимать исповедь, если вынужден нарушать ее тайну, дав соответствующую подписку?

Как общаться иерею со своей паствой, если он вынужден сообщать властям о ее настроениях?

Как общаться мирянину со своим пастырем, подозреваемым в сотрудничестве с богоборческой властью?

И какая молитва более поддерживает и укрепляет душу верующего: в окрытом храме, где прихожане не доверяют настоятелю, или тайная, в «катакомбах», но с чистой совестью?

А ведь личный ответ каждого верующего на эти вопросы приобретал для него особое значение. Потому что определял последующий путь — либо сотрудничество с богоборческой властью, либо мученичество за веру Христову.

В конце концов, что было важнее для Русской Православной Церкви — сохранение храмов и структуры церковного управления или сохранение в чистоте истинного православия как духовной опоры, как внутреннего света в душе народа?

Не труднее ли было бы загнать русских людей в ярмо рабства, не благословляй официальная Церковь свою паству к послушанию антихристовой власти, призывая к бесконечному терпению?

* * *

Подобные вопросы постоянно возникали при изучении материалов следственных дел духовенства и мирян, осужденных за принадлежность к Истинно-Православной (Катакомбной) Церкви. А рассказы верующих, достойно прошедших тяжкий путь испытаний, давали ответ на многие из этих вопросов. Духовное единство этих верных чад Церкви с тайными пастырями своими было часто им дороже жизни, ведь, пока с ними были их пастыри, с ними была Истинная Церковь и они были с этой Церковью и в Церкви. И за эту верность многие из них готовы были идти (и ушли!) в тюрьмы и лагеря, а многие — и на смерть. Удивительно, как много их было, оказавших духовное сопротивление насилию и ушедших в «катакомбы». И на фоне всеобщего бессловесного послушания их твердость и непоколебимость в отстаивании своей веры были настоящим подвигом.

Только сейчас немногие из них, оставшиеся в живых после всех испытаний, наконец заговорили, ведь до последнего времени они преследовались... И так важно было услышать из первых уст подлинные свидетельства крестного пути пастырей и чад этой Церкви. Их безыскусные рассказы поражают. Лишь глубокая вера в Господа и постоянная готовность пострадать за Него давали им эту стойкость в преодолении тягот жизни при бесконечных унижениях до ареста и жестоких издевательств на следствии и в лагерях пред неотступным лицом смерти.

Каждый рассказ — как последняя весточка о многих и многих сгинувших в водовороте террора. Их вина была лишь в одном — в твердом отстаивании веры в Бога.

Удивительно, что, самые гонимые, несчастные и обездоленные, они были и самыми счастливыми, не изменив себе...

* * *

Записи этих воспоминаний проводились с 1995 года по городам и селам Татарии и Чувашии, в Липецкой, Воронежской, Кировской и Ленинградской областях, в Киеве и Ирпени. Продолжаются они и до сих пор. К сожалению, воспоминания многих не удалось записать, люди уже ушли из жизни. Но материалы групповых дел духовенства и верующих, арестованных по делам Истинно-Православной Церкви в этих регионах, были внимательно исследованы — они открыли удивительные страницы истории Русской

Православной Церкви в «катакомбах». Отметим, что во многих делах среди документов, изъятых при обысках, часто находили молитву «О гонимой и многострадальной Церкви». Известно, что патриарх Тихон читал ее на Божественной литургии. Полный текст этой молитвы приведен в нашем издании после вступительного раздела, вместе с приказом о поиске копий ее текста во время обысков1.

Следует отметить, что сложность и неоднозначность церковной ситуации в различных областях накладывала отпечаток как на жизнь верующих в «катакомбах», так и на размах гонений в этих регионах. Различные главы книги отражают эти особенности. Например, в Татарии и Чувашии (главы II, IV) тайные богослужения с конца 1920-х годов и до последнего времени проводились с участием священнослужителей-нелегалов. При этом в религиозные праздники в Татарии на Святую гору или Святые ключи прибывали огромные массы верующих из ближних регионов. Попытки властей пресечь тайные богослужения приводили к жестоким столкновениям с милицией — с разгоном молящихся, арестами, стрельбой, а иногда и с жертвами.

В Липецкой области1 2 (глава III) уже с середины 1930-х годов все священство было арестовано и осуждено, а тайные богослужения проводились лишь по мирскому чину. И до последнего времени верующие, помня наказы своих пастырей, не доверяли появляющимся у них иногда тайным клирикам и категорически отказывались принимать их. При этом общины истинноправославных христиан неуклонно сокращались, и тайная религиозная жизнь без пастырей постепенно угасала.

В Воронежской области (глава V, часть 1), несмотря на массовые аресты и осуждения в 1930-е годы священнослужителей, оппозиционных митрополиту Сергию (Страгородскому), еще и во время войны нелегальные богослужения проводились с участием священства и монашества, лишь позднее, после осуждения тайных пастырей, службы стали проводиться по мирскому чину. Но с середины 1950-х годов, после возвращения клириков из лагерей, вновь начались тайные службы с их участием.

В некоторых районах Воронежской3 и двух округах Донской области4 (глава V, часть 2) с середины 20-х годов активно действовали группы «федо-ровцев»5. Сначала богослужения там проводились священнослужителями-«тихоновцами», а с начала 1930-х годов, после их ареста, тайно по домам по мирскому чину, причем общины в селах возглавлялись «сестрами» и «братьями». Вера «федоровцев» в уже совершившееся Второе пришествие Христа накладывала определенный отпечаток на религиозную жизнь общины, а также на поведение ее участников в повседневной жизни.

На Украине (глава I) с середины 1920-х годов и до войны существовало два тайных монастыря: Киевский ставропигиальный монастырь и Ирпенский монастырь. В первом тайные богослужения по монастырскому уставу проводились до 1939 года с участием схиигуменьи Михаилы (Щелкиной) и священноархимандрита Михаила (Костюка). Смерть схи-игуменьи и демонстративно массовые ее похороны привели к частичному разгрому монастыря. В годы войны, во время немецкой оккупации, богослужения стали проводиться открыто с участием группы священнослужителей. Именно тогда, по разрешению оккупационных властей, был почти построен храм для монастыря. После возвращения Красной армии и установления советской власти монастырь был разгромлен, священноархи-мандрит Михаил (Костюк) расстрелян, а монашество с активными мирянами отправлены в лагеря. И до 1949 года по селам и деревням во многих областях Украины выявлялись и уничтожались тайные общины этого монастыря.

Монастырь в Ирпени после закрытия Киево-Печерской лавры возглавил иеромонах Эразм (Прокопенко), в монашескую общину входили «сест-ричества» и «братства», руководимые «наставниками». Община повторила судьбу Киевского монастыря — с частичным разгромом в 1933 году, открытым служением во время оккупации и окончательным уничтожением с осуждением большинства насельников вместе с руководителями после установления на Украине советской власти.

Основная часть каждой из указанных пяти глав посвящена рассказам верующих о жизни до ареста либо уже после освобождения из заключения. Следует отметить, что воспоминания в этих главах представлены по-разному: в одних — рассказы верующих приведены последовательно от начала до конца; в других — выдержки из воспоминаний разных верующих чередуются, подчас представляя из себя небольшие отрывки, но в совокупности создавая целостную картину, позволяющую читателю выстроить единую линию событий тайной религиозной жизни общины, руководимой единым пастырем или его прямыми ставленниками. Событий, о которых каждый верующий рассказывает по-своему, дополняя и привнося неожиданные детали.

Последняя, шестая глава книги посвящена рассказам верующих о жизни в лагере, постоянных унижениях и жестоких избиениях, вызванных их отказами от работ.

В начале каждой главы приводится обзор следственных дел священнослужителей и мирян, арестованных в данном регионе по делам ИстинноПравославной (Катакомбной) Церкви с 1920-х по 1960-е годы, а также (в главе VI) обзор материалов личных дел заключенных и лагерных отчетов.

Цитаты из материалов следственных и личных дел заключенных выделены в тексте книги курсивом, цитаты из документов, за некоторыми исключениями, оговоренными особо, даются в современной орфографии, в них сохранены искажения имен собственных и других реалий, а также подчеркивания в текстах, сделанные следствием или подследственными; купюры в цитатах обозначены отточиями.

В конце книги приведены три Приложения: в первом — выдержки из воспоминаний Евгения Вагина о встрече в лагере с одним из рассказчиков; во втором — выдержки из воспоминаний о жизни тайного священника Никиты Игнатьева; в третьем — воспоминания и легенды о Федоре Рыбалкине и его последователях, записанные в 1990-е годы.

* * *

Работа над книгой осуществлялась в рамках программы НИПЦ «Мемориал» — «Репрессии против духовенства в период 1918—1953 годов». Коллегам по НИПЦ «Мемориал» — самая искренняя признательность, особенно руководителю научных программ НИПЦ — А. Б. Рогинскому.

Получение материалов следственных дел по Украине, а также запись воспоминаний верующих в Киеве и Ирпени стала возможна лишь благодаря постоянному содействию сотрудников филиала Международного общества «Мемориал» в Киеве — приносим глубокую благодарность Л. Н. Падун-Лукьяновой, А. И. Бариновой, В. П. Войченко, Г. Л. Тимошенко. Большая благодарность за предоставление фотографий А. И. Бариновой, А. И. Вишневскому и С. Савицкой.

Выражаем глубокую признательность за предоставление архивных документов работникам архивов Управления ФСБ РФ по Республике Татарстан, Государственного архива Липецкой области и Центра документации новейшей истории Воронежской области.

Особая признательность Френсису ГРИНУ, без дружеского участия и постоянной поддержки которого была бы невозможна многолетняя работа в архивах и подготовка к изданию данной книги.

1

2

3

4

5



Вступление


В послереволюционной истории Русской Православной Церкви не раз наступали критические моменты, угрожавшие ее единству и вызывавшие раскол среди духовенства. Чаще всего они инициировались насильственной антирелигиозной политикой советской власти, ставившей главной своей целью — «полное отмирание религиозных предрассудков» и уничтожение православия.

С первых же дней на «избранного на Соборе 1917—1918 гг. Патриарха Тихона смотрели не только как на главу Церкви, но и как на главу нации»1. Поэтому горькие слова в его посланиях — об ослаблении в русском народе веры в Бога, о том, что «от небрежения чад своих, от хладности сердец страждет Наша Святая Церковь, а с Нею страждет и Наша Российская держава»2, его неустанные призывы — вернуться к Богу и в покаянии и посте вознести молитвы о спасении России — вызывали сочувствие и искренний отклик истинных ревнителей православия. О том же говорилось в обращениях и воззваниях известных архиереев, широко распространяемых по церквям и приходам. Однако для некоторых церковных деятелей, активно приветствовавших революцию и требовавших демократических реформ для «обновления» Церкви, позиция патриарха и его соратников была неприемлема.

Весной 1922 года по единству Патриаршей Церкви был нанесен первый удар. Большевики воспользовались катастрофой в ряде районов Поволжья, Урала, Казахстана и Украины, где разразился страшный голод, — даже по официальным данным бедствием было охвачено не менее 22 миллионов человек, причем уже к маю 1922 года насчитывалось до миллиона погибших. В этот момент власти, под предлогом сбора средств для голодающих, развернули кампанию по изъятию церковных ценностей6 7 8. При этом решались сразу две проблемы: с одной стороны, за счет ограбления Церкви власть обогащалась, с другой — появилась возможность жестоко расправиться с церковниками9. Руководство страны воспользовалось открытым выступлением патриарха Тихона, осудившего изъятие священных предметов, хотя ранее патриарх сам призывал верующих жертвовать в помощь голодающим, в том числе и церковные ценности, не имеющие богослужебного употребления. Но большевикам не нужны были добровольные пожертвования верующих; церковнослужителей и прихожан намеренно провоцировали на сопротивление во время изъятий. Комиссии, направлявшиеся властями в храмы, действовали грубо и бесцеремонно, во многих регионах попытки верующих воспрепятствовать поруганию святынь привели к кровавым инцидентам.

Вину за происходящее большевики возложили на патриарха Тихона, были проведены массовые аресты «контрреволюционного» духовенства. Именно в этот критический момент на сцене появились «обновленцы». Поддержав власти в передаче всех церковных ценностей, они назвали патриарха Тихона и его сторонников «виновниками пролития крови» и обвинили «в контрреволюционном выступлении против советской власти». Затем потребовали созвать новый Поместный собор для «суда над виновниками церковной разрухи», пытались принудить патриарха к отречению от престола. Тихон категорически отказался, успев поставить вместо себя во главе Церковного управления митрополита Ярославского Агафангела (Преображенского) и передав ему «синодские дела». Однако массовые аресты духовенства и мирян, участников столкновений, активная подготовка грандиозного группового процесса с патриархом Тихоном во главе, заключение его самого под домашний арест в Донском монастыре — все это говорило о серьезности намерений властей.

«Обновленцы», заняв Троицкое подворье, вскоре образовали самочинное Высшее Церковное Управление (ВЦУ). Митрополит Агафангел не признал его и в своих воззваниях, обличая «обновленцев», призвал епархии к самоуправлению. Вскоре митрополит был арестован и отправлен в ссылку в На-рымский край. И хотя часть оставшихся на свободе известных архиереев под угрозой репрессий вынуждена была признать ВЦУ, однако активное противостояние верных патриарху пастырей позволило противостоять расколу. Именно тогда патриарх Тихон с террасы своей кельи в Донском монастыре «кричал епископу Андрею (Ухтомскому): “Владыко, посвящай больше архиереев!” — и, как покажет позднее на допросе епископ Нарвский Сергий (Дружинин), «впоследствии всем епископам, приходящим к нему, он говорил: “Больше-

вики хотят всех архиереев и священников перестрелять. Чтобы Церковь не осталась без епископата, а также без иереев, необходимо посвящать в священство и постригать в монашество как можно больше”»10.

К концу 1922 года «обновленцы», активно поддерживаемые властями, захватили около двух третей действовавших в то время церквей, однако верующие отказывались посещать эти храмы, не приемля подобных «пастырей». В мае 1923 года «обновленцы» провели в Москве свой лжесобор6, и на нем изолированный патриарх Тихон был лишен священнического сана. Однако уже в июне патриарх после вынужденного «покаяния» вышел из-под домашнего ареста и в первом же Послании (от 28 июня) заявил о неправомочности лжесобора и всех его решений. Последовало массовое возвращение отобранных ранее храмов. Одновременно патриарх принимал в лоно Патриаршей Церкви отпавших в «обновленчество» архиереев, а также часть новопоставленных иерархов. Это успокоило верующих, временно стабилизировав обстановку в Церкви.

Важнейшее значение для Русской Православной Церкви имела легализация законного церковного управления: РПЦ фактически была вне закона, ведь ни центральные, ни епархиальные церковные органы не имели разрешения на свою деятельность, а архиереи могли лишь совершать богослужения. Ценой «покаянных» заявлений, опубликованных в прессе, патриарх Тихон смог добиться некоторого улучшения ситуации7, однако переговоры с властями об организации ВЦУ тянулись до самой его кончины.

7 апреля 1925 года, в день смерти патриарха, в газетах было опубликовано его Послание к Церкви8: «Не погрешая против Нашей веры и Церкви, не переделывая что-либо в них, словом, не допуская никаких компромиссов или уступок в области веры, в гражданском отношении мы должны быть искренними по отношению к Советской Власти и работе СССР на общее благо... Вознося молитвы наши о ниспослании благословения Божия на труд народов, объединивших силы свои во имя общего блага, Мы призываем всех возлюбленных чад Богохранимой Церкви Российской в сие ответственное время строительства общего благосостояния народа слиться с Нами в горячей молитве ко Всевышнему о ниспослании помощи Рабоче-Крестьянской власти в ее трудах для общенародного блага»9. Подлинность этого докумен-

5

6 7

8

та вызывала большие сомнения у верных соратников Тихона, реакцией на него стало возмущение истинных ревнителей православия, поколебавшее единство Церкви. В стане оппозиции оказались самые стойкие и непримиримые иерархи, активно не принявшие призыва патриарха к «искренности» в отношениях с богоборческой властью и к работе с ней «на общее благо». Они, убежденные в необходимости сохранения лучших традиций православия, открыто говорили об опасности такого пути в будущем. Именно эти иерархи-«тихоновцы» в первую очередь были объектом внимания органов госбезопасности. В отчетах ОГПУ сообщалось о

46 агентурных разработках по выявлению и ликвидации «контрреволюци-

10

онных организации церковников» .

12 апреля, после погребения патриарха Тихона в Донском монастыре, 59 иерархов, прибывших в столицу на его похороны, подписали заключение о вступлении митрополита Крутицкого Петра (Полянского) в должность Патриаршего местоблюстителя. Теряющие влияние «обновленцы» пытались примириться с «тихоновцами» и, заручившись поддержкой властей, развернули энергичную подготовку ко второму «поместному собору». Но переговоры о «примирении» были сорваны посланием митрополита Петра от 28 июля 1925 года, восстановившим истинный дух в Церкви. В нем митрополит Петр назвал собрания «обновленцев» самочинными и незаконными и подтвердил, что их присоединение к Русской Православной Церкви возможно при условии, что каждый из них в отдельности отречется от своих заблуждений и принесет всенародное покаяние в своем отпадении от Церкви.

Переговоры с большевиками о легализации законного церковного управления возобновились при митрополите Петре, и в обмен на разрешение существования церковно-административных органов от него потребовали принять определенные условия11. Митрополит Петр категорически отказался их выполнять, вскоре был арестован11 12 и выслан в Сибирь. Заместителем Патриаршего местоблюстителя с ноября 1925 года был назначен митрополит Нижегородский Сергий (Страгородский), который и продол-

10

11

жил дальнейшие переговоры с властями. Свой проект Послания, провозглашавшего духовную свободу Церкви при полной лояльности к режиму, митрополит Сергий разослал для ознакомления архиереям, а затем, убедившись в их солидарности, передал властям в июле 1926 года. Но такая позиция абсолютно не устраивала большевиков, и в декабре митрополит также был арестован и заключен во внутреннюю тюрьму на Лубянке. Впрочем, в апреле 1927 года он был освобожден и даже получил право жить в Москве. А уже через месяц по разрешению властей собрал совещание архиереев, на котором был образован Временный Патриарший Священный Синод во главе с Сергием.

Наконец, 16/29 июля 1927 года митрополит вместе с членами Синода обратился с «Посланием к пастырям и пастве», в дальнейшем ставшим известным как Декларация13, с выражением благодарности «Советскому Правительству за такое внимание к духовным нуждам православного населения» и настоятельным увещеванием к церковным деятелям и мирянам: «Нам нужно не на словах, а на деле показать, что верными гражданами Советского Союза, лояльными к Советской Власти, могут быть не только равнодушные к православию люди, не только изменники ему, но и самые ревностные приверженцы его, для которых оно дорого, как истина и жизнь, со всеми его догматами и преданиями, со всем его каноническим и богослужебным укладом. Мы хотим быть Православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи»14.

Декларация вызвала большое смущение среди священнослужителей и мирян, «тон послания — какой-то угоднический и не церковный, его многие слова и даже целые выражения не столько резали ухо, сколько возмущали ум и чувства»15, а заявленное в столь категорической форме подчинение Церкви безбожному государству, подчинение не «за страх, а за совесть» — все это неприемлемо было для совести верующего. Многие архиереи и клирики отослали Декларацию обратно автору, посчитав невозможным даже огласить ее текст своей пастве, другие, возмущенные, активно протестовали. Показателен ответ епископа Старобельско-го Павла (Кратирова) на уверения митрополита Сергия, что его действия направлены на спасение Патриаршей Церкви: «Церковь Христова — это ничто иное, как царство Божие, а царство Божие, по словам Спасителя, внутри нас. Неужели же это царство Божие внутри нас нуждает-

13

14

15

Она была разослана по епархиям и приходам, а 19 августа опубликована в «Известиях ЦИК».

Акты Святейшего патриарха Тихона... С. 510.

Чельцов М., прот. В чем причина церковной разрухи в 1920—1930 гг. // Минувшее: исторический альманах. М. — СПб, 1994. Вып. 17. С. 456.

ся во всей этой мерзостной системе, которую допускает митр. Сергий во взаимоотношениях с внешними? Неужели из-за сохранения церковнохозяйственного имущества (храм, здания, утварь) можно продать Христа и царство Божие? Какая же тогда разница между Иудой и современными Христопродавцами?»13

В августе 1927 года епископ Ижевский и Воткинский Виктор (Острови-дов), категорически не принявший Декларацию, сразу же отослал ее обратно автору. Какое-то время владыка отправлял увещевательные письма митрополиту Сергию, однако вскоре вынужден был прервать каноническое общение с ним. В начале декабря от Сергия отошла Воткинская епархия, 22 декабря епископа Виктора признало своим духовным руководителем и Глазовское духовное управление, затем к ним присоединились клирики Вятки, Ижевска, Яранского, Котельнического и Слободского районов. 10 (23) декабря 1927 года митрополит Сергий и его Синод наложили на епископа Виктора запрет в священнослужении. Однако письма епископа Виктора митрополиту Сергию и другие документы стали широко распространяться среди верующих во многих епархиях.

Осенью 1927 года общецерковная ситуация активно обсуждалась и в Петроградской епархии, где духовенство разделилось в отношении к митрополиту Сергию на два лагеря. Группа священнослужителей и мирян, желая предотвратить надвигавшийся раскол, решила на встрече с митрополитом убедить его изменить намеченный курс церковной политики17. Встреча с Петроградской делегацией состоялась 12 декабря 1927 года, и ее участникам сразу стало ясно, что договориться с митрополитом невозможно. Они вернулись из Москвы глубоко разочарованные и с твердым намерением прервать всякое молитвенное общение с митрополитом Сергием. С этого момента события в епархии развивались стремительно. На срочном совещании духовенства и мирян с общего согласия решено было «неотложно и официально объявить митрополиту Сергию о своем отходе от него» 18.

Инициативу руководства взяли на себя оба викария, епископ Гдовский Димитрий (Любимов) и епископ Нарвский Сергий (Дружинин). Письмен-

16

17

ный акт отхода был составлен 13/26 декабря 1927 года и передан для вручения Сергию представителю Московской Патриархии. Митрополит Петроградский Иосиф (Петровых), находящийся в то время в ссылке в Николо-Моденском монастыре, вскоре в письме к владыке Димитрию благословил это решение14. Тогда же с владыкой Димитрием соединился епископ Виктор (Островидов) со своими сторонниками15 16, они стали обмениваться письмами и воззваниями. Митрополит Сергий в особом послании к Церкви от 18/31 декабря 1927 года старался успокоить иереев и паству, говорил о благоприятных условиях, которые создала для Церкви лояльность, выраженная в июльской Декларации, и призывал верующих не смущаться и не поддаваться всяким слухам. А 12/25 января 1928 года на внеочередной сессии Синод принял постановление об увольнении с кафедр епископов Димитрия (Любимова) и Сергия (Дружинина), запрете их в священнослужении и предании каноническому суду.

Однако эти меры уже не могли остановить распространение оппозиционного движения. Повсюду стали появляться «антисергианские» приходы и отдельные «непоминающие»21, причем их неприятие митрополита Сергия и его политики было в каждом случае различным. Одни считали его просто превысившим свои полномочия, другие — нарушителем канонических устоев Церкви, третьи — еретиком, а иные — даже богоотступником. Характерно, что в первое время и сами «иосифляне», решительно отделившиеся от митрополита Сергия, не осуждали тех, кто продолжал сохранять общение с Сергием, не соглашаясь при этом с его политикой, наоборот, «иосифляне» считали, что тех надо почитать «как своих друзей, которые от них разделяются не образом мыслей, но образом действий»17.

19

20

21

22

6 февраля 1928 года митрополит Петроградский Иосиф (Петровых) вместе с группой известных архиереев Ярославской епархии23 официально подписали декларацию об отделении от митрополита Сергия. Выступление ярославских пастырей во главе с митрополитом Агафангелом (Преображенским) серьезно встревожило Сергия, ведь к голосу старейшего и авторитетнейшего архиерея прислушивались многие. В феврале и марте митрополит Сергий посылал в Ярославль своих помощников с письмами, в которых обращался к Агафанге-лу с просьбой не прерывать общения с ним и поддержать его усилия по устроению церковных дел. В результате долгих переговоров, используя неуверенность и нерешительность ярославских пастырей, Сергий в конце концов добился от них подтверждения, что они признают его власть как заместителя Патриаршего местоблюстителя и не прерывают с ним молитвенного общения. Это весьма укрепило позицию митрополита Сергия.

Весьма характерно отношение к такому повороту событий самого митрополита Иосифа (Петровых), выраженное в письме к епископу Димитрию (Любимову) от 6 августа: «Ярославские “дезертиры ” меня как-то мало смутили и удивили. Да и в конце концов не в них дело, и не они когда-либо являлись опорой нам или давали содержание и питание нашему образу мыслей и действий. Самое их выступление в хронологическом отношении было позднее нашего, и если в свое время, казалось, было на пользу нам, то теперь — лишение этой “пользы ” не составило для нас никакого вреда, оказавшись укором лишь для новых изменников и предателей истины и правды дела. Итак, мимо их — далее!.. Пусть они промелькнут как отставшие и ничуть не задержавшие нас на нашем крестном пути!»24



В марте 1928 года владыку Димитрия, ставшего к тому времени архиепископом, посетил епископ Майкопский Варлаам (Лазаренко), возглавлявший целый ряд тайных скитов и монастырей в кавказских горах Причерноморья (в районе Туапсе — Сочи) и окормлявший также немало приходов и общин в казачьих станицах на Кубани. На встрече «было уговорено, что он будет действовать применительно к местной обстановке и в значительной степени самостоятельно», позднее владыка Варлаам через доверенных лиц передавал доклады о ситуации у них. В мае 1928 года в Ленинград прибыл управляющий Воронежской епархией, епископ Козловский Алексий (Буй). Еще 9/22 января 1928 года он отделился от митрополита Сергия и в своем послании писал, что избирает своим высшим духовным руководителем митрополита Иосифа (Петровых). Митрополит Иосиф отказался административно возглавлять воронежское духовенство и благословил епископа Алексия управляться самостоятельно. Архиепископ Димитрий (Любимов) передал ему, что «с этого дня он будет управлять всем Югом России». С того вре-

23

Митрополитом Агафангелом (Преображенским), архиепископом Серафимом (Самойло-вичем), архиепископом Варлаамом (Ряшенцевым) и епископом Евгением (Кобрановым). Акты Святейшего патриарха Тихона... С. 619—620.

мени началась волна присоединений к владыке Алексию клириков Центрально-Черноземной области, с Дона, Кубани, Харьковской области и Северного Кавказа, откуда прибывали к нему и посланники епископа Варлаама (Лазаренко), он их постригал и посвящал18.

В июне 1928 года к архиепископу Димитрию обратился проживающий в Харькове епископ Старобельский Павел (Кратиров), не признавший замес-тительских прав митрополита Сергия. После ознакомления с присланными документами Димитрий вошел в молитвенное общение с епископом Павлом, окормлявшим немало оппозиционных общин Харьковской и Сумской епархий, а также в Одесской, Черниговской и соседних епархиях, в дальнейшем между ними постоянно поддерживалась переписка. Летом 1928 года в духовное общение с архиепископом Димитрием вошли клирики Зиновьев-ской и Полтавской епархий, затем и киевские клирики, прервавшие общение с митрополитом Сергием и киевским митрополитом Михаилом (Ермаковым). С осени они стали поминать владыку Димитрия в храмах и обращались к нему по всем пастырским вопросам19. В ноябре, после встречи в Ленинграде, с Димитрием соединился и епископ Бахмутский и Донецкий Иоа-саф (Попов), окормлявший более пятидесяти оппозиционных приходов в Донецкой, Днепропетровской, Подольской епархиях и на Северном Кавказе. А в сентябре 1929 года к владыке Димитрию обратился епископ Старо-дубский Дамаскин (Цедрик), также прервавший общение с Сергием, в письме к нему он выражал глубокую признательность владыке и всем «иосифлянам» за их стойкость и мужество.

К руководителям «иосифлян» постоянно обращались за пастырским советом посланцы общин и приходов со всех концов страны, несогласные с политикой Сергия. Прибывающие в Ленинград клирики и монашествующие сначала «подвергались предварительной исповеди у особых духовников» 20, а затем встречались с владыкой Димитрием и после разговора входили с ним в духовное общение. После этого он, как архиепископ, давал иереям духовное право принимать через исповедь верующих и других священников, освобождая их таким образом от необходимости лично приезжать к нему. Особое внимание владыка Димитрий уделял монашествующим, называя их «опорой иосифлян» и «миссионерами истинного православия» и благословляя совершать тайные монашеские постриги на квартирах или в храмах во внеслу-

25

26

жебное время. В начале 1928 года к владыке Димитрию примкнули клирики прихода Спасо-Преображенской церкви в Новгороде, несколько сельских приходов и монашествующие Старо-Ладожского женского монастыря, Свято-Троицкого Зеленецкого монастыря, Макарьевской пустыни под Люба-нью, Перекомского монастыря под Новгородом; неоднократно приезжали к нему принявшие его духовное руководство клирики и прихожане из общин Псковской епархии.

Тогда же под омофор архиепископа Димитрия перешли священнослужители пяти храмов в Москве21, после ареста настоятелей их приходские советы направляли к владыке новых кандидатов на рукоположение. Клирики подмосковного Серпухова, как и непосредственно связанные с ними монашествующие Высоцкого монастыря и Давыдовской пустыни, официально прервали каноническое и молитвенное общение с митрополитом Сергием22 и соединились с владыкой Димитрием. Весной 1928 года к владыке Димитрию присоединилось духовенство Твери, сначала Христорождественского женского монастыря, затем Желтиковского Успенского монастыря и Никольской церкви на Плацу. Осенью 1928 года архиепископом Димитрием и епископом Сергием был рукоположен на Серпуховскую кафедру епископ Максим (Жижиленко), но служил он недолго, в мае 1929 года был арестован и отправлен на Соловки. Теперь московские «дмитровцы» вновь обращались к владыке Димитрию напрямую23. Весной 1929 года с ним соединились клирики Орехово-Зуевского, Загорского, Вышне-Волочковского районов, монахини бывшего Акатьевского монастыря в Елинском районе24.

Со своей стороны, митрополит Сергий, утверждая, что провозглашенное в Декларации требование лояльности к советской власти необходимо ради преемственности «законного» православия, всех несогласных с этим называл раскольниками и отщепенцами и подвергал прещениям. В результате формальная «легализация» Патриархии потребовала от ее руководителей согласия на полный контроль государственных органов над внутрицерковной жизнью, особенно в кадровой политике. И когда начались новые епископские хиротонии и назначения, а также увольнения на

28

29

30

покой ссыльных епископов, всем стало ясно, что Сергий «капитулировал перед ГПУ, принял все условия “легализации” и ныне последовательно проводит их в жизнь»25.

* * *

Власти внимательно следили за происходящим, ожидая подходящего случая, чтобы начать действовать. Уже к декабрю 1928 года, благодаря полученным с мест агентурным сообщениям26, стали известны масштабы распространения оппозиционного движения, выявлены имена архиереев, возглавляющих в регионах оппозицию, а также имена активнейших иереев и мирян. Это позволило осуществить первый этап масштабной операции по вскрытию и ликвидации филиалов «Всесоюзной контрреволюционной церковно-монархической организации “Истинно-Православная Церковь”». С марта по октябрь 1929 года прошли массовые аресты в Москве, Ленинграде, Воронеже, Вятке, Ярославле и других городах и областях. О размахе репрессий 1929 года говорят цифры арестованных священнослужителей — более 5000 человек, что почти в три раза превышало число осужденных священнослужителей в 1928 году.

Своей важной победой после завершения первого этапа операции чекисты считали арест ядра активных «иосифлян». Вынужденные показания арестованных, а также сообщения «добровольных помощников» дали необходимые сведения о связях «иосифлян» с группами истинно-православных христиан, оппозиционных митрополиту Сергию, в других регионах. В «Обвинительном заключении» по Ленинградскому делу представлен подробнейший план-чертеж филиалов «Всесоюзной контрреволюционной церковномонархической организации “ИПЦ” с именами их руководителей. Согласно этому документу, «церковно-административный центр» в составе девяти человек во главе с архиепископом Димитрием (Любимовым) и под идейным руководством митрополита Иосифа (Петровых) был тесно связан че-

32

33

34 η

рез верных архиереев со многими регионами и отдельными городами . В

дальнейшем аресты производились согласно этому плану-чертежу, причем

не только среди священнослужителей, но и среди активных членов «два*—* 35

дцаток» церквей .

С сентября 1929-го по апрель 1930 года был осуществлен второй этап операции, нацеленный в основном на Украину, Центрально-Черноземную область, Причерноморье и Северный Кавказ. На третьем этапе — с апреля по декабрь 1930 года — прошли повторные аресты в столицах, а также по областям Центральной и Южной России, на Украине и в Белоруссии. О масштабах операции в 1930 году можно судить по числу арестованных по групповым делам ИПЦ — свыше 13 000 священнослужителей, что более чем в два раза превысило число осужденных в 1929 году.

С начала 1931-го по апрель 1932 года поле деятельности чекистов значительно расширилось, и массовые аресты прошли повторно не только в Европейской части, но также и в Сибири. Масштабность операций по выявлению и ликвидации «филиалов» в ЦентральноЧерноземной области, проведенных в два этапа до 1932 года, была, очевидно, вызвана стремительными темпами проведения коллективизации в черноземных районах страны и ответными волнениями и даже вооруженными выступлениями крестьянства в регионе. Очаги сопротивления в большей степени затронули Воронежскую область, районы Дона и Кубани, где влияние оппозиционного духовенства было преобладающим. Позднее в материалах следственных дел по Воронежской области арестованные будут именоваться «буевцами», по фамилии епископа Воронежского Алексия (Буя), ставшего во главе оппозиционного духовенства и мирян епархии, примкнувшей к «иосифлянам». Прошли также повторные аресты в Московской, Ленинградской, Псковской и Новгородской областях, при этом число арестованных священнослужителей за этот период по стране превысило 19 000 человек. В целом операция позволила за семь лет, с 1928 по 1934 гг., уничтожить самых непримиримых и твердых в вере священнослужителей и мирян .

34

35

С Воронежем, Вяткой, Киевом, Москвой, Новгородом, Новомосковском, Одессой, Псковом, Серпуховом, Стародубом, Харьковом, Ярославлем; а также с Крымом, Кубанью и Северным Кавказом.

При регистрации приходской общины, которой и передавались в пользование храм с постройками и церковным имуществом, необходимо было представить местным властям список членов приходского Совета из 20 верующих — отсюда название «двадцатка».

О масштабе завершившейся операции по ликвидации движения ИПЦ красноречиво говорят цифры — число арестованных священнослужителей за семь лет, с 1928 по 1935 гг. составило 51 625 человек. К сожалению, о количестве мирян, осужденных в те же годы по групповым делам ИПЦ, сообщить точные цифры невозможно, но даже предварительные расчеты, в зависимости от региона, дают 2-5 кратное превышение числа осужденных.

Митрополит Сергий и его сторонники, шантажируемые угрозой ареста всей православной иерархии, надеялись, что уступки властям помогут прекратить дальнейшие репрессии против священнослужителей и мирян. Однако последующие события показали всю тщетность этих надежд.

К концу 1935 года, когда после проведения паспортизации в 1933 году завершилась массовая высылка духовенства и их семей из многих городов, возобновились и массовые аресты священнослужителей и активных мирян по обвинению их «в шпионаже» и «террористической деятельности». Причем теперь чекистам и уже не делались различия, к какому течению примыкал обвиняемый: к «сергианам», «иосифлянам», «непоминающим» или «обновленцам»27 28. Характерной особенностью групповых процессов в этот период является наличие «доказательств» вины арестованных в виде «агентурных» сообщений либо более основательных «Меморандумов» с обзорами доносов, включенных в материалы следствия . Теперь и лояльному к властям духовенству стало ясно, что надежды митрополита Сергия и его последователей спасти Русскую Православную Церковь от уничтожения тщетны.

В период 1937—1938 годов «доказательства» вины обвиняемых уже не требовалось — в стране развернулась масштабная операция по тотальному уничтожению всех священнослужителей и мирян, причем независимо от степени их лояльности или сотрудничества с властями. Следствие проходило ударными темпами, согласно указанию Заковского, заместителя наркома НКВД: «Бить морды при первом допросе», — и затем брать короткие показания на пару страниц от «участника организации» о новых людях29 30 31. Деятельность же «особой тройки» НКВД СССР, определяющей окончательный приговор обвиняемым, также основывалась на указании Заковского — «судить только по I-ой категории и только в исключительных случаях небольшое количество дел осуждать по П-ои° категории»41. В этот период завершилась расправа над Русской Православной Церковью: большая часть духовенства и верующих была расстреляна, лишь небольшая часть отправлена в лагеря32.

Страшна была участь пастыря Патриаршей Церкви, обреченного ради сохранения прихода на многолетнее унизительное моление на богослужениях за «успехи и радости» богоборческой власти, а порой и на сотрудничество с карательными органами, а в результате — арестованного и приговоренного к высшей мере наказания «за контрреволюционную деятельность»!

* * *

Активная антирелигиозная политика государственных органов ярко продемонстрировала неприемлемость и даже провокационность компромиссной политики митрополита Сергия и его последователей в отношениях с властью, провозгласившей воинственное и нетерпимое отношение к Церкви. Но была ли альтернатива «сергианскому» направлению в Патриаршей Церкви? Ведь оппозиционное митрополиту Сергию духовенство предлагало с самого начала другой путь: во времена гонений разумнее было бы вместо административной централизации Патриаршей Церкви перейти на самоуправление епархий и приходов, а в случае закрытия церквей — на создание нелегальных общин и проведение тайных богослужений, посвящений и пострижений. Именно такой путь, по их убеждению, сохранил бы «глубочайшие основы строя церковной жизни», «чистоту и внутренний свет истинного Православия». Ведь и патриарх Тихон видел, что предел «политическим требованиям советской власти лежит за пределами верности Христу и Церкви» и что единственно возможный способ существования Церкви в советском обществе, очевидно, подпольный, катакомбный, к чему и склонялся патриарх, о чем позднее свидетельствовал М. А. Жижиленко43: «В одной из бесед святейший патриарх Тихон высказал владыке Максиму (тогда еще просто доктору) свои мучительные сомнения в пользе дальнейших уступок советской власти. Делая эти уступки, он все более и более с ужасом убеждался, что предел “политическим” требованиям советской власти лежит за пределами верности Христу и Церкви. Незадолго же до своей кончины Святейший патриарх высказал мысль о том, что, по-видимому, единственным выходом для Русской Православной Церкви сохранить свою верность Христу — будет в ближайшем будущем уход в катакомбы. Поэтому патриарх Тихон благословил профессору доктору Жижиленко принять тайное монашество, а затем, в случае если в ближайшем будущем высшая церковная иерархия изменит Христу и уступит советской власти духовную свободу Церкви, — стать епископом»44.

Но в то время многим иерархам Церкви уход в «катакомбы» представлялся тупиковым, по их убеждению, миллионы верующих лишились бы то-

Из общего числа репрессированных было арестовано в 1937—1938 годах 150 тысяч, из них 80 тысяч расстреляно.

43

44

Впоследствии стал первым тайным иосифлянским епископом Максимом Серпуховским. Польский М, протопресв. Новые мученики Российские. Ч. II. C. 21.

гда возможности принимать участие в открытых богослужениях и приобщаться Святых Таинств. Хотя были ли на самом деле эти миллионы верующих после массовых арестов и высылок духовенства и мирян в 1920—1930-е годы? Да, во время переписи населения они заявили о себе, особенно в сельских районах страны33 34. В городах, как правило, открыто признавать себя верующими боялись: крестили своих детей и посещали богослужения в храме тайно, опасаясь быть уволенными с работы или не принятыми в учебные заведения. Только старому поколению мирян аресты не грозили, хотя и об этом надо говорить с большими оговорками, ведь их активность могла повредить родным. Так или иначе, но большинству верующих, причисляющих себя к официальной Церкви, приходилось исповедовать веру тайно и молиться по домам, часто скрывая это от атеистически настроенных родственников или соседей.

* * *

К 1939 году Русская Православная Церковь как централизованная структура была практически разгромлена. В стране действовали лишь около сотни храмов. Епархии, как административные единицы, уже поч-

46

ти не существовали , лишь отдельные приходы рисковали поддерживать нерегулярную связь с Патриархией, так как общение с «церковниками» считалось признаком неблагонадежности. Патриархия в значительной степени была отрезана от своей паствы, и по своему фактическому положению официально не запрещенная Церковь стала как бы нелегальной организацией.

На этом фоне в секретных отчетах органов госбезопасности не раз упоминалось о деятельности катакомбных пастырей, отмечалось, что «новая форма борьбы с соввластью — институт тайного священства и монашества — распространилась по всему Союзу и, невзирая на почти полную ликвидацию очагов “истинного православия”, продолжает существовать и проводить свою контрреволюционную работу». Руководители «Союза воинствующих безбожников» в своих выступлениях призывали активизировать борьбу с религией и церковниками, с возмущением упоминая о переезжающих с места на место “бродячих попах-передвижках”, которые в местах, где нет уже ни религиозных общин, ни церквей, продолжают свою тайную «антисоветскую деятельность». Даже в партийной прессе отмечалось, что закрытие церквей ведет к увеличению нелегальных религиозных организаций. Хотя до осени 1939 года серьезных перемен в отношении Церкви не произошло, «третья безбожная пятилетка» для окончательного преодоления «религиозных пережитков» так и не была провозглашена. Очевидно, присоединение Западной Украины и Западной Белоруссии, а позднее Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины к СССР с гораздо более сильным влиянием Церкви на население вынудило власти проводить более осмотрительную религиозную политику.

После отстранения Н. И. Ежова от руководства органами госбезопасности, в рамках общего пересмотра части следственных дел, были освобождены и сотни священнослужителей, в их числе и несколько епископов. К началу 1940 года положение Московской Патриархии немного улучшилось: угроза ее ликвидации была снята, митрополит Сергий вновь стал совершать хиротонии архиереев, стали замещаться пустующие кафедры. Весной Патриархия приступила к «устройству церковных дел» в присоединенных областях. В основном воссоединение местного духовенства с Московской Патриархией проходило добровольно, а тех священнослужителей, кто пытался отстоять принципы автокефалии, власти высылали в Сибирь. Деятельность Церкви активизировалась и на остальной территории страны, ощущение приближающейся войны, страх за родных и близких, за свою судьбу — все это усиливало религиозные настроения в предвоенный год. В середине 1940 года в ЦК ВКП(б) стали поступать докладные властям о тревожной ситуации на «церковном фронте». Реакция властей последовала незамедлительно, вновь начала ужесточаться религиозная политика государства. Закрытие и ликвидация храмов Православной Церкви продолжились, к началу войны на основной территории СССР количество уцелевших храмов и священнослужителей составляло менее 5 % от уровня конца 20-х годов, при этом вновь начались аресты клириков Церкви.

В первые дни войны митрополит Сергий обратился с «Посланием пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви», благословившим «всех православных на защиту священных границ нашей Родины». 26 июня в Богоявленском соборе он отслужил молебен «о даровании победы». Таким образом, началось активное участие Русской Православной Церкви в патриотической борьбе. Всего за годы войны Патриарший местоблюститель обращался к верующим с патриотическими посланиями 24 раза, поощряя к самоотверженному труду и мужественному участию в боевых операциях, поддерживая веру в победу над врагом.

Судя по отчетам органов госбезопасности, в первые месяцы войны репрессии против духовенства резко усилились, особенно против священнослужителей и мирян Истинно-Православной (Катакомбной) Церкви. Во-первых, в первые недели прошли массовые расстрелы определенных категорий заключенных в тюрьмах в тех районах, куда приближалась линия фронта, в их числе были и священнослужители. Во-вторых, по законам военного времени расстреливались верующие, призванные в армию, но отказавшиеся от присяги по религиозным убеждениям. В-третьих, арестовывались клирики и активные миряне из общин ИПЦ, обнаруженные по доносам в тылу, их отправляли либо на фронт, либо в лагеря — с огромными сроками. В-четвертых, в лагерях по законам военного времени расстреливались заключенные, отказывающиеся от работы по воскресеньям и в праздники по религиозным убеждениям.

Несомненно, трагические события первых месяцев войны вынудили власти изменить отношение к гонимой ранее Церкви и пойти на уступки, при условии ее абсолютной лояльности. С осени 1941 года аресты клириков Московской Патриархии прекратились, но это не коснулось нелегально действующих священнослужителей ИПЦ. С весны 1943 года в отчетах органов госбезопасности сообщалось о появлении многочисленных «бродячих» священников и монахов, агитирующих за подачу ходатайств об открытии храмов и организующих религиозные шествия. Оживление религиозной жизни в стране породило множество различных слухов, встревоживших власти, так что был предпринят ряд мер по ограничению влияния духовенства на население. При этом аресты клириков ИПЦ и особо активных мирян не прекращались, и, согласно отчетам органов госбезопасности, за пять лет войны, с 1941 по 1945 год, число вновь арестованных священнослужителей составило свыше 7500 человек47.

Следует учесть и то, что на оккупированных территориях произошло массовое и стихийное пробуждение религиозной жизни: воздвигались разрушенные храмы, приносилась тайно сбереженная церковная утварь и иконы, приглашались чудом выжившие священники, храмы освящались и в них проводились открытые богослужения. Сначала все это поддерживалось оккупационными властями как действия, враждебные большевикам. Но позднее были приняты меры к ограничению деятельности больших религиозных объединений, к разделению их по национальному и территориальному принципу. Не вызывает сомнения, что в случае победы гитлеровской Германии Русская Православная Церковь была бы уничтожена как носитель враждебной немцам русской национальной идеи. Это подтвердили действия оккупационной армии при отступлении: массовое разграбление и сжигание храмов, депортация священнослужителей, угон в Германию верующих.

В сентябре 1943 года, в связи с изменением хода войны после победы под Сталинградом, митрополит Сергий с двумя архиереями был вызван Сталиным в Кремль. Сразу же после этого приема группа иерархов была срочно привезена самолетами в Москву и приняла участие в Архиерейском

Следует учесть, что при аресте монашествующие часто называли только свое имя и в отчете их приписывали к сектантам. В общей цифре арестованных за 1944—1945 годы они составляли примерно половину, так что приведенная цифра арестованных за пять лет войны, при учете других конфессий (10 % католиков и униатов и 5 % мусульман), а также части сектантов, должна быть уменьшена на 20—25 %, то есть до 6000 человек.

соборе. 8 сентября митрополит Сергий был провозглашен Патриархом Московским и всея Руси, часть ограничений на церковную деятельность была снята, возобновилась деятельность духовной семинарии и академии. Инициированы эти реформы были лично Сталиным с определенными политическими целями, но затем власти вновь вернулись к прежней политике ограничений свободы Церкви и гонений на иерархов.

Особенно показательно это было в отношении верующих, принадлежащих к Истинно-Православной (Катакомбной) Церкви. В конце войны органы госбезопасности взялись за ее окончательную ликвидацию. 7 июля 1944 года Сталину было передано секретное письмо Берии: в нем говорилось, что «выявлена антисоветская сектантская организация “Истинно-православных христиан”, состоящая в основном из бывших кулаков и ранее судимых за антисоветскую деятельность», и группы этой организации имеются в Воронежской, Рязанской и Орловской областях, но что «аресты активных участников не оказали должного воздействия на членов организации, в силу существующего у них поверия: “Кто арестован и сидит в тюрьме, тот избран Богом, находится на кресте, и тому обеспечено царство небесное”»48.

Предложения Берии сводились к тому, чтобы всех участников ИПХ вместе с членами их семей переселить в Омскую, Новосибирскую области, Алтайский и Красноярский края, рассредоточив их в нескольких спецпоселениях, где они будут находиться под наблюдением НКВД. Переселение истинно-православных христиан из 87 населенных пунктов и 538 хозяйств предлагалось провести ударными темпами — в течение одного дня, 15 июля 1944 года, при этом общее число высылаемых составило 1673 человека. Предлагаемая акция НКВД получила одобрение, летом-осенью 1944 года в этих регионах страны прошли массовые аресты и выселения.

Подводя итоги взаимоотношений Церкви с властями, следует отметить, что изменения в государственной религиозной политике, произошедшие с началом войны, оказались небольшими. А в 1947 году появились и явные признаки охлаждения государственно-церковных отношений, когда стали ясны ограниченные возможности использования Патриархии на международной арене. Количество официально открытых храмов снизилось вдвое по сравнению с 1946 годом; сборы Церкви на патриотические цели, поднимающие ее авторитет, были официально прекращены; суммы налогов и обязательной подписки духовенства и прихожан на займы для восстановления народного хозяйства резко увеличены. Судя по отчетам органов госбезопасности, с 1946 по 1948 год было арестовано еще свыше 4300 клириков, в основном православных49. Несомненно, большая часть арестованных были тайными клириками ИПЦ, выявленными по доносам «добровольных помощников» 35 36 чекистов, а также повторники, то есть пастыри, недавно освободившиеся из лагерей и появившиеся на родине.

Летом 1948 года последовали дальнейшие ограничения деятельности официальной Церкви: запрещены крестные ходы и духовные концерты в храмах вне богослужений, ограничены разъезды иерархов по районам, насильственно закрыт ряд только что открытых церквей с переоборудованием их под клубы, значительно увеличились налоги. В начале 1950-х годов была взята на вооружение тактика повсеместного ограничения влияния Церкви при сохранении внешне ровных отношений. Стали активно преследоваться коммунисты и комсомольцы, совершавшие религиозные обряды. Значительно участились случаи арестов наиболее активных священников и архиереев.

* * *

Смерть Сталина вызвала глубокие перемены в жизни страны, не обошли они стороной и Русскую Православную Церковь. С одной стороны, проснулись надежды на будущее религиозное возрождение, с другой — возникли опасения ужесточения государственной политики, которые вскоре подтвердились. 7 июля 1954 года вышло Постановление «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения», в котором, по сути, предлагалось вернуться на довоенный путь «наступления на религиозные пережитки». Все это вызвало сильнейшую негативную реакцию Московской Патриархии, уже в сентябре Хрущев со своими сторонниками вынужден был отступить. А в 1955 году началось массовое освобождение духовенства из лагерей, сначала по амнистии, позднее — по реабилитации. Клирики ИПЦ также были освобождены из лагерей, но амнистии не подлежали те из них, кто был арестован после войны и приговорен к 15—25 годам за якобы «сотрудничество с оккупационными властями». И лишь немногим из общин истинноправославных христиан, высланных в конце войны из областей Черноземья в Сибирь, после многочисленных проверок удалось вернуться на родину в 1960-е годы.

1955—1957 годы для официальной Церкви стали самыми благоприятными: возобновились богослужения в закрытых ранее храмах, возросло число молящихся в церквях, продолжились хиротонии новых епископов, приумножилось количество священнослужителей, увеличился прием в духовные учебные заведения, в монастыри пришло много молодежи. Происходящие события вселили надежду на нормализацию отношений между Церковью и государством, хотя, в свете неоднократных обвинений Хрущевым в частных беседах высших иерархов в «низкопоклонстве» перед Сталиным, у них были опасения, что избавление страны от сталинизма может вызвать наступление на религию. Но относительное благополучие Церкви было непрочным, постоянно предпринимались попытки ужесточить курс антирелигиозной политики в стране, вызванные возрастающей тревогой руководства государства в связи с активизацией широких слоев традиционно верующих.

К началу 1958 года государственно-церковные отношения стали обостряться. 4 октября началась первая атака на религию как таковую. Секретным постановлением всем партийным, общественным организациям и государственным органам предписывалось развернуть широкое наступление на «религиозные пережитки». Затем с принятием постановлений против монастырей начались масштабные антицерковные акции, связанные с экономическим ограблением Церкви. Запрещалось применять в монастырях наемный труд, было сокращено количество насельников, значительно уменьшались земельные наделы; вновь вводился налог со строений и земельная рента, повышены ставки налога с земельных участков. Гонения на монастыри были не случайны, так как их духовная роль всегда была важной в России и сохранила свое значение к этому времени. Поход на монастыри набирал темпы, с января 1959 года монашество стало просто-напросто выселяться из обителей.

Тяжелый удар был нанесен и по материальной базе Патриархии, повышение налога на доход свечных мастерских коснулось каждого прихода, резко уменьшились доходы священства, оно стало буквально разоряться. Новым ударом в наступлении на Церковь стала широкая кампания закрытия церквей по всей стране и немногих духовных семинарий; чистка церковных библиотек, ограничение поступления новых изданий; прекращение паломничества к святым местам. Газеты и журналы заполонили антирелигиозные статьи. Летом 1959 года наступление на Церковь продолжилось: была запрещена благотворительная деятельность религиозных организаций; прекратилось рассмотрение ходатайств об открытии новых храмов; к ноябрю закрыты тринадцать монастырей и намечена ликвидация еще семнадцати. Резко усилилась и деятельность органов госбезопасности по сбору данных о «подрывных актах церковников». В особенности это касалось тайных клириков Истинно-Православной (Катакомбной) Церкви. В период с 1958 по 1960 год в Воронежской, Липецкой областях, Татарии и Чувашии прошли массовые аресты участников «антисоветского подполья церковников, сторонников так называемой Истинно-Православной Церкви тихоновской ориентации»50. Судебные заседания проходили открыто, с массовым привлечением активистов из местного населения, с участием общественных обвинителей и адвокатов (от которых обвиняемые чаще отказывались), тайные священнослужители приговаривались к 25 годам лагерей, а миряне — к 10 годам. В лагерях за отказы

Здесь и далее выдержки из: Дело «антисоветского подполья церковников» / Архив УФСБ Татарии. Д. 25720.

от работы их судили повторно, прибавляя новые сроки, так что многие клирики ИПЦ так и не вышли на свободу.

В январе 1960 года были приняты очередные партийные постановления37, активизирующие антирелигиозную войну на новом уровне. Местным властям предлагалось перейти к плановому сокращению церквей, монастырей, духовных учебных заведений, епархий и епархиальных центров, а также самого духовенства. 16 марта 1961 года было принято новое постановление, которое предписывало «контролировать» деятельность религиозных организаций особым комиссиям, созданным при местных органах власти, что позволило им активно вмешиваться во внутрицерковную жизнь. С явного попустительства властей хулиганствующая молодежь стала врываться в кафедральные соборы, стрелять в окна из ружей, разбивать окна камнями, проводить в религиозные праздники безобразные антирелигиозные демонстрации.

Тогда же, в марте 1961 года, руководству Патриархии была предложена «церковная реформа», суть которой заключалась в отстранении священников от руководства приходами. Роль главы общины переходила от настоятеля к приходскому совету, ему же передавалась и финансово-хозяйственная деятельность. Фактическим руководителем общины становился староста, назначаемый райисполкомом из людей часто нецерковных, иногда неверующих. Продолжалась ликвидация монастырей, монашество выдворялось из них силой; закрывались духовные учебные заведения, принудительно сокращалось число учащихся. Начались отстранения от службы неугодных иерархов, отправка их в бессрочные «отпуска», перемещения на другие кафедры, аресты и осуждения самых активных.

В апреле 1962 года было принято постановление, позволяющее на законном основании лишать родителей прав на ребенка, если он посещает храм, при этом ребенок принудительно передавался в интернат. К осени столкновение местных властей с духовенством и мирянами достигло особенного ожесточения — дошло до «боевых действий», потребовавших даже вызова воинских частей, вооруженных автоматами. Тяжелым ударом для Церкви стало и прекращение богослужений в Киево-Печерской лавре с последовавшим затем выселением монашествующих. В период с 1961 по 1964 год было арестовано и осуждено по религиозным мотивам 1234 человека, в основном это коснулось клириков и верующих, арестованных по делам ИстинноПравославной (Катакомбной) Церкви.

К середине 1964 года антирелигиозная истерия захлестнула страну. Однако осенью 1964 года, после снятия Хрущева, напряженность вокруг религиозной проблемы была смягчена рядом мер. Новое руководство страны бы-

ло вынуждено признать свое поражение. Откровенные гонения на Церковь не принесли желаемых результатов, «хрущевская» кампания явно провалилась: вместо того чтобы обратить верующих в атеистов, она загнала религиозную жизнь в подполье, привлекла симпатии людей к страданиям верующих, пробудила их интерес к ним самим и к религии, всколыхнула западную общественность.

С этого времени власти перешли к более умеренной тактике постепенного вытеснения религиозных организаций из общественной жизни страны. В 1965 году были освобождены из лагерей и ссылок многие священники официальной Церкви, но это не коснулось тайных священнослужителей и мирян ИПЦ. На них гонения продолжались с прежней жесткостью, при этом им инкриминировалось несоблюдение законодательных актов, принятых в эти годы против ИПЦ, ведь она была включена в список запрещенных религиозных организаций. Священнослужителей и мирян ИПЦ арестовывали и приговаривали к большим срокам заключения за участие в тайных богослужениях, за отсутствие у них паспортов, обвиняли их в «бродяжниче-стве»38 и «тунеядстве»39. И все-таки тайные богослужения истинноправославных христиан, тайные пострижения и посвящения продолжались во многих регионах страны. Лишь в середине 1990-х годов преследования истинно-православных христиан постепенно прекратились, однако ни одна их община так и не была официально зарегистрирована.

«О гонимой и многострадальной Церкви»


«О, Премилосердый, Всесильный и Человеколюбивейший Господи Иисусе Христе, Боже наш, Церкви Зиждителю и Хранителю!.. Воззри благосердным оком Твоим на сию Церковь люте, обуреваемую напастей бурею. Ты бо рекл еси Господи: “Созижду Церковь Мою, и врата адова не одолеют Ея!” Помяни обещание Твое неложное: “Се, Аз с вами есмь во вся дни до скончания века”. Буди с нами неотступно, буди нам милостив, молит Тя многострадальная Церковь Твоя! Укрепи нас в правоверии и любви к Тебе благодатию и любовию Твоею, заблуждающия вразуми, от-ступившия обрати, ожесточенныя умягчи. Всякое развращение и жизнь, не согласную христианскому благочестию, исправи. Сотвори, да вси свято и непорочно поживем, и тако спасительная вера укоренится и плодоносна в наших сердцах пребудет. Не отврати лица Твоего от нас не до конца гневающийся Господи! Воздаждь нам радость спасения Твоего! Всяку нужду и скорбь людей Твоих утоли, огради нас всемогущею силою Твоею от всяких напастей, гонений и озлоблений, изгнаний и заключений. Да Тобою спасаеми, достигнем пристанища Твоего небеснаго, и тамо с лики чистейших небесных сил прославим Тебя, Господа и Спасителя Нашего со Отцем и Святым Духом во веки веков, аминь»1. 40

ГЛАВАI


Истинно-православные христиане на Украине


Обзор следственных дел

О разгроме многочисленных филиалов «Всесоюзной контрреволюционной церковно-монархической организации ИПЦ», действовавших по всей Украине, достаточно подробно рассказывалось в книге «Сквозь огнь мучений и воды слез...»1. Здесь же мы хотели бы сосредоточиться на деятельности двух тайных монастырей: Киевского ставропигиального монастыря, руководимого схиигуменьей Михаилой (Щелкиной) и архимандритом Михаилом (Костю-ком), в разные периоды своей двадцатилетней истории действовавшего то открыто, то нелегально, а также тайного монастыря в Ирпени, возглавлявшегося иеромонахом Эразмом (Прокопенко).

* * *

Елисей Прокопенко родился в 1870 году в селе Буранки Черниговской губернии в крестьянской семье. Мать его была глубоко религиозна. До шестнадцати лет был пастухом в родном селе, а с 1886 года работал в имении князя Меншикова. В двадцать один год был призван на военную службу и здесь окончил фельдшерскую школу. Когда ему было двадцать четыре года, он заболел злокачественной дизентерией в тяжелой форме. Находясь при смерти, ясно услышал необыкновенный голос: «Если желаешь быть живым и здоровым, обещай после военной службы посвятить себя служению Богу и уйти в монастырь». Дав мысленно обещание, тотчас почувствовал облегчение и, к удивлению врачей, очень быстро поправился.

После госпиталя резко изменил свою жизнь — стал вегетарианцем, вел подвижническую жизнь. В конце 1896 года поступил в Киево-Печерскую 41 лавру, работал в хлебопекарне, в больнице, в просфорне и в аптеке. Стал лечить монашествующих, вылечил больные ноги схиигумена Феодосия, после духовно-нравственных собеседований старец взял Елисея к себе в келейники. После смерти старца Феодосия Елисей стал келейником иеросхимонаха Эразма, затем был переведен в Преображенскую пустынь, где стал келейником старца Елисея. В 1905 году, во время смертельной болезни, старец Елисей назначил его духовным пастырем многих своих чад. В 1912 году, прослушав цикл лекций пятого и шестого курса духовной семинарии, принял монашеский постриг с именем Эразм, затем посвящен в сан иеромонаха. Позднее митрополит Флавиан поручил ему проповедовать во всех церквях Киево-Печерской лавры и в корпусах гостиниц. В 1915 году Эразм вновь тяжело заболел, был направлен на лечение в Китаевскую богадельню и только в 1921 году вернулся в Феодосиев-ское подворье Киево-Печерской лавры. Вскоре вокруг него образовалась небольшая группа единомышленников из монашествующих и мирян42, собеседования Эразма с верующими, посещающими лавру, расширяли круг его единомышленников. Многие из них позднее вошли в общину его духовных чад43, а среди верующих Киева Эразм стал известен как «подвижник», «прозорливец» и «старец».

В 1926 году, после передачи Киево-Печерской лавры «обновленцам», иеромонах Эразм выехал с восемнадцатью верными приверженцами в поселок Ирпень под Киевом. После опубликования знаменитой Декларации митрополита Сергия (Страгородского) он не признал ее, о самой Декларации отзывался как «о прямом предательстве Церкви и православной религии» и категорически не соглашался с требованием митрополита поминать в храмах советскую власть, которая, по его убеждению, «являлась властью безбожников, проводящей усиленную антирелигиозную работу среди верующего населения». Вместе с духовенством Ольгинской, Феодосиевской и Покровской церквей, также не принявшим Декларацию, Эразм окончательно покинул Киево-Печерскую лавру44.

Иеромонах Эразм вместе с архимандритом Серафимом (Кравцовым) и двумя монахами лавры посетили в Харькове епископа Павла (Кратиров) и наместника лавры архимандрита Климентия (Жеретиенко), не признавших Сергия. Владыка Павел воодушевил иеромонаха Эразма на тайное служение. Позднее, через киевского иерея Димитрия Иванова, иеромонах Эразм с общиной соединился с архиепископом Димитрием Гдовским, возглавившим оппозиционных «иосифлян», что подтвердили на допросах монашест-

37

38

39

40

41

42

52

53

2

3

4

вующие: «Наша Ирпенская община признает всех епископов, а главное, митрополита Петра Крутицкого как местоблюстителя патриаршества, находящегося в заключении, архиепископа Димитрия Гдовского и епископа Павла Харьковского, пока они были на свободе». С тех пор Эразм стал активно направлять монахинь по городам и селам с проповедями о том, что советская власть — это власть антихриста, и призывать верующих не вступать «в богопротивные коллективы, где православными забывается Церковь Святая и не соблюдается пост». Монахини собирались с верующими по хатам, читали псалмы и Евангелие, рассказывали об иеромонахе Эразме и его общине, собирая пожертвования для монастыря.

Вернувшись в поселок Ирпень, иеромонах Эразм поселился в доме Игнатия и Ульянии Перепелицы45. Там под его руководством и с участием священника Мартирия (Слободяника) стали проводиться тайные богослужения в присутствии монашествующих, находящихся на нелегальном положении, а также мирян, его духовных чад из Ирпени, Киева и области. Монахов он объединил в «братства», а монахинь — в «сестричества», назначил там старших духовников-«светильников», и по всем вопросам насельники обращались к ним, а старшие духовники решали все возникающие проблемы с самим иеромонахом Эразмом. Монахи работали в лесничестве или на торфоразработках, монахини занимались рукоделием и продажей по селам предметов религиозного культа46. Свой заработок все передавали руководству, на эти средства покупались дома47, в которых расселялись прибывающие из разных мест «духовные сыновья и дочери» Эразма, приобретались одежда и продукты питания.

Летом 1932 года монахини совершили большую поездку по тем городам и селам Украины, где были созданы новые «братства» и «сестричества», собрав там много продуктов, вещей и денег для монастыря. Очевидно, появление чужих людей привлекло внимание местных властей. В ноябре 1932 года

5

6

в Ирпени были арестованы 24 насельника монастыря48 во главе с самим отцом Эразмом49. На допросах арестованные утверждали, что «обновленцев» и «сергиан» не признают, как «нарушителей церковных правил и догматов». 22 августа 1933 года они были приговорены: к 3 годам лагерей — 7 человек50 51, к 3 годам ссылки условно — Эразм (Прокопенко) и пять монахинь11.

Монастырь тем не менее продолжал свою деятельность. Еще перед Рождеством оставшиеся на свободе руководители «братств» собрались в Киеве на совещание, в течение трех ночей обсуждали, что делать дальше, затем было решено разослать монахинь по регионам для продолжения работы по укреплению веры.

А в конце августа 1933 года иеромонах Эразм (Прокопенко) был освобожден и вернулся в Ирпень. Сначала он скрывался, потом с большой осторожностью стал совершать тайные богослужения, изредка принимая преданных людей. Монахини продолжали изготовлять крестики, иконки, одеяла и покрывала, ходить по селам и продавать их, а полученные деньги вносить в общую кассу. По указанию Эразма в Ирпени были куплены новые дома для размещения насельников. Община постепенно разрасталась, к ней присоединялись оставшиеся на свободе истинно-православные христиане из других общин52. С 1937 года в тайных богослужениях вместе с Эразмом стал участвовать иерей Александр Бакалинский53, не признававший официальную Церковь как «не имеющую истинной благодати».

К началу войны община в Ирпени насчитывала около 30 монашествующих54 и большую группу мирян. Сам Эразм с пятью монашествующими пе-

8

9

10

11

12

13

ребрался в Киев и с началом немецкой оккупации стал открыто проводить богослужения по домам и в Киеве, и в Ирпени15. С 1944 года, после возвращения Красной армии и установления советской власти, в общине иеромонаха Эразма по праздничным и воскресным дням стали проводить тайные богослужения священники-нелегалы: Яков Маслов16 — в Ирпени и Владимир Андреев17 — в Киеве18. В начале 1945 года иеромонах Эразм (Прокопенко) вошел в духовное общение с представителями Московской Патриархии, решив вступить в Киево-Печерскую лавру простым монахом, в октябре он уже присоединился к Патриаршей Церкви. Многие его единомышленники сурово осудили этот поступок, от Эразма отвернулся его духовник, архимандрит Климентий (Жеретиенко). Правда, это «предательство» не изменило дальнейшей судьбы Эразма.

С 4 по 20 марта 1945 года были арестованы Александр Бакалинский и Яков Москвит, иеромонах Эразм (Прокопенко), монахини Ульяния (Перепелица) и Матрена Гордиенко, как «участники нелегально существующей антисоветской церковно-монархической группировки ИПЦ». 29 июня арестованным было предъявлено «Обвинительное заключение» 19 . 29—30 июля 1946 года на закрытом судебном заседании были приговорены: Александр Бакалинский20 — к расстрелу, Яков Москвит и Эразм (Прокопенко)21 — к 10 годам лагерей, Ульяния (Перепелица) и Матрена Гордиенко — к 5 годам лагерей. После подачи всеми осужденными кассационных жалоб и просьб о помиловании дело было возвращено на доследование. 6 июня 1947 года

15

16

17

18

19

20

В Киев тогда же вернулся архимандрит Климентий (Жеретиенко), 79 лет. Он хотел при поддержке архиепископа Серафима Берлинского, влиятельного у немцев, получить сан епископа и вернуть себе наместничество в Киево-Печерской лавре. Но оккупационные власти разрешили ему лишь открыть церковь в пригороде Киева и открыто проводить там богослужения.

Москвит-Москаленко Яков. До 1944 года был в юрисдикции Московской Патриархии, служил в Белополье под Казатином. После возвращения Красной армии оставил приход и перешел на нелегальное положение, скрываясь в Ирпени в доме Екатерины Саенко и у своих единомышленников в Ворзеле и Белополье.

В период немецкой оккупации был настоятелем церкви в Черкассах, перед отступлением немцев стал служить в пригороде Киева.

Свои проповеди он заканчивал словами, что самым главным в нынешнее время является «сохранение чистоты Русской Православной Соборной Церкви».

В нем говорилось, что они, проживая нелегально, «систематически участвовали в тайных богослужениях, во время которых среди сторонников ИПЦ распространяли антисоветскую агитацию, проповедуя скорую гибель советской власти и установление в России монаршего строя во главе с царем».

Александр Бакалинский обвинялся и в том, что во время проповеди в Белополье огласил профашистское воззвание епископа Леонтия, в котором население призывалось выезжать добровольно на работу в Германию.

Согласно показаниям «свидетеля», иеромонах Эразм встречал немцев как «освободителей» — «с молитвой и поклонами».

Александру Бакалинскому расстрел заменили на 10 лет лагерей, остальным участникам приговор оставили без изменения.

* * *

Уникальную историю Киевского ставропигиального55 монастыря, изобилующую резкими поворотами и подчас почти детективными подробностями, без сомнения следует начинать с рассказа о духовной руководительнице монастыря, схиигуменье Михаиле (Щелкиной), а также об архимандрите Михаиле (Костюке), возглавлявшем обитель вплоть до ее разгрома в 1943—1944 годах.

С марта 1917 года, после смерти известного старца, иеромонаха Алексия (Шепелева)56, общепризнанным духовным авторитетом киевлян стала его духовная дочь, схиигуменья Михаила (Щелкина)57, к которой и перешла его многочисленная паства. Елизавета Федоровна Щелкина родилась в 1862 году в селе Вяжи бывшего Ново-Васильевского уезда Тульской области в семье крестьянина. В раннем возрасте, оставшись сиротой, была взята на воспитание иереем Петром Кедровым из села Игумново. В семнадцать лет Елизавета поступила послушницей в Антолептовский монастырь под Двинском. Игуменьей была направлена на учебу в земскую фельдшерскоакушерскую школу в Ровно и по окончании школы вернулась в обитель, работала помощницей, затем заведующей монастырской больницей. В 1889 году Елизавета пострижена в мантию с именем Мария. В 1900 году в составе русской экспедиционной армии как медицинский работник выезжала в Китай, а в 1904—1905 годах участвовала в Русско-японской войне.

После возвращения стала игуменьей Антолептовского монастыря, а в 1906 году с группой из десяти монахинь прибыла в Киев и разместилась в Феодосиевском подворье Киево-Печерской лавры. В 1917 году приняла схиму с именем Михаилы. 24 октября 1924 года именным указом патриарха Тихона Киево-Печерской лавре была предоставлена ставропигия при непосредственном подчинении в дальнейших действиях самому патриарху. Этот указ распространялся также на Феодосиевское и Воскресенское подворья, которыми управляла схиигуменья Михаила (Щелкина). 30 октября 1924 года по указанию епископа Макария (Кармазина), управляющего Киевской епархией, монастырь на основе Феодосиевского и Воскресенского подворий стал именоваться Киевским ставропигиальным монастырем.

22

23

С установлением власти большевиков схиигуменья Михаила (Щелки-на) отказалась признать богоборческую власть. Своим приверженцам она постоянно доказывала «неизбежность ее гибели и возвращения в России царской власти», так что чекисты заслуженно считали ее «ярой монархисткой». Возможно, что известность самой Михаилы и деятельность насельников ее тайного монастыря не приобрели бы такого размаха на Украине, если бы с середины 1920-х годов главным помощником схиигуменьи не стал Михаил (Костюк). Архимандрит Михаил, в миру Александр Васильевич Костюк, родился в 1892 году в Киеве в семье рабочего-железнодорожника. В 1904 году окончил министерскую школу и в 1908 году — Киевскую военнофельдшерскую школу. В 1909 году сдал экзамен об окончании кадетского корпуса генерала графа Муравьева-Амурского в Хабаровске. В 1910 году поступил в университет в Благовещенске, в 1914 году мобилизован в армию с четвертого курса. После ранения вернулся в Киев, работал в госпитале и одновременно учился на медицинском факультете Киевского университета, окончив его в 1918 году. Работая в больнице Киево-Печерской лавры, познакомился с схиигуменьей Михаилой, и это знакомство изменило жизнь молодого доктора. В 1919 году Костюк поступил на богословский факультет Петроградской духовной академии. До 1921 года находился в послушании у схиигуменьи Михаилы, исполняя канцелярские обязанности и другие ее поручения. 6 августа 1922 года в Киево-Слупском Николаевском монастыре рукоположен во иерея. 6 декабря назначен настоятелем Свято-Успенского кафедрального собора в Смеле. В 1923 году пробыл в Киево-Слупском Николаевском монастыре и Киево-Печерской лавре, 26 октября пострижен в мантию с именем Михаил. 5 октября 1924 года именным указом патриарха Тихона отец Михаил назначен священноархи-мандритом Киево-Печерской лавры «с правом ношения панагии, дикирия и

25

трикирия» .

После закрытия властями монастырей в Киеве и с началом массовых арестов монашествующих, по указанию схиигуменьи Михаилы, насельники монастыря рассредоточились по частным домам в Киеве и пригородах. Сама игуменья поселилась с пятью монахинями в селе Борщаговка под Киевом, здесь архимандрит Михаил и стал проводить тайные богослужения. 23 ноября 1925 года он был арестован, через три дня освобожден и сразу же выехал из села. Больше года миссионерствовал по городам и селам, в феврале 1926 года вновь был арестован в селе Княжьем под Елизаветградом, через

Все вышеперечисленное — признаки епископа, но точных данных об архиерействе архимандрита Михаила нет, его последователи не знали об этом, хотя в 1940 году при обыске были изъяты принадлежавшие владыке Михаилу архиерейские облачения. Схимонах Епифаний (Чернов) писал о Михаиле (Костюке): «Однако трудно сказать, не был ли этот старец в сущности тайным епископом Катакомбной Церкви? К тому есть некоторые основания».

одиннадцать дней освобожден и по вызову схиигуменьи Михаилы вернулся в село Борщаговка. Здесь в тайном монастыре архимандрит Михаил стал

служить, исповедовать, причащать и исполнять другие требы. По воспоми-

*—* 26

наниям монашества, служил он архиерейским чином , а пострижения и рукоположения проводил лишь среди особо доверенных лиц.

После выхода знаменитой Декларации схиигуменья Михаила и архимандрит Михаил отказались признавать местоблюстительские полномочия митрополита Сергия. Архимандрит Михаил открыто заявил своим приверженцам: «Все существующие церкви в России и на Украине являются учреждениями НКВД, а митрополит Сергий — приверженец большевиков и исполняет все приказы Москвы». В ноябре 1927 года в сельсовет пришел донос о тайных молитвенных собраниях в доме, где жила схиигуменья Михаила с доверенными лицами. Монашествующие с руководителями были задержаны милицией, после допроса освобождены с требованием немедленно выехать из села. Схиигуменья Михаила с несколькими монахинями поселилась в доме сестер Лупандиных, будущих монахинь, в Киеве, архимандрит Михаил — у монахини Пелагеи (Ивахненко)58, остальные — по домам в Киеве и Ирпени. С этого времени, по указанию схиигуменьи, монахини стали проповедовать по городам и селам Украины59, собирая пожертвования и привлекая в монастырь новых лиц60. Архимандрит Михаил продолжал тайно служить литургию по домам насельников монастыря, исповедовать и причащать, но большую часть времени миссионерствовал. Вместе с верными монахинями он разъезжал по селам и деревням, проводил в домах верующих тайные богослужения, рассказывал о схиигуменье Михаиле и постригал в мантию ее почитателей. Летом 1927 и весной 1928 года отец Михаил дважды арестовывался и в заключении провел почти три месяца.

В декабре 1929 года схиигуменья с архимандритом Михаилом и группой монахинь были арестованы в селе Михайловка Херсонской области. Их освободили через четыре месяца, но, хотя отсутствие прямых доказательств тайной деятельности и спасло всех задержанных от более серьезных испытаний, архимандрит Михаил, очевидно, сделал для себя серьезные выводы. Он понимал, что в нынешней ситуации сохранить подпольный монастырь старыми методами невозможно, ведь проживание в городе неработающих монахинь вызывает подозрение у большинства окружающих. Да и связи их со старой интеллигенцией и церковниками Киева были известны в городе, так что скрываться в таких домах было опасно. Насельники монастыря должны были работать на заводах и фабриках, чтобы их окружением стала рабочая среда.

К декабрю 1930 года, по указанию архимандрита Михаила, монахи и монахини, живущие в Киеве и Ирпени, оформились на предприятия и в государственные учреждения, вступили даже в профсоюзы, чтобы создать для окружающих «видимость светского образа жизни». Для этой же цели архимандрит Михаил предложил большой группе послушников и монахов из сел Киевской и других областей перебраться в Киев и Ирпень и оформиться рабочими на заводы, фабрики и железную дорогу, что вскоре и было выполнено. Все работающие должны были ежемесячно передавать в монастырскую кассу «десятину»61, хотя в дальнейшем большинство, как правило, передавало до 2/3 своего заработка. На эти средства руководством тайного монастыря было куплено пятнадцать частных домов. Там поселились члены общины, которая постепенно разрасталась, приобреталась также церковная утварь, имущество для монастыря, продукты и одежда для насельников. Архимандрит Михаил проводил богослужение в том доме, в котором временно останавливался, в молитвах строго придерживался церковных канонов и правил, затем переодевался в гражданскую одежду, прятал бороду под пальто и переходил в следующий дом.

В 1938 году молодые монахини тайного монастыря архимандрита Михаила стали официально регистрироваться в «браках» с молодыми монахами, что позволяло прописывать новых членов общины. Эти «браки» были фиктивными, на что схиигуменья Михаила дала благословение. Монахини преклонных лет входили в такие «семьи» на правах близких родственников, были на их иждивении, при этом они передавали молодым «супругам» опыт традиционной монашеской жизни. В эти же «семьи» верующие из провинции передавали на воспитание своих малолетних детей, чтобы те были воспитаны в истинной православной вере. Детей прописывали в дома как младших «братьев» или «сестер», «племянников» или «племянниц». Такие «семьи» и стали основой тайного монастыря. Правда, монахов в общине было значительно меньше, чем монахинь, поэтому наиболее надежные мужчины были «женаты» дважды или трижды по разным паспортам.

По такому же принципу в городках и селах Киевской, Кировоградской, Полтавской, Сумской, Черкасской, Черниговской и Донецкой областей были созданы небольшие монашеские общины. Архимандрит Михаил во время частых поездок по провинции посещал эти общины и руководил ими либо передавал указания руководителям общин при посещении теми Киева. В селе Зайцево Донецкой области существовала большая община во главе со схиигуменьей Серафимой, в ней было более ста монахинь, в основном из бывшего женского монастыря, разгромленного боль-

26

27

28 29

30

шевиками62 63. Раз в году в Киев оттуда привозились продукты и часть средств от доходов общины. Схиигуменье Михаиле помогала и игуменья Васили-ско-Златоустовского женского монастыря , ежегодно она отчисляла десять процентов от своих доходов для передачи Михаиле, и до 1938 года в Киев привозились подарки и деньги.

В города и села Киевской и других областей для сбора пожертвований и проповедования истины о «великих старцах», сохраняющих Истинно-Православную Церковь, направлялись монашествующие64 с просфорами, святой водой, портретами схиигуменьи Михаилы, как «святой, чудотворной, прозорливой, чистосердечной и всевидящей», и фотографиями архимандрита, распространяемыми среди верующих как «благословения батюшки Михаила». К массовым кампаниям советского правительства отношение схиигуменьи Михаилы было непреклонным, коллективизацию она воспринимала как «полное действие антихриста», и ее монахини-проповедницы убеждали верующих не вступать в колхозы — это «нашествие антихриста на землю», к тому же — полное рабство.

К паспортизации отношение руководителей монастыря было неоднозначным, но ради сохранения монастыря архимандрит Михаил, сам имевший несколько паспортов на разные фамилии, благословил монашествующих брать паспорта, правда, при оформлении документа предлагал сообщать властям неправильные сведения о дате и месте рождения, адресе проживания и т. д. В настоящие паспорта часто переклеивали фотографии совсем других людей, чтобы при аресте чекистам было труднее идентифицировать личность65. Впрочем, часть монахинь отказалась получать паспорта категорически, и некоторые схимницы вели активную агитацию против принятия паспортов как «печати антихриста». До середины 1939 года активная деятельность тайного монастыря продолжалась практически без провалов благодаря помощи многих преданных последователей схиигуменьи Михаилы, работавших в различных советских учре-

31

32

33

ждениях; они заранее предупреждали архимандрита Михаила о готовящихся арестах.

* * *

Ситуация резко изменилась, когда 24 июня35 1939 года скончалась схи-игуменья Михаила. Эта смерть не только стала настоящим потрясением для всей общины — она явилась событием, настоятельно потребовавшим особых, исключительных действий, невзирая на возможные последствия.

Похороны схиигуменьи архимандрит Михаил решил провести очень торжественно и с размахом. Три дня во дворе дома, где долгие годы Михаила проживала тайно, шло прощание с телом36. По указанию архимандрита монах Петр (Савицкий)37 изготовил фальшивое «разрешение от правительства»38, красиво оформленное позолоченными буквами, — его несли перед гробом, обернутым в полотенце. Во время похорон от дома до кладбища двигалась многолюдная траурная процессия, впереди шла большая группа детей дошкольного возраста и молодежи. В церемонии участвовали священники-нелегалы, открыто пел монашеский хор. Архимандрит Михаил заранее заказал более двухсот фотопортретов Михаилы, они распространялись среди присутствующих во время шествия и на кладбище. После похорон схиигуменьи Михаилы в домах тайного монастыря в течение месяца проводились ежедневные литургии и панихиды, а на ее могиле верующим и нищим раздавались портреты Михаилы, продукты и деньги как «подарки от матушки».

Демонстративно многолюдные похороны схиигуменьи Михаилы и последующее массовое паломничество к ее могиле стали для властей полной неожиданностью, с точки зрения органов госбезопасности, они «приняли

35

36

37

По старому стилю.

Когда окружающие в недоумении спрашивали, почему ее так долго не хоронят, распорядительница похорон монахиня Елизавета отвечала, что умершая является «матерью Молотова, которому послана телеграмма, и ожидается его приезд в Киев, поэтому задерживается погребение умершей».

Монах Петр, в миру Савицкий Павел Петрович, родился в 1914 в селе Ярошевка Талалаев-ского уезда Черниговской губ. В 1932 — пострижен в мантию с именем Петр. В 1932 — арестован в Талалаевском районе по обвинению в подделке документов. В 1933 — приговорен к 2 годам концлагеря и отправлен в трудовую колонию. В 1933 — бежал, тайно проживал у родных в селе Ярошевка, с января 1934 — скрывался в Киеве, в марте выехал в Костромскую область, работал столяром. В декабре 1935 — арестован, в начале 1936 — приговорен к 5 годам ИТЛ и отправлен в колонию. В 1937 — освобожден досрочно, вернулся в Кострому, работал художником в кинотеатре. В мае 1940 — прибыл в Киев, вступил в тайный монастырь, писал иконы.

В нем разрешалось «похоронить Романчу Елизавету Федоровну по старым христианским обрядам» (один из паспортов схиигуменьи был на фамилию Романча).

характер антисоветской демонстрации». После двухмесячной слежки за насельниками монастыря в ночь с 14 на 15 августа, когда на очередное поминовение схиигуменьи собралось около тридцати человек, в дом нагрянули чекисты и арестовали всех присутствующих. Массовые аресты монашествующих и верующих продолжались в Киеве в течение трех дней66.

Поначалу следствию удалось выяснить немногое, большинство арестованных отказывались в чем-либо признаваться67. Монахини не признавали свой «брак» фиктивным, монахи утверждали, что их «семьи» настоящие, чтобы у властей не было основания для передачи купленных ими домов в пользу государства68. 20 августа 1939 года монахиням Анастасии, Клавдии, Марии (Лупандиным) и монаху Николаю (Силияну) было предъявлено обвинение как «руководителям ячеек антисоветской церковно-монархической группы, которые возглавили похоронное шествие и организовали последующие массовые собрания под видом поминовений схииг. Михаилы».

Допросы продолжались. В ноябре-декабре 1939 года были арестованы новые насельники монастыря. У многих из арестованных при обысках были изъяты старинные книги, иконы, золотые и серебряные церковные предметы69, а также переписка схиигуменьи Михаилы. Наконец, 27—28 января 1940 года на судебных заседаниях арестованным было предъявлено обвинение как «участникам антисоветской церковно-монархической организации, состоявшей из сторонников крайне правой ИстинноПравославной Церкви»70.

39

40

41

42

Архимандрит Михаил во время похорон схиигуменьи Михаилы шел возле гроба, открыто участвуя в торжественном погребении, чем привлек к себе внимание. К вечеру по доносу он был задержан милицией, но документов при нем не было, а он назвался древним монахом. К ночи его отпустили, и Михаил спрятался на одной из тайных квартир, но в сентябре вновь был задержан. Архимандриту Михаилу удалось убедить милиционеров в своей невиновности, вскоре он был освобожден и в тот же день выехал в село Зай-цево Донецкой области к своим духовным чадам. В течение четырех месяцев он скрывался там, а в начале февраля 1940 года перебрался в Черниговскую область, постоянно меняя места проживания по разным селам.

Архимандрит Михаил (Костюк) и еще пятьдесят монашествующих, названных некоторыми из арестованных и свидетелей во время следствия, были объявлены во всесоюзный розыск, и дело их было выделено в особое производство. А в конце февраля 1940 года монахиня Варвара Ищенко, приговоренная к условному сроку, была освобождена из тюрьмы, но за ней, как «приманкой», было установлено постоянное наблюдение. В конце марта она была вновь арестована вместе с тремя насельниками монастыря, бывшими в розыске44. При обыске в ее доме были обнаружены замурованные в печи вещи, принадлежащие монастырю45. После четырех месяцев допросов и очных ставок, 27 июля 1940 года, арестованные были приговорены к 3—6 годам лагерей.

* * *

К маю 1940 года отец Михаил вернулся в Киев, приняв на себя руководство тайным монастырем. До начала войны аресты насельников монастыря в Киеве и по всей Украине продолжались, но архимандрит Михаил так и не был задержан. В 1941 году он перебрался в Ирпень и поселился в монастырском доме. Там проводил тайные богослужения по домам и посвятил в диакона, а затем во иерея своего помощника, монаха Петра Савицкого. К годовщине смерти схиигуменьи Михаилы архимандрит написал акафист «Святой Михаиле» и прочитал его на торжественном богослужении. Рукописные копии этого акафиста стали распространяться монахинями среди верующих по городам и селам, так же как и текст молитвы, обращенной к схиигуменье. Рассказы о чудесных исцелениях на могиле Михаилы передавались из уст в уста, и паломничество на Байковое кладбище расширялось . 71

44

45

46

Уже с начала 1940 года архимандрит Михаил не сомневался в приближении войны, которая воспринималась им как «освободительная от безбожного рабства большевиков» и как «Богом данный шанс освободиться от ига богоборческой власти». Молодых членов общины он призывал отказываться от призыва в армию, задавая им вопрос: «За кого же вы будете воевать? За своих мучителей, что ли?» В начале 1941 года архимандрит Михаил был в сильном волнении после ареста нескольких насельников с фальшивыми документами и последующего за ним обыска на квартире братьев Савицких. К счастью, печатей, спрятанных в тайнике, обнаружить не удалось, и братья остались на свободе. Весной того же года архимандриту Михаилу была передана старинная икона, на ней был изображен святой архистратиг Михаил, сидящий на коне, поражающий копьем кого-то, но именно это место на иконе было сильно повреждено. По просьбе архимандрита Михаила иеромонах Петр дописал икону так, что архистратиг Михаил стал поражать человекоподобного сатану с лицом Сталина72 73. Обновленная икона была спрятана и ждала своего часа.

С первых же дней немецкой оккупации Киева архимандрит Михаил из Ирпени вернулся в столицу Украины. В доме на Садовой улице, где раньше проходили тайные богослужения, он освятил престол в честь Всех Святых, и с этого времени там стали служить открыто, а икона Архистратига Михаила была помещена в покоях архимандрита. При немцах на Украине легально действовали две Украинские Православные Церкви, но управляющим Киевской епархией оккупационные власти официально признали епископа Пантел еимона (Рудыка). Архимандриту Михаилу для легализации и официального служения нужно было подтвердить свое право на священство от епископа Пантелеимона, а это было невозможно, так как первая и единственная их встреча закончилась скандалом . Богослужения в домашней церкви Всех Святых проходили пока без разрешения немцев, но монастырь ему удалось официально зарегистрировать у оккупационных властей в декабре 1941 года74.

Большим желанием архимандрита Михаила было почтить память старца Алексия из Голосеевской пустыни, духовного наставника схиигуменьи Михаилы. В октябре 1942 года монахиня Анна, прихожанка церкви на Байковом кладбище, по просьбе Михаила обратилась к епископу Пантелеимону с заявлением, в котором просила разрешения на открытие монастыря в Голосеев-

47

48

ском лесу, разгромленного большевиками75. На этом заявлении епископ Пантелеймон написал «Благословляю» и поставил свою подпись. Когда же монахиня Анна обратилась к оккупационным властям за разрешением, те ответили отказом. Тогда монах Петр скопировал резолюцию Пантелеимона и его подпись, но уже на заявлении с просьбой об официальном открытии церкви Всех Святых. Это заявление с требуемыми документами76 было передано оккупационным властям, и вскоре разрешение было получено.

С этого времени протоиерей Петр Каменецкий, настоятель храма на Байковом кладбище, стал исполнять обязанности духовника монастыря, протоиерей Иоанн Пустотин, второй священник того же храма, стал секретарем Михаила, а богослужения в церкви Всех Святых проводились соборно, несколькими священниками и двумя диаконами77, и по монастырскому чину78. На службах всегда читался акафист матушке Михаиле и обязательно поминался царь Николай II. Богослужения в церкви Всех Святых привлекали все больше верующих, среди них были представители технической и творческой интеллигенции, профессура, увеличился поток верующих из провинции, привлеченных распространявшимися слухами об архимандрите Михаиле как «исцелителе» и «святом старце». Приходили эмигранты и русские воины, служившие в немецкой армии.

В конце каждой службы собирались пожертвования на монастырь — деньги и продукты, с каждым днем их собиралось все больше. Церковь не могла уже вмещать такого количества желающих, возможно, тогда и возникла у архимандрита Михаила идея строительства целого монастырского комплекса с вместительным храмом. Однако на это требовалось официальное разрешение как церковных, так и оккупационных властей. На согласие епископа Пантелеимона рассчитывать было нельзя, поэтому в феврале 1943 года на его имя было составлено коллективное заявление от жителей трех поселков под Киевом79: поскольку в этих поселках храмы были закрыты или разрушены большевиками, жители просили разрешения на открытие у них храма. Епископ, не разобравшись, дал разрешение. Эта резолюция снова была подделана и заявление на строительство храма с «подписью» епископа было передано

55

оккупационным властям, которые вскоре дали свое согласие .

50

51

52

53

54

55

За год известность архимандрита Михаила среди верующих настолько возросла, что это вызвало сильнейшую ненависть епископа Пантелеимона. В марте 1943 года в гестапо пришел донос, в котором сообщалось, что Михаил коммунист и партизан, имеет брата-коммуниста, занимающего в Москве высокий пост, и что в монастыре укрываются партизаны. В домах монастыря немцы провели три обыска, никого не нашли, однако сам Михаил был арестован и лишь после долгого разбирательства освобожден. Причем владыке Михаилу пришлось оставить заявление, в котором он обязался при появлении партизан поставить в известность оккупационные власти — это позднее станет основанием для обвинения архимандрита в сотрудничестве с немцами 80 81.

В мае 1943 года под руководством инженера Александра Вербицкого началось строительство нового храма. По указанию архимандрита Михаила к работе было привлечено почти все трудоспособное монашество, вместе с ними работала молодежь, освобожденная от отправки в Германию приказом оккупационных властей, а также добровольные помощники. Строительный материал привозился на стройку на подводах, кирпичи доставляли на двух немецких автомашинах, выделенных властями. Большинство монахинь имели послушание — собирать пожертвования, продукты и деньги на строящийся храм по деревням и селам.

В сентябре 1943 года по Киеву начали распространяться слухи о сдаче Харькова и предстоящей эвакуации оккупационных властей. И хотя храм еще не был достроен, но 4 ноября, в день праздника Казанской иконы Божьей Матери, в нем торжественно прошло первое богослужение.

Крах монастыря надвигался вместе с приближением Красной армии — и архимандрит Михаил это понимал. И, предвидя бессудные расстрелы в первые дни после возвращения советской власти, он заранее готовил тайные убежища и до последнего дня делал все, чтобы спасти своих приверженцев и помощников среди верующих, отправляя самых активных и известных или на запад с немцами, или в далекие села. Церковную утварь и имущество монастыря по ночам прятали в подготовленные тайники под храмом, во дворе и на огороде были закопаны овощи и продукты82.

56

57

Сам отец Михаил не ушел с немцами, хотя почитатели и духовные дети уговаривали его. Очевидно, представлял дальнейшую участь своей паствы и решил разделить ее, готовя себя к мученичеству. А возможно, и питал какие-то надежды, поскольку сделал попытку официально зарегистрировать монастырь. По его указанию, монахиня Анна передала в исполком заявление с приложенным к нему списком на сто насельников монастыря, причем данные на лиц были во многом сфальсифицированы: рядовых монахов для убедительности записали священниками, монашеский стаж многим увеличили, молодым мужчинам и женщинам59 прибавили возраст. Все это было сделано для убеждения властей, что в монастыре в основном старики60. 30 декабря 1943 года во время богослужения в новом храме архимандрит Михаил был арестован вместе с двадцатью монашествующими, принимавшими участие в службе61.

Оставшиеся на свободе насельники монастыря пытались помочь арестованным, искали возможные пути освобождения архимандрита Михаила. Например, передать информацию о том, что Михаил во время оккупации прятал в подвале церкви Всех Святых крещеных еврейских детей и раскаявшихся коммунистов, спасал также молодых парней от угона в Германию. В ночь с 8 на 9 января были арестованы следующие девять насельников62, и среди них братья Савицкие, Евгений и Павел. В ночь с 12 на 13 января были задержаны еще пять насельников63, и среди них иерей Иоанн Пустотин, служивший на Байковом кладбище64. В «Постановлении на арест» арестованные обвинялись как «участники церковно-монархической организации». Следствие проводилось жестко, с обвиняемыми особо не церемонились и постоянно избивали. «Добровольные помощники» среди арестованных дали подробные сведения о тайной деятельности монастыря, так что приговоры для каждого участника были заранее расписаны. В начале июля 1944 года арестованным было предъявлено «Обвинительное заключение». 29 июля 1944 года они были приговорены: 5 человек65 — к 8 годам лагерей, 14 человек66 — к 5 годам лагерей и Андрющенко А. А. — к 5 годам ссылки.

59

60

61

62

63

64

В Киеве ходили слухи о возможном призыве в Красную армию не только мужчин, но и девушек и молодых женщин.

Скрывался также социальный состав монашествующих, бывших дворян, кулаков, служителей культа, и не указывались их прошлые судимости.

Среди них: А. И. Вишневский, А. Г. Ворона, В. А. Жила, С. М. Кащенко, О. П. Носач, У. И. Плужник, Н. Е. Попова-Мюллер, В. Г. Руденко, И. И. Руденко, П. П. Савицкий.

А. А. Андрушенко, Е. А. Андрушенко, В. И. Брайко, А. Г. Ключник, Д. И. Мироненко, П. К. Романча, Е. П. Савицкий, П. П. Савицкий, М. И. Хижняченко.

П. Г. Ивахненко, А. В. Маринин, И. С. Пустотин, С. Ф. Снигирь, Н. Т. Шурда. Священника Иоанна обвинили в том, что он «предал немцам священника Вишнякова, бывшего настоятеля церкви на Байковом кладбище, являвшегося перед войной секретным сотрудником органов НКВД».

Е. А. Андрушенко, В. И. Брайко, А. В. Маринин, П. К. Романча, А. И. Салыга.

* * *

Архимандрит Михаил сначала дал о себе ложные данные по одному из фальшивых паспортов. Родственники его, которых сразу же допросили, пытались представить его душевнобольным и фантазером с манией величия. Но откровенные и аргументированные ответы Михаила на вопросы следствия не оставляли никаких шансов на признание его душевнобольным. Во время следствия его жестоко избивали, о чем позднее рассказали выжившие монахи. На допросах он заявил, что «принадлежит к Древне-Соборной Православной Кафолической Епископской Церкви» как прямой последователь и духовный сын схиигуменьи Михаилы, что богослужения в монастыре совершались по монастырскому уставу. Он подтвердил также, что поминовение императора Николая II во время богослужений делалось им сознательно, так как он по убеждениям монархист и не признает советскую власть как отрицающую Господа и преследующую верующих. Однако отрицал, что является тайным епископом, о чем дал показания кто-то из монахов. Виновным признал себя лишь в том, что, как руководитель тайного Киевского ставропигиального монастыря, на протяжении многих лет лично проводил активную монархическую работу против советской власти83. 25 ноября 1944 года Михаил Костюк был приговорен к расстрелу с конфискацией личного имущества, и 21 декабря приговор был приведен в исполнение.

Священник Павел Савицкий на следствии признал «изготовление антисоветской иконы» и подделку паспортов и справок, подписав эти обвинения. Но отрицал, что является священником, и архимандрит Михаил, надеясь спасти его, подтвердил, что Павел — просто монах. 25 ноября 1944 года Павел Савицкий был приговорен к 10 годам лагерей и отправлен в Степной лагерь. Новые аресты насельников тайного монастыря продолжались вплоть до 1953 года.

* * *

После смерти Сталина, в период 1955—1956 годов, началось постепенное возвращение в Киев и Ирпень выживших насельников Киевского ставропигиального монастыря. В середине 1990-х годов удалось узнать о дальнейшей судьбе некоторых из них.

66

Сестры Анастасия и Клавдия Лупандины были отправлены в Амурлаг, позднее переведены в Карлаг, откуда в 1950 году освобождены и высланы в Новосибирскую область. 16 апреля 1956 года освобождены из ссылки и вернулись в Ирпень. Их мать, Мария Петровна Лупандина, была отправлена в Карлаг и 22 сентября 1943 года скончалась там от пеллагры.

Монахиня Сергия, в миру Мироненко Дарья Ивановна, была отправлена на 5 лет в Карлаг. В 1949 году была освобождена и после ссылки вернулась в Киев. Работала в учреждении и постоянно следила за могилой схиигуменьи Михаилы (Щелкиной), ежедневно зажигая там лампадку. В начале 60-х годов купила домик в поселке Ирпень и оборудовала там домашнюю церковь. В середине 60-х к ней присоединились освободившаяся из Карлага монахиня Мелхи-седека, в миру Улита Ивановна Плужник, а в конце 1960-х — и монахиня Улита Савон, отбывавшая срок в Воркутлаге. Три монахини жили, соблюдая все правила монашеской жизни. В 1985 году скончалась Улита Плужник, в 1991 году — Улита Савон. 16 мая 2000 года скончалась и монахиня Сергия.

Монахиня Варвара Ищенко была отправлена на 3 года в Краслаг. 21 мая 1943 года была освобождена и перешла на нелегальное положение. В начале 1950-х годов вернулась в Киев, но с началом массовых арестов скрылась из города. Была объявлена во всесоюзный розыск, 3 августа 1951 года розыск в ее отношении был отменен. После 1956 года проживала в Киеве и 19 декабря 1986 года скончалась.

Монахиня Варвара Брайко была отправлена в лагерь, где погибла.

Иеромонах Петр, в миру Павел Петрович Савицкий, был отправлен в Карлаг. В 1956 году был освобожден и вернулся в село Ярошевка Киевской области. В 1960-х годах был арестован, приговорен к 3 годам лагерей и отправлен в Днепропетровскую колонию. После освобождения вернулся в село Ярошевка, где в начале 1976 года вновь был арестован. 17 марта приговорен к 3 годам лагерей и отправлен в Дубравлаг. 16 октября 1978 года освобожден из лагеря, вернулся в Ирпень. В августе 1996 года скончался.

Евгений Петрович Савицкий был отправлен на 5 лет в Карлаг, откуда в 1949 году был освобожден и отправлен в ссылку. В 1953 году освобожден из ссылки и поселился в Алма-Ате, потом переехал на юг Казахстана. В 1956 году вернулся в Киев, позднее переехал в Ирпень, где 3 ноября 2004 года скончался. Его подробные воспоминания записаны и представлены в книге.

Их мать, Савицкая Параскева Игнатьевна, была отправлена на 8 лет в Ухтинские лагеря. В 1956 году была освобождена из лагеря и вернулась в Ирпень, где в 1966 году скончалась.

Алексей Игнатьевич Вишневский после приговора был вывезен через полгода на пересыльный пункт для отправки на фронт. Через две недели, как шахтер, был отправлен в лагерь под Сталино (Донбасс), где работал на шахте. В 1945 году освобожден из лагеря, остался работать на шахте вольнонаемным, а позднее переехал в Ирпень. Его подробные воспоминания записаны и представлены в книге.

Из воспоминаний Алексея Вишневского 1

Родился я десятого октября восемнадцатого года в селе Ярошев-ка бывшего Талалаевского района Черниговской области. В двенадцать лет остался без отца, «замордовал» отца Сталин. Нас раскулачили, забрали хату, после мать и четыре сестры ходили по квартирам. Семья наша была верующей. В Ярошевке верующие собирались в хатах, молились целую ночь, потом отдыхали и опять молились. Только под утро расходились по домам, когда еще темно было, по одному уходили, осторожно, чтобы никто не увидел. Меры предосторожности соблюдались, окна в домах, когда молились, обычно ставнями закрывались.

В селе нашем бывали проповедники Евлампия2 и Константин3, рассказывали об отце Михаиле и матушке Михаиле как о «святых людях». Приезжала из Киева и Епистимия4, тоже рассказывала много,

5

потом давала имена верующим, так становились монашествующими . В то время батюшка Михаил скрывался, мог в дом прийти, чтоб переночевать, и вдруг среди ночи собирался и уходил. А тут — милиция сразу, а здесь уже никого нет. И когда шел по селу, бороду всегда прятал под воротник, чтоб не видно было, что священник идет.

В тридцать шестом я был призван в армию, отслужил, затем работал в Донбассе. В начале войны был отправлен на фронт и под Харь-

1

2

3

4

Рассказ записан 3 апреля 2001 года в поселке Ирпень.

Осадчая Устиния Пудовна, родилась в 1885 в селе Ребедайловка Каменского уезда Елизавет-градской губ. в крестьянской семье. Получила начальное образование. До 1929 — занималась сельским хозяйством, затем переехала в поселок Совки под Киевом, работала уборщицей на фабрике. Пострижена в мантию с именем Евлампия. Вступила в тайный ставропигиальный монастырь, связная и активная проповедница. 26 марта 1940 — арестована, 27 июля приговорена к 6 годам ИТЛ с поражением в правах на 3 года и отправлена в лагерь.

Прокопенко Константин Васильевич. Монах-проповедник. Проживал в селе Прусы. Мироненко Епистимия Ивановна. Монахиня, провела двадцать лет в Матреновско-Чигиринском монастыре. Приняла схиму с именем Димитрия. Активная проповедница тайного Киевского ставропигиального монастыря. В 1943 — с началом массовых арестов монашества скрылась, в 1945 — объявлена во всесоюзный розыск.

В монашескую общину села Ярошевка входили монахини Варвара Биленко, Евдокия Биленко, сестры Анастасия Кащенко, Анна Кащенко, Варвара Кащенко и монахи Иван Кащенко, Степан Кащенко, Михаил Коваленко, Федор Липницкий, Николай Лобода, Роман Наливайко. В конце 1940-х годов они, очевидно, были арестованы и отправлены в лагеря.

ковом попал в плен. Находился в лагере за колючей проволокой в нечеловеческих условиях, потом переводчик за мою одежду помог мне устроиться на кухню. Оттуда попал на склады железнодорожной станции, кормили там немцы хорошо, на работу и с работы водили под конвоем. Потом перевели нас в Харьков, начал я писать письма матери и оставлять их на дорогах так, чтоб не видел конвой.

Каким-то образом письмо мое к матери дошло, и мать с сестрой приехали в Харьков, но, к сожалению, не взяли никаких документов. Так что домой меня не отпустили. При наступлении Красной армии на Харьков немцы всех нас, военнопленных, стали свозить в тюрьму на Холодную гору, а через неделю погнали нас, плохо одетых, пешком по снегу на Полтаву. Шли колонной, охранял нас конвой с собаками, и упавших заключенных добивали на месте. Мы с другом Андреем84 решили бежать. Договорились с полицаем, и он помог нам бежать за десять ножей, которые я стащил в бытность своей работы на складе.

Долго мы добирались до дому, голодали, по три дня иногда не ели, шли по дорогам и читали Иисусову молитву. Пришли в село Ярошевка, там еще немцы были. Пошли работать в колхоз, организованный оккупационными властями. А мой брат, как бывший раскулаченный, пошел при немцах работать полицаем, он-то и стал посылать нас в район на прописку. Мы отказались, знали ведь, кто приходил на прописку, того немцы забирали на работу в Германию. Сестра моя шла к батюшке Михаилу85 в Киев, я и попросил ее узнать, можно ли мне прийти к нему. Батюшка Михаил разрешил, в Киев к нему пошло нас пять человек. Пришли мы на Садовую улицу, нас пригласили сесть. Открылись двери, и к нам вышел батюшка Михаил. И я глазам своим не поверил: «Боже! Как будто Спаситель идет!» Потом я спрашивал у остальных, как они увидели его, они ответили, что обыкно-венно86. На следующий день пошли мы в церковь, пел я там с Еписти-мией, у нее очень хороший голос был, и я хорошо пел. На второй день пришли мы в церковь, батюшка Михаил сначала сразу всех исповедал, хотя он и так знал все наши грехи, он прозорливец был. А потом он причастил нас всех.

В Киеве у батюшки много знакомых было, вечером приходили к батюшке на Садовую, ужинали, потом говорили ему: «Благословите, батюшка!» Он: «Бог благословит, детка! Тебе надо туда идти». И так каждому, кому куда идти. А утром вставали, умывались, молитву «От-че наш» читали — и сразу к батюшке. И он каждый день исповедовал, причащал и благословлял нас перед выходом на работу. На службе батюшка наставнических проповедей не читал, не так-то легко ему было вести службу, как кажется. И на исповеди потом он ничего не выяснял, чтоб болтовни не было, бывало, он о твоем грехе сам говорил за тебя. Приходил и говорил о грехах и обращался ко всем: «Ты знаешь, что это твой грех». Но не обращался лично к тебе, а ты уже понимал, что это ты сделал. И мы не боялись батюшки, но все-таки что-то тревожило в нем. Ведь если у человека есть благодать, она видна сразу. А я лично видел батюшку как Спасителя с ореолом. Да так все блестело, что смотреть нельзя было, все светилось на нем, как золото.

Домашняя церковь на Садовой улице маленькая была, это обычная хатка, под железом. А народу собиралось так много, во дворе стояли, бывало, и батюшку не видно было. В церкви был свой хор, пели монахини Епистимия, Варвара87 и Улита Плужник88 89. Ими командовала Варвара, монашка старая, она потом погибла в лагере. На службы много народу приходило, были и те, кто не был в монастыре, их даже больше было. Бывало, что на службу и артисты приходили11, один артист так хорошо пел. Я лично пел не на каждой службе, меня вызывали петь только тогда, когда «Верую» пели, на службе я был не нужен. А как пелась «Верую», батюшка меня вызывал, за мной на работу приходили, я все бросал и шел в церковь, а после возвращался назад, ведь работа же. А после службы была трапеза. Когда на столе все было готово, батюшка приходил, мы «Отче наш» пели, он благословлял и уходил к себе. С нами за стол никогда не садился.

Что мы ели? Это же война была, так что ели то, что сестры мои и другие молодые девушки приносили, собирая милостыню в разных областях, потом пешком шли до Киева и на себе несли фасоль и разную крупу. Попробуй-ка на себе летом, в самую жару, нести все это на плечах аж до Киева! Ничем ведь не довезешь, а надо ведь, у них, бедных, все плечи облезали. Потом они готовили все это, нас кормили и сами ели.

Потом батюшка начал церковь строить, чтобы мы целыми днями заняты были, чтоб некогда голову было поднять. Мы так нарабатывались, что сил ни на что не было, сразу ложились спать. Церковь мы хорошо строили, но немножко ее не достроили, но все равно на праздник Казанской Божьей Матери уже служили там первую службу. Батюшка очень готовился к этой службе, говорил: «Деточки, мы строим церковь для себя, чтобы была у нас церковь на небе».

Тогда же по просьбе батюшки в здании новой церкви мы сделали несколько тайников. По всей длине церкви был построен огромный подвал, разгороженный пополам, именно там и были сделаны тайники. Выполнили их следующим образом: как только была закончена стена в первом подвале, мы сразу же параллельно ей построили вторую стену, и в ней была сделана лестница для входа в подвал; этот тайник между стенами был перегорожен в середине. Во втором подвале точно так же был сделан тайник, но вход в него был сделан из алтаря. Вторые стены в обоих подвалах были замурованы до потолка так, чтобы не было заметно, что там сделаны тайники.

Перед приходом красных батюшка ходил к матушке Михаиле на кладбище, но никто не знал — он ночью ходил. Я иду на работу, только светает, смотрю, какой-то человек навстречу мне идет и как будто знакомый. Он пальто так застегнул, что осталась только маленькая бородка. Если б кто встретил, подумал, что профессор какой-то или ученый. А когда ближе подошел — батюшка. Я сразу упал в ноги, говорю: «Благословите». Он: «Бог благословит, детка. Иди, ты опаздываешь». Это он выходил с кладбища, а я его здесь встретил. Значит, где он был? Я через Байковое кладбище ходил на работу, где могила матушки Михаилы была, значит, ходил он ночью, долго молился и просил матушкиной помощи.

Потом батюшка вызвал меня и сказал: «Будешь спать на чердаке, иди туда и спи». Там сено было, хорошо спалось. Красные приближались, и мы стали бояться, что нас на фронт пошлют. Стали думать. Потом обратился я: «Батюшка, благословите. Мы выкопаем яму под столом в саду и втащим туда койки. Сверху прикроем лагами и мусор насыплем. Никто не подумает, что там несколько человек прячется». Батюшка сказал: «Бог благословит, детка. Делай». В доме на Садовой улице, в саду, верстак стоял, так мы глубокую яму рядом с ним выкопали, землю всю разнесли по огороду, чтоб не видно было. Мы же молодые были, яму хорошую выкопали, поверху набросали разного барахла, мусор, железо разбросали, чтоб незаметно было, что там убежище есть. Сделали так, чтобы туда можно было спрятать человек двадцать, правда лежать там было можно не всем сразу.

С лопатой я был хорошо знаком, работал раньше в шахте, так что там же в огороде закопал муку, крупу, овощи — все наши запасы. Батюшка также благословил убрать все из церкви, в стенах подвала церкви были заранее оставлены ниши, туда и спрятали мы иконы, книги, облачение батюшки, заложили кирпичом и заделали так, чтоб незаметно было. Делали это по ночам, чтобы никто не видел. Батюшка уже знал, что скоро немцев погонят и красные вернутся. Одна тетка из села приехала и спросила его: «Батюшка, простите, скажите, кто будет у нас — Сталин или Гитлер?» А батюшка шил, поднял голову, посмотрел на нее и сказал: «Не будет ни того, ни другого». И ушел. А эта тетка потом в рассказах своих прибавила, дескать, батюшка сказал, что царь будет. Так и пошло. А батюшка-то не сказывал, что будет царь... Батюшка говорил нам, что антихрист, который придет, будет вдвое хуже того, что был до войны. И еще он говорил, что если он скроется, то его никогда не найдут.

Потом вернулись в Киев красные. Как-то шли мы из церкви, все парни, я впереди шел как вожак. Батюшка вышел, встретил нас, я поклонился до земли: «Благословите, батюшка». Он: «Бог благословит. Ты пойдешь на фронт». Я ему: «Благословите, батюшка. Не пойду я за Сталина воевать». Он тогда: «Бог благословит, пойдешь со мной». С меня началось это «со мной», и так всем сказал, кроме последнего, Николая. Тот сказал: «Пойду на фронт. Благословите, батюшка». Онто на фронте не был, думал, что плохо будет с батюшкой, придется работать много, решил попробовать, как там на фронте. Батюшка сказал: «Бог благословит». И на следующий день его забрали в армию, а мы остались.

Вечерами батюшка служил в церкви, а там столько шпионов от красных уже было. Они сразу заслали их, то вдруг набожная баба пришла, а то какой-то чужой в хоре запел. И никто не догадывался, что это «сексоты». В декабре сорок третьего утром была служба, как обычно, а вечером батюшка скрылся. И никто не знал, куда исчез он. И только одна монахиня Варвара, он ей доверял, знала, где батюшка. Вот она и пришла туда и сказала ему, что люди сошлись и ждут его. Батюшка сказал: «Если весь народ меня просит, то я пойду».

Пришел он в храм, отслужил службу. Мы должны были идти ночевать, стояли и ждали, думали, может, батюшка что-то спросит. А тут понаехало полно военных машин, милиция. А я стоял и думал: «Батюшка сказал, что пойдешь со мной, так куда же я пойду? Я же ничего церковного не знаю, куда я пойду?» И оказалось, что я остался здесь один, никого уже из монашества не было. Они сразу к батюшке подошли, долго там были, потом вывели и посадили в легковую машину90. Нас же посадили в грузовую крытую машину и отвезли в тюрьму91.

В тюрьме этой уголовников не было, я уже прошел эти тюрьмы и холодную92, знаю эти тюрьмы и что там делается. Кто не был там, тому дико: раздевают догола, обыскивают, протирают твою одежду, чтобы иголку найти. Бросили меня одного в камеру, бетон вокруг, я был плохо одет, холодно, руки замерзли совсем. Я туда, сюда, в кармане коробку спичек нашел, подумал: как же они обыскивали, ведь коробка спичек не иголка? Зажег спичку, грею руки, а надзиратель закричал: «Ты что делаешь?» Сразу прибежал, замок открыл — и меня в карцер. А там только стоять можно было, холодина страшная, еще большая, чем в камере, а сверху вода капает. И капли по тебе бьют, и от них никуда не увернешься. Вот попал! Сколько я ни проходил раньше, а такого еще не было. В тюрьму ведь только попадешь, и тебя «лупят» как сидорову козу.

Я вам скажу, как я увидел батюшку в тюрьме. Однажды вели меня на допрос, шел я, руки назад, смотреть можно только вниз, не оглядываясь по сторонам. А там другой ход пересекался с нашим коридором, увидел, четыре человека несли на носилках тело. Глянул я туда и увидел батюшку, его лицо, и кровь сквозь простыню проступила. Я это своими глазами видел, одно мгновение. Оглянуться я не посмел, сзади ведь конвоир шел. Я только заметил, что пронесли его, а конвоир мне: «К стенке!» Но я уже увидел его. Господь ведь сказал в Евангелии: «Что бы ни делали, оно выйдет на чистую воду. Все скрытое станет явным»93. Если бы мне не нужно было, то я его не увидел бы, а тут сам Господь показал мне. Ведь я каждый день в тюрьме молился за батюшку!

На допросах я дурачком прикидывался и все отрицал. Как-то привели меня на допрос, следователь что-то спросил, потом отклонил занавеску и показал на икону, где архистратиг Михаил закалывает Сталина. Спросил: «Ты такую вещь у него видел? Где она была? И кто ее рисовал?» Я ответил, что не видел никогда. Следователь удивился: «Да как же ты не видел, ты там жил». Ему уже все было известно, многих он забрал и допросил, а они про меня уже рассказали. Но я был убежден, что ничего не надо говорить, тогда ничего тебе не будет. И я твердил, что, дескать, я рабочим на стройке был и меня к батюшке не допускали, так что ничего не видел и не слышал. Он как «влупит» — сразу падаешь. Из-за стола встает, ходит около тебя и спрашивает, а в руке у него вот такая связка ключей, и кричит: «Признавайся. Не выйдешь отсюда, я тебя удавлю». Вот и все, что он тебе говорит. И не смотрит на тебя, и опять: «Признавайся, кто рисовал икону». Я опять: «Не видел».

Так нужно еще придумать, как же это ты не видел. Он доказывал свое, а я ему свое должен доказать, что не мог видеть. Я твердил, что не мог видеть, потому что был простым рабочим, а не служителем церкви, поэтому не ходил к батюшке и не видел, какие у него там иконы, потому что простому рабочему не разрешалось ходить к нему и спрашивать, кто и что нарисовал. Таких прав у нас не было, и все. Следователь мне одно твердит, а я ему свое. Бил, конечно, кричал, но так ничего и не выпытал. А тогда за что судить будет? Потом на очной ставке с Порфирием, высоким таким стариком, встретился. Мы с ним вместе все закапывали, и он меня в своих показаниях назвал, что я с ним был. Следователь прижал его, он и стал говорить что не следует. А нельзя говорить и втягивать другого, тот следующего — так все и втянутся. А я говорил, что был один и ничего не знал.

Полгода меня истязали, били и голодом мучили. Давали на обед суп из картошки неочищенной, порубленной лопатою, там только очистки эти плавают да вот такой кусочек хлеба. Попил ты эту воду, съел крошку этого хлеба, и можно несколько суток прожить. А если ты изголодался за месяц, что это дало тебе, ты же голодный. И все спрашивали одно и то же, и так каждый день. А ведь это и ему надоело. Это ж только антихрист придумает, что с тобой сделать, так что против него — только молитва. Потом стали кормить, потому что когда долго сидишь, тогда уже нечего и спрашивать. Но как? Вот вызвали меня на допрос, а у следователя на столе селедка лежит, тут же электрическая плитка включена, и варится картошка. Введут тебя, и он говорит: «Садись, товарищ Вишневский». Уже товарищ, у них ведь там ничего не поймешь, как в театре. Следователь другой, теперь «добрый»: «Ну, признавайся. Видишь, сколько у тебя было следователей, как часто они менялись? Сколько было этих бандитов-следователей у тебя? А теперь я пришел, я тебя выпущу, только ты признайся».

Я уже забыл, что говорили про батюшку и про иконы. Теперь он спрашивал, как я в плен попал, что брат требовал от меня пойти на прописку, а я не пошел и попал к батюшке, что церковь начали строить. А тут сидишь голодный и смотришь на еду... Потом он разрешил мне есть, так я сразу же селедок штуки три врубил да картошку ту всю съел, пока не отобрал. А он теперь воды тебе не дает... А без воды еще хуже, чем без еды — умирает человек. И он твердит одно: «Признавайся. Сразу дам воды, и будешь пить». Вот так разными способами и выжимали, что им надо. А я опять твердил, что про батюшку ничего не знаю, не был у него, потому что я парень деревенский и неграмотный.

Однажды вызвал меня следователь и сказал: «Иди собирай свои “лахмутки” и поезжай на пересыльный пункт. В армию пойдешь». Машиной отвезли на пересыльный пункт в Киеве, там ждали отправки на фронт. А я отпросился с пересыльного пункта, сказал, что недалеко живет моя знакомая бабушка, я ее проведать хочу и покушать у нее. Отпустили меня, вышел я в город, пришел к ней и рассказал про батюшку. Так все наши и узнали. Через две недели вызвал меня начальник пересыльного пункта и сказал: «Вишневский, ты не пойдешь на фронт. Ты поедешь в Донбасс, нам уголь нужен, а ты шахтер». И вот меня и еще нескольких отправили в Сталино, в Донбасс, и с нами проводник был, чтоб мы не разбежались. А куда бежать? Поймают, еще больше дадут. Проводник у нас был хороший, с нами один бывший полицай ехал, у него сало и хлеб в торбе были. Проводник сказал нам: «Вы ходите где хотите, гуляйте».

Думаю, что нечего мне на судьбу обижаться, рад я был. Это ведь сам батюшка Михаил меня из тюрьмы выпустил. Потом прибыли мы в лагерь в Сталино, находились там за колючей проволокой, из лагеря под конвоем нас водили на работу в шахту, потом назад. Так продолжалось два года. Однажды проснулись, двери бараков открыты, а конвоиров нет. Но я остался работать на шахте вольнонаемным, денег заработал, потом приехал в Ирпень. Дом построил, женился, дети родились. Потом вернулся Павел Савицкий. У меня дома есть его работы: портреты-иконы отца Михаила и матушки Михаилы, мой портрет и жены.

Конечно, все у нас сейчас было бы по-другому, если бы батюшку Михаила не позвали служить в церковь, когда он уже спрятался. И он не пошел бы туда, хотя уже знал, что его арестуют. Батюшка похоронен в Бабьем яру, но как узнать, где его могилка? Мне как-то снилось, что на его могилке какие-то цветы выросли, дескать, по этим цветам я смогу найти. Но я же не пошел никуда, да и не сказал никому об этом, потому что боялся, что скажут — уже и сон видел, и придумал такое. Не поверили бы...

Из воспоминаний Ксении Кравченко94

Во время Гражданской войны перед самым моим рождением отец попал в плен. В доме оставались свекровь, мама и старший брат, и на Пасху в избу вошел монах и сказал маме и свекрови: «Подайте рушник на жертву в лавру». Свекровь попросила монаха: «Отец, помолись, чтобы сын мой пришел с войны. Невестка так молода». Мама подала монаху рушник, а он ей и сказал: «Это ты подаешь дорожку для своего чада». Когда он ушел, свекровь спросила ее: «Разве сын мой тебе чадо?»

Когда я родилась в двадцать первом году, то мама моя молилась до слез, чтобы Бог дал и девочка ее не попала бы в мирскую жизнь, а ушла бы в монастырь. Тогда мама жила в таком божественном страхе, что даже пищи лишней не ела, чтоб ее дети не стали жадными. Родители мои были очень религиозны, постоянно ходили в церковь, отец на клиросе пел и апостола читал. Когда отец брал нас с собой в церковь, то вел нас с сестрой Леной на хоры. В то время в церкви у меня такая радость была, в пении и в иконах мне так много открывалось, что описать не могу. Будто я не на земле, а на небе! Мне казалось, что я могу навсегда остаться в церкви.

Я не была похожа на своих родных, мою маму даже спрашивали: «Это твоя девочка?» И мама отвечала: «Да, моя». Но как только мама брала меня куда-то, я сразу же убегала от нее и ходила по чужим рукам. Мама даже обижалась, куда ни пойдет со мной, уже около нее меня нет. Однажды маме приснился сон, будто Божья Матерь взяла меня от нее и сказала: «Это не твой ребенок». И в тот же день на вечерне в церкви мама потеряла меня. Долго, волнуясь, все меня искали, хотя у мамы на душе было спокойно. Эту ночь я ночевала в церкви, а утром староста пришел в храм и видит — по церкви ходит маленькая девочка, показывает на иконы и говорит: «Диду! Цяця!» Тогда и передали родителям, что дочь их в церкви (все это я узнала только перед смертью мамы, всю жизнь она скрывала это от меня).

Тетю Машу, сестру отца моего, хотели посватать двадцать человек, но она не решилась. Пришла к отцу Ионе и просила у него благословения на монастырскую жизнь. А тот сказал ей: «Живи в миру, выполняй монастырское послушание и будешь выше монахини». Через тетю Машу и упала на меня Божья искра, так осталась она у меня на всю жизнь. Прошло время. Я стала ходить в школу, а в этом же доме жил священник. Около школы была церковь, но ее уже закрыли. Это меня так расстраивало, что каждый раз, проходя мимо, я переживала до слез. Наука мне в голову совсем не шла, и отец был недоволен, что я плохо учусь.

Я стала тогда молиться, чтоб Господь не пустил меня в мирскую жизнь. Этой мечтой я делилась с тетей Машей, и она уговорила меня, чтобы я несла пост. В постные дни я ела всухомятку, но делала это скрытно от родных, лишь тетя Маша знала это. Как-то легла голодной, а ночью мне приснился странный сон. Утром я рассказала маме про свой пост, сказала, что буду теперь постничать постоянно и что мне во сне открылась благодать. Мама стала молиться: «Прости меня, Господи, что мое чадо несло пост, а я и отец не знали».

Отец был против моего поста, говорил, что раз я учусь, то могу не поститься. Но я их не слушала, поддерживал меня в этом только старший брат Леня, сказав маме: «Ну, что ж, мама, может, Оксанка так хочет, как тетя Маша. Пусть так все и идет. Я ее в обиду не дам». Он покупал всякие подарки и всегда привозил мне больше одежды и

6

7

8

12

13

14

много лент. Но это была одежда, с которой надо жить в миру, и я молилась до слез: «Господи, отвергни меня от мирской жизни». Я ее совсем не понимала и боялась ее. В то время я больше встречалась со старухами, я очень любила разговаривать с ними о Боге и религии. Я любила и бедных детей, и как только родные уходили из дому, я приводила их и угощала. Мама была недовольна этим, она боялась, чтобы нас не обокрали.

Когда в тридцать третьем году был голод, то любой строительный материал можно было задешево купить. Дедушка купил тогда лес, и отец мой с двумя братьями построили за месяц хату, за ней во дворе построили сарайчик и стали там жить. Пришел сороковой год, у родных начались неприятности, и весной сорок первого они решили перебираться в Киев. Дом в деревне снесли и перевезли в город на участок, где началось строительство. Все остались пока в селе, а я жила в городе во времянке, чтобы присматривать за материалом. Летом родные перебрались в Киев, мама так не хотела из села уезжать, но отец настоял, да и батюшка Михаил был здесь, а мама сильно верила в Бога и молилась.

В войну мама осталась вдовой, работала дворником и очень мучилась. Я жила с мамой, сестрой и братом Володей, а старшая сестра была отправлена на работу в Германию. Потом я тяжело заболела, перед Пасхой мне должны были делать операцию, родные очень переживали, особенно мама Оля. А я не боялась, потому что хотела умереть девочкой, мечтала, как умру, меня похоронят в веночке и я сразу попаду к Богу. Душа моя была спокойна, так мне все нравилось. Мама тоже говорила: «Как хорошо, если умирает девочка и ее хоронят, а ангелы небесные поют: “Деву, деву несут”». Я ободряла и веселила всех больных. Операцию мне сделали, я осталась жива17. А когда вернулась домой, то мама сказала: «Ох, как я плакала из-за тебя на Пасху. Девочки играют, тебя нет, а сестра твоя Лена надела твой веночек и ленты. А мне так досадно было».

Я сказала маме, что теперь моя жизнь духовная будет. И стала я ездить по храмам и монастырям, ставила цветы и свечи у икон Спасителя, Божьей Матери и Святителя Николая. А родные мои дали обет, что если я исцелюсь совсем, то там, где исцелюсь, должна обет дать — стать монахиней. Полюбила я ходить в церковь на Байковом кладбище, как-то подошла к могилке матушки Михаилы, а там монашки бы- 95

ли — Улита18 и Пелагея96. Бабка Пелагея проповедовала, что эта могилка матушки Михаилы исцеляет болящих. Я стала плакать, она спросила: «Почему ты, детка, плачешь?» Я ответила, что больна, мне сделали операцию, но мне все время больно.

Бабка Пелагея помазала мою рану елеем, и в том месте, где она коснулась, я почувствовала, что вроде там похолодело, вроде к телу коснулась благодать. Я даже не могу описать, что в это время со мной было. Когда сходила с лестницы назад, то никаких болей не чувствовала. На другой день я пришла на могилку и принесла хлеб и сало, чтобы монашек угостить. Даю им, а они мне: «Мы, детка, сало не едим». Бабка Пелагея спросила меня, как я себя чувствую, и я ответила, что хорошо. Тогда она сказала: «Теперь ты держись одного. Здесь, в этой могилке, вся святыня: и Иерусалим, и лавра. Ни в какую церковь не ходи и не причащайся. И скрывай все от родных, ничего, детка, они через тебя все спасутся. Если тебя матушка Михаила исцелила, то для дел Божьих, и этим ваш род весь будет спасен. Я вижу, что у тебя уже нет того воспаления, как было». Возвращалась я домой, и душа моя уже не была дома.

К матушке на могилку я так и ходила. Обычно скажу маме, что пойду в комнатах убираться, а там окно в комнате открою, вылезу через него и бегу на могилку поклониться. Потом бегом домой, чтоб мама не узнала. В окно опять влезу и выйду к маме на кухню, и ничего ей не говорю. Богом мне послана была Улита Савон20, познакомились мы с ней поближе, по ночам мы молились и клали по очереди поклоны в ограде могилы матушки Михаилы, пока одна отдыхала, другая клала. В обитель сначала я пришла красиво одетая, а крестьянские послушницы жили тогда очень бедно, и им так чудно было все на мне. Потом стала я ходить в обитель уже бедно одетая.

В военное время я часто ходила из города менять вещи на продукты в село Безрадычи. И стала я там проповедовать за матушку Михаилу 97 98

18

19

и за ее духовного сына, батюшку Михаила. Когда приходила домой и приносила все, что наменяла, то скрывала все в своем сердце. В обители была монахиня Лиза21, которая несла послушание, и я попросила ее передать мою просьбу отцу Михаилу, чтобы меня приняли в монастырь. Лиза сказала мне, что отец Михаил передал: «Пусть молится и просит матушку Михаилу. И пусть эта девочка мне что-нибудь напишет». Я стала писать. Потом решила совсем из дома уйти, и мама очень обиделась, когда я сказала, что не вернусь домой, останусь в обители. А батюшка Михаил сказал мне: «Деточка, молись за родных».

Потом меня хотели забрать на работы в Германию, и я тайком ушла из дома, скрывалась в селах Безрадычи и Козын. Немецкая полиция пришла к родным, спросили, где их дочка, а родные и сами не знали, где я. А отец Михаил узнал, что там горе, и послал к родным старика, чтобы он рассказал им обо мне, дескать, шел со мной, а меня забрали на сбор урожая. Дворничиха была свидетелем этого разговора, и полиция отстала от родных. Из дома я ушла в одном платье, и то оно еле-еле держалось. Возле Козына река разлилась, и я ходила туда стирать свое старенькое платье, там же сушила его, потом одевалась и шла куда надо. Когда верующие узнали, что я ушла от родных, мне стали помогать, дали одежду и все, что надо.

Отец Михаил передал Лизе, чтобы я пришла, и сказал: «Эта девочка уже благословенная». Лиза дала мне одеться в свою одежду, и я пошла на благословение. А это было на Спас22. Отец Михаил долго молился, потом вышел, подошел ко мне, прижал мою головку к груди и сказал всем: «Вот теперь у нас есть девочка Ксения. Чистая девочка. Милостыня — это огонь, искупление всех грехов. И собирать ее может только чистота». И благословил меня на послушание — собирать милостыню по селам. А мама Михаила явилась во сне и сказала: «Будь, детка, милостива, милосердна, бодра и весела в душе. Тогда я тебя с собой заберу».

Мы в то время строили собор. А в военное время голод был, и люди по сорок душ шли сюда и несли хлеб на благословение батюшки. Мне было предложено помогать верующим на постройке собора, а я была очень послушна. Люди приходили пешком в Киев, я грела воду, 99 96

21

мыла им ноги, варила ужин и кормила их. Потом они шли к батюшке Михаилу на благословение, и он их на стройку отправлял. Там служба была, потом делали обеды для всех людей, кто был на службе. И из города шли беззащитные голодные старухи, чтобы здесь пообедать, — такое горькое военное время. И было так, что пища варилась почти без соли, а людям все было вкусно. Открылась сильная благодать...

И продукты нам посылались чудесами и молитвами батюшки Михаила. Некоторые люди все понимали и давали великие жертвы, и люди, которые жертвовали все для владыки, они исцелялись. Обычно мы ходили по селам с Улитой, из Киева шли по дороге, подходили к селу Безрадычи всегда лесом. Сначала заходили в крайнюю хату к бабе Матрене. Она давала нам покушать и попить, а еду эту приносили ей баба Феодосия и баба Дуня, у нее дочку угнали в Германию. А баба Дуня так хотела, чтоб дочка попала в монастырь к нам. Потом шли к Марии Макаровне, благодетельнице матушки Михаилы, ее отец, мать и братья носили нам еду больше всех. Там же была и благодетельница, которая пожертвовала на строительство собора корову, а рядом, в поселке Григорьевка, семья Параскевы пожертвовала в монастырь телку.

Однажды ночью шли мы с Улитой, встретил нас полицай, спросил: «Кто идет?» Я Улите сказала, чтобы она свои документы показала, у нее были какие-то бумаги, а ему сказала: «Мне надо отойти. Ясно, по какой причине?» А тот: «Делай все на месте». Но, на мое счастье, Улита рассыпала свои бумаги, я этим воспользовалась. Когда он нагнулся, я убежала. В поселке мы с Улитой соединились и пошли ночевать туда, где жили наши благодетели. Так что белым днем ходить по селам было опасно. Как-то зимой шли днем по берегу реки, глядим, а за нами староста идет. Он знал, что мы должны зайти в поселок к людям. Тогда мы прямо в лес пошли, по грудь в снегу брели, но обошли этот поселок, а потом вернулись назад и огородами прямо к хате благодетельницы нашей. Потом уж ходили только вечером или рано-рано утром. Даже ранней весной ходили, когда вдоль берега лед проваливался, вымокали сильно, а ведь надо идти.

А то как-то встретили в Безрадычах старосту, он спросил, куда идем. Я сказала, что к родным в Подгорцы. Староста спросил: «Вы знаете, что сейчас молодежь забирают в Германию?» И хотел отправить нас в комендатуру. Но я вырвалась из рук, и убежала, а Улиту он забрал. В сельсовете составил акт и сказал ей: «Вы проповедуете за монастырь и собираете милостыню». Вызвал нашу знакомую Марию

Макаровну, и она стала просить его, чтоб отпустил он Улиту. А тот потребовал от Улиты: «Отрекись, как Петр от Иисуса Христа». Та заплакала, но молчала. Тогда староста отправил ее с полицаем в комендатуру. А полицай был родичем Марии Макаровны, как отъехал с Улитой от сельсовета, заехал в проулок и приказал: «Беги скорей, и чтобы никто тебя не увидел. И больше не попадайся нам»...

Еще раз я как-то шла в Мироновку, там ждала меня одна хорошая старуха. Она любила меня, всегда угощала и в дорогу много давала, сын ее когда-то в церкви старостой был. Иду я по дороге, а с яра бегут хлопцы с палками за мною. Я остановилась и протянула им угощение, сказала: «Кушайте». Они палки выронили, стоят как оглушенные. Когда вышла я на гору, они закричали: «До Мироновки двенадцать километров». Пришла в село, рассказала старухе про хлопцев, а она испугалась: «Хорошо, дочка, что тебя Господь охранил. Ведь монашку из другого монастыря они поймали да с ног свалили для насмешки, хоть и немолодая она была».

Людей на стройке много было, а чем кормить их? Со мной как-то было так: я прибыла из села с продуктами, а отец Михаил, оказывается, наказал встречать меня крестным ходом. Мне потом повариха сказала, что я так удачно с продуктами приехала, ведь последняя крупа пошла на завтрак, а на обед и ужин уже ничего не было. Не из чего было варить обед, а ведь на стройке работало вместе с монахами еще двадцать чужих. Мы каждый день еду варили в котле на пять ведер, и так три раза каждый день. В то время немецкая полиция забирала у крестьян коров в Германию, а мы их потихоньку крали, за что было великое гонение. За нами гонялись и староста, и полицаи. Конечно, очень сложно было.

Как-то пошли мы со старухой Варварой в Жуляны, там благодетельница Ефросинья обещала дать много картошки. Зашли сначала к бабке Ксении, потом по другим хатам, где нам понемногу давали муки. Собрали целый воз, напекли там же хлеб с картошкой, которой там много пожертвовали. И бабка Ксения пожертвовала лошадь зятя, на которой мы все отвезли: хлеб, картошку и даже иконы. Внучка бабы Ксении, пятилетняя Лида, сидела наверху воза и держала икону Спасителя. Когда мы приехали в монастырь, отец Михаил увидел и обратился к девочке: «Деточка, как много ты всего привезла. Дайте ей мешок хлеба за это». Но зять отказался брать, сказал: «Мне важно, чтоб Господь моих детей не оставил». Он погиб потом на войне, и дети остались без отца. А отец Михаил рассказал нам, что в Жулянах много благодати иеромонаха Алексия. Он дал людям много чудес, предсказаний и помощи, и при жизни старца верующие приходили в Голосеевскую пустынь за его благословением и получали великое облегчение для души...

И мы в то время несли в монастыре такое послушание: терли картошку, которую возил на волах по пять мешков отец Екатерины, потом в хлеб ее замешивали и пекли. По два мешка такого хлеба пекли — всем хватало. Потом посадили около церкви картошку, затем ее копали и варили. Не была она солона, а люди кушали. А в следующем году урожай картошки был очень большой, ни разу больше такого не было, заготовили даже на следующий год и в ямах оставили, а выкопали только через год. И картошка-то была такой хорошей, вот такие чудеса были!

Строили нашу церковь четыре месяца, чуть-чуть не достроили, но освящение ее назначили на праздник Казанской Божьей Матери100. Приглашено было много гостей, сварили мы в котле на десять ведер курятины, испекли много пирожков. Правда, не смогли исполнить задание батюшки и напечь восемьсот пирожков, муки мало было, пекли с картошкой и напекли всего сто пятьдесят штук. Отец Михаил позвал меня и спросил: «Ну, как, деточка?» Я сказала, что не выполнили послушание. А он мне: «Что останется, то будет для архистратига Михаила». Вот такие чудеса были! А потом на праздник архистратига Михаила101 поздравляли батюшку, и он позвал меня и дал хлеб духовный и святой: «Раздай, деточка, людям». Нам праздничное все удавалось печь просто чудесами. Отец Михаил всегда говорил, что мы должны кормиться в народе, быть среди мира и спасать людей: «Цените у каждого хоть крошечку добра». Боже, если б вы видели глаза отца Михаила! Таких глаз ни у кого не было! Сияли как звезды и пронзали твою душу!

Фронт приближался, и полиция из Киева стала отправлять людей в Германию. Отец Михаил всех благодетелей отправлял в Германию, а покаявшихся коммунистов, которые помогали нам на строительстве собора, стали прятать. Из Киева и в Киев немцы не пускали никого без пропусков, но на строительство храма пускали. Потом пришла полиция, чтобы забрать всех монашествующих, приказали собираться. На следующий день отец Михаил сказал, чтобы мы молились, а когда полиция пришла, он пошел навстречу и предложил посмотреть, как строится церковь. А они отца Михаила увели в полицию, но вскоре отпустили — он объяснил, что ему приказали строить церковь немцы, он и строит. Тогда батюшка и сказал: «Старец Алексий светильник передал матушке Михаиле, а матушка передала мне. А мне теперь некому передать, я на земле последний светильник».

Когда Красная армия подошла к Киеву и немцев прогнала, отец Михаил собрал нас всех и спросил: «Деточки, вы готовы к мученичеству?» И мы ответили: «Благословите, батюшка». Он осенил нас: «Бог благословит!» Когда военные пришли к нам в монастырь, я чистила ложки на кухне. Ко мне прицепился один военный, а я молчала, потом пошла к отцу Михаилу, и он меня умно защитил. Но отца Михаила пока не тревожили, и днем они не появлялись. Потом в одну из ночей пришли и взяли у нас двенадцать куриц, а батюшка сказал: «У нас все заберется, деточки, не скорбите». Как мы старались отдать хоть какую-то жертву, чтобы оградить батюшку! Пошла я в Жуляны, где люди видели чудеса старца Алексия, именно они возили материал на фундамент церкви. Дали мне там и капусту, и картошку, но там я узнала, что на праздник Святителя Николая102 все кончилось — забрали из обители отца Михаила. Я вся в слезах была...

Потом приехала Поля и сказала, что вместе с отцом Михаилом забрали всех, кто был в церкви, двадцать человек. Великая скорбь была в монастыре! Пришли мы с ней в обитель, шли очень медленно и скорбно, к вечеру пришли. В обители всех забрали, мы долго с ней молились. А Епистимия сказала мне, что батюшку должны отпустить, ведь он спас многих покаявшихся коммунистов и молодых парней от угона в Германию. Даже прятал крещеных малых еврейских детишек, причащал их и указал им путь к Богу103. А я ей сказала, что отец Михаил раньше дал указание, чтоб наготовили к Рождеству поросят. Тогда Епистимия приказала заколоть порося и угостить им военных, чтобы они отпустили отца Михаила с духовными детьми. Но не помогло это...

23

24

25

26

А злая предательница Лиза104 явилась на Байковое кладбище и продала властям отца Иоанна105, как Иуда Иисуса Христа. Отец Михаил всегда принимал у себя отца Иоанна в радости, говорил, что тот будет великим на небе за свои пути добра. И пошла я опять по селам вокруг Киева, надо было собирать милостыню, чтобы передачи делать отцу Михаилу и «сестрам», да и на могилке матушки Михаилы еду раздавать. Мы с Епистимией на Байковом кладбище прятались, а спали вместе по дворам вблизи. Однажды Епистимия стала уговаривать меня пойти ночевать в дом, где прошлой ночью спали, а я отказалась. Меня вдруг потянуло в Жуляны, я туда ушла, и верующие даже удивились, что я ночью появилась. На второй день вернулась в Киев, пошла к Епистимии, а Евфросинья около дома дежурила, чтобы меня предупредить. Она и сказала мне: «Хорошо, что я тебя увидела. Вчера Епи-стимию забрали, ее предала Лиза».

Тяжко стало на душе, но важно было, чтобы я осталась на воле, ведь через мои руки шла большая милостыня в монастырь. Но с тех пор не с кем мне было делиться тревогами, некому было учить меня. Душа моя только на могилке матушки Михаилы успокаивалась, она меня умудряла, как поступать. Да еще в селах наши благодетели укрепляли меня. А раньше Епистимия предупредила меня, что если ее арестуют, то я должна уехать в село Яблоневку под Белой Церковью, к благодетельнице Наталье Атаманенко, там я и спасусь. А я знала Наталью, месяц назад она была в нашем монастыре, приходила к отцу Михаилу для исцеления, и он вылечил ее. Она была у него еще на послушании, а затем он дал ей с собой святой воды и наказал окропить все во дворе и в хате.

Поехала я к Наталье в Яблоневку. А уж лето было, рожь стояла налитым колосом. Мне подсказали, у кого можно переночевать в селе Городище, а хозяйка покажет, как добраться до Яблоневки. Приняли меня там, расспросили про тех, кого знали в монастыре, а утром вывели на дорогу. И пошла я дальше. Дорога была радостной, солнце светило, пшеница со всех сторон. Шла я будто райской дорогой — та-

27

кая благодать! Молилась за отца Михаила, с неба любовь моя сходила, какая на всех путях сходит. В воскресенье пришла к Наталье, рассказала ей про арест отца Михаила и «сестер», стала она плакать. Потом помогла мне наготовить много масла, ведь их корова давала по ведру молока в день. Насобирала я также в лесу много земляники и наварила варенья. Через месяц, тяжело нагруженная, выехала я в товарном поезде в Киев, а люди предупреждали, что на станции Фастов могут все отобрать. И проводник посмотрел на меня и сказал, что я все равно ничего не довезу.

Не доезжая станции Фастов я угостила пассажиров вокруг себя коржами, одну женщину попросила, чтобы она помогла мне, и дала денег проводнику. Прибыли на станцию, поезд там долго стоял. Я увидела, что военные стали по вагонам ходить и проверять, кто что везет. Вижу я, что скоро и к нам в вагон зайдут, встала и прошу ту женщину, чтобы она сказала, если про меня спросят, что я куда-то отошла. Сижу я, не знаю, что делать дальше, но решила, что буду сидеть здесь — и будь что будет. Успокоилась совсем, поняла, что уже ничего не боюсь. И как только дошли они до нашего вагона, поезд тронулся. А потом на станции Боярка люди рассказали, что на станции Васильков из предыдущего поезда забрали много пассажиров, около четырехсот человек. Но, на наше счастье, поезд наш там не остановился, так что мне повезло. Но ведь я готовила все это для отца Михаила с великой молитвой. Опять чудеса отца Михаила!

А через какое-то время сон явился мне: в нашей обители странный источник забил, и постное масло разлилось по всему свету; люди берут это масло, а оно в кровь превращается. Наверно, этот сон показал, что отец Михаил отошел к Господу. И сразу... Могилу батюшки Михаила так и не нашли. Галя Карпенко рассказывала, что матушка Михаила все знала и перед смертью будто бы говорила: «Мою могилку вы будете знать, а батюшкину никто знать не будет. А батюшка, когда захочет, всегда придет ко мне». Вот так и получилось. Да и батюшка Михаил сказал ей как-то: «Моей могилки на земле не будет нигде. Сейчас ко мне все ходят, а потом поставлю Архангела Михаила на воротах, и никто ко мне не войдет».

* * *

Когда советская власть вернулась, многих, кто во время войны давал милостыню и участвовал в постройке церкви, не тронули. Все они считали себя до конца «матушкиными» и «батюшкиными». В середине пятидесятых вернулась из лагеря Даша Мироненко29. Она рассказывала, что допросы ее были всегда ночью. И когда допросы вел мужчина, то было легче, а когда допрашивала женщина в военной форме, то била ее немилосердно, в основном по голове, требуя подписать написанные заранее показания. Даша на все вопросы отвечала молчанием. Однажды следователь пригрозил ей: «Не откажешься от Михаила, расстреляем». И она ответила ему: «Великое дело — пуля в лоб, и сразу в Царство Небесное». Он даже удивился: «Вот ты какая!»

В 1956 году она освободилась из Карлага и вернулась в Киев, работала на нескольких работах. Потом купила домик в Ирпени и в одной из комнат оборудовала домашнюю церковь. Позднее к ней присоединилась монахиня Улита Плужник, а в 1960-х с ними стала жить Улита Савон30. В 1955 году она приехала из Воркуты сначала в Смелу, работала на заводе и получила там двухкомнатную квартиру. Но постоянно ездила в Киев на могилу матушки Михаилы31. Работали все на нескольких работах, жили общиной и соблюдали все правила монашеской жизни. И до конца жизни они убирали могилу матушки Михаилы, ежедневно зажигали там лампадку, а на Пасху раздавали паски32. На могиле матушки обычно собиралось много народу на Пасху, слухи были, что здесь похоронена мать Молотова. Иногда монахини не выдерживали и говорили, что здесь похоронена схи-игуменья Михаила.

Я их всех, прошедших тюрьмы и лагеря, считала «бескровными мучениками». Все они до конца были крепки в вере и всегда считали себя духовными чадами матушки Михаилы и батюшки Михаила. А в конце шестидесятых и я с ними стала жить. 106 107

Из воспоминаний Евгения Савицкого108

Семья наша жила в селе Ярошевка Черниговской области. Отец, Петр Иванович, был глубоко верующим, начитан был109. Мать, Параскева Игнатьевна, тоже верила в Бога и ходила на службы. Однажды пришла в церковь и, когда священник вышел с причастием, увидела, что с одного его плеча на другое прыгнул кот и в чашу заглянул. Она закричала в ужасе и выскочила из храма110. После этого они больше не ходили в храмы, стали искать истину.

В двадцатых годах в селе нашем часто бывали проповедники: монахини Евлампия111 и Епистимия112, монах Константин113. Они много рассказывали о матушке Михаиле и батюшке Михаиле114. Рассказывали про матушку такой случай. Когда она была еще маленькой, отец Амвросий Оптинский, завершая службу, сказал верующим: «Пропустите киевскую игуменью». Все оглянулись — нет никого. А отец Амвросий указал: «Вот эту». Все удивились: эта девочка — киевская игуменья? А ведь так и получилось. Он же позднее на вопрос монахини: «Батюшка Амвросий, а церкви будут?» — ответил ей: «Церкви, детка, будут. Но ходить в них нельзя будет».

В двадцать восьмом семью раскулачили, семья наша выжила благодаря брату Павлу. Он хорошим художником был, стал рисовать деньги, на которые мы покупали продукты на базаре. Через три года отца приговорили к принудительным работам и отправили на стройзавод в Каменец-Подольский. Там он и скончался от тифа115.

Я после окончания школы работал сначала в Ярославле, потом переехал к брату в Кострому. В сороковом году, когда брат перебрался в Киев, по настоянию отца Михаила приехал туда, работал на швейной фабрике. Когда я увидел отца Михаила, то страха у меня не было, только благоговение, как к высшему духовному лицу. И все мы чувствовали, что любовь батюшки к нам была всегда. И многих он исцелил от болезней. Однажды я ногу отморозил, когда писал иконы в местечке за Белой Церковью. Батюшка спросил брата: «Как Евгений там?» Брат сказал: «Лежит».

— Нога?

— Да, нога. Там открылась под чашечкой такая дырка.

— Пусть лежит.

Потом через какое-то время приходит батюшка и спрашивает Павла: «Что вам снилось?»

— Снилось, что вы сказали Евгению — встань и иди.

— Я так и сказал.

Пришел ко мне Павел и передал, что батюшка сказал ему. Как только он слова батюшки сказал, я встал и пошел. С тех пор левая нога меня никогда не беспокоила.

В начале сорок первого я получил повестку из военкомата, пришел к батюшке с ней, а он сказал мне: «Тебя в армию не возьмут». Так и было, в допризывном пункте стал я работать художником-офор-мителем. С началом войны отец Михаил не раз говорил: «Я умолял Господа, чтобы не было войны, кровопролития, но я один в поле не воин». Тогда же арестовали нескольких монашествующих, у них были фальшивые справки с поддельными печатями, сделанные братом Павлом. И на нашей квартире провели тщательный обыск, но, слава Богу, не нашли эти печати. А меня спасла от мобилизации поддельная справка, что я якобы студент медицинского института.

Стал я посещать все службы в монастыре. Они обычно проходили в том доме, где в тот момент останавливался отец Михаил. На службах присутствовали лишь монахи и монахини монастыря, и от соседей и посторонних тщательно скрывалось их присутствие в доме. После службы отец Михаил переодевался в гражданскую одежду, прятал бороду под пальто, переходил в следующий дом и там проводил следующее богослужение. Причащались все каждое воскресенье, в праздники с лампадки было помазание. Отец Михаил всегда говорил при этом: «Причащу я вас всех на все время. В церквях причащаться нельзя».

А перед самой войной отец Михаил обратился к молодым монахам со словами: «Не ходите на войну. За кого же вы будете воевать? За своих мучителей, что ли?» Когда немцы Киев заняли и установилась оккупационная власть, службы в нашей церкви Всех Святых стали вестись открыто. Икона «Архистратиг Михаил, повергающий чудовище с головою Сталина», написанная Павлом, висела уже открыто116. Потом началось строительство нашей новой церкви. Многие монахини и верующие стали по селам и деревням ходить, милостыню на храм собирать, да люди часто сами приносили продукты и деньги в храм или на стройку.

Батюшка Михаил избавлял и от больших бед. Однажды немцы стали окружать одно село из-за партизан, которые там как будто прятались, и собирались сжечь село со всеми вместе. Девочка двенадцати лет прибежала к батюшке вся в слезах, чтобы сообщить о беде. Рассказала ему все, а владыка успокоил ее, одарил подарком и отправил назад. Сказал ей: «Немцы села не сожгут. Пусть все будут спокойны». Девочка прибежала в село, а там уже радуются все — немцы ушли, не наказав жителей. И поняли все, что спасли их молитвы владыки. Собрали жители большую сумму денег и передали на постройку храма.

Батюшка Михаил резкий был. Однажды к нему прибыли два или три епископа, они пришли с немцами117. Долго они о чем-то беседовали с батюшкой, потом спросили его: «А как нам покаяться?» А тот ответил им: «Вот я прощу вас, и все ваше покаяние». Они: «А кто мы такие?» Он им резко: «Вы — конюшня». Потом от них были неприятности батюшке Михаилу... А когда немцы к Сталинграду подошли, к нам пожаловал немецкий офицер высокого чина. Батюшка принял его, и о чем они говорили, неизвестно было. Но вскоре отец Михаил закричал: «Вон отсюда, вон! Чтоб ноги твоей здесь не было». Немец выскочил из-за стола и прямо к калитке. Там остановился и попросил: «Девочка, вынеси мою фуражку». Тогда-то отец Михаил и сказал: «Вот скоро немцы назад пойдут».

С приходом Красной армии в Киев батюшка Михаил скрылся, заявив всем перед этим: «Детки, Советы очень злые, еще злее, чем были». И батюшка Михаил заранее знал день и час, когда его арестуют. Накануне он попросил послушника: «Завтра приди с рясой. У нас будут “гости”». Утром тот пришел, ничего не подозревая, батюшка Михаил в определенный час надел рясу, и вскоре в тот дом, где он скрывался, пришли монахиня Варвара и иеромонах Петр118 и сказали: «Народ хочет, чтобы вы отслужили службу». Батюшка Михаил пришел в новую церковь и обратился ко всем: «Детки, они сказали, что весь народ хочет. Но если народ хочет, значит, я иду на крестную смерть». А в церкви уже все любопытствующие разошлись, были только монашествующие да чекисты в кожанках, они и окружили его. Батюшка обратился к своим чадам: «Детки, садитесь». А ему чекисты грубо так: «Сам сидай». Стали задавать вопросы: «Признаете ли вы советскую власть?» Он ответил: «Нет». Они: «Признаете ли вы советское знамя?» Он опять: «Нет». Они: «Почему?» Он им: «Потому что там нет ничего русского».

Стали всех забирать: подходили грузовые машины, и туда загоняли, и возле калитки стоял милиционер и никого не выпускал. А я сме-

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

42

43

ло пошел мимо милиционера, и он меня пропустил. Когда я пришел в дом на улицу Профинтерна, мне сказали там, что здесь было полно военных и они спрашивали про меня. Ушел я оттуда, а ночью приснился мне странный сон. Как будто сижу я на крыше, держу деревянный крест, и он шатается в руках моих, шатается, а потом я вместе с крестом падаю на землю. На следующий день пошел я к бабке Пелагее, у которой прописан был, зашел в хату, увидел там трех милиционеров и остолбенел. Они спросили, как моя фамилия. Я сказал: «Савицкий». Они мне: «Все, пошли»44. Сначала посадили меня в одиночку, потом перевели в общую камеру, где было уже пять человек, и среди них священник церкви с Байковой горы45.

На допросах меня не били, но потом я узнал от брата Павла, что батюшку Михаила били страшно, били «целой армией». И особенно усердствовал начальник Павловский. Когда батюшка Михаил должен был принять предпоследний смертный бой, то Господь устроил так, чтобы батюшка и Павел оказались в одной камере. Павел рассказывал потом: «Когда меня вели по коридору, то погас свет. Меня бросили в первую же камеру, а там оказался батюшка Михаил. «Кто там?» — спросил он. Павел ответил. «Деточка, проведи по халатику, потрогай мое тело. Тут у меня одни струпья. Три месяца били по одним и тем же струпьям. Уже десятый раз бьют, я не выдержу». На теле батюшки не было живого места, все оно было в рубцах и ранах, его клали на стол и били резиновыми палками. «Я умолял Господа, чтобы он послал мне кого-нибудь. Ты мне послан Божьим промыслом, и ты будешь свидетелем».

Павел спросил отца Михаила: «Батюшка, нас расстреляют?» Тот спросил его, снилось ли ему что-нибудь. Павел ответил, что видел сон, будто бы он идет по полю, а вокруг колосится рожь и пшеница. Батюшка Михаил сказал тогда: «Ты будешь жить долго. А меня не будет с вами, моей могилки никто не найдет». Тогда Павел спросил: «А Россия будет?» И батюшка ответил: «Будет». А следователь Горюнов, который вел допросы батюшки Михаила, был обращен батюшкой в истинно-православную веру, и в камере батюшка сказал об этом брату Павлу: «Он наш». Вот какая сила была у батюшки! Потом уж Алексей 119

44

Игнатьевич46 сообщил о смерти батюшки Михаила, он видел, когда его на допрос повели, что в коридоре мимо него пронесли на носилках накрытого простыней человека в крови. После этого никто уже не поминал батюшку Михаила во здравии.

Потом меня привели на допрос, предъявили протокол допроса моего и приказали подписать эти показания. Прочитал я их и заявил, что тут все и правда, и неправда. А следователь сказал: «Это вы сейчас можете говорить все что угодно». Тогда я подписал все, одно желание было — лишь бы вырваться отсюда, а там уже что-то делать и как-то спасаться. До сих пор я помню, как вели нас к вокзалу через площадь Победы, а народ кричал: «Это контрреволюция! К стенке их!» А приговор мне объявили только в пересыльном лагере в Караганде47. После нас в Киеве и поселке Ирпень продолжались аресты истинно-православных христиан, была арестована и наша мать Параскева Игнатьевна. Она шла на открытое исповедничество, и ей присудили восемь лет лагерей 48. Потом уже мы узнали, что на допросе следователь спросил ее: «Почему вы были в секте, а не ходили в нашу церковь?» А она ответила: «Потому, что она ваша. Потому и не ходила»49. Вот скажи, неграмотная женщина, а как сказала: «Потому, что она ваша». Это как Господь сказал: «Не вы будете говорить, а глас Божий будет говорить».

А Лиза50, Иуда-предатель, она на следствии предала всех. Она была тесно связана с обителью, на нее был куплен дом, и у нее в доме арестовали пять человек51, а она осталась на свободе. Она отреклась от батюшки Михаила, только такой ценой можно было избежать ареста. Ее потом машина сбила, когда она переходила улицу. 120 121

ГЛАВА II


Истинно-православные христиане в Татарии


Обзор следственных дел

Важнейшей фигурой, объединяющей многие воспоминания истинноправославных христиан в Татарии, является иеромонах Михаил (Ершов) вместе со своими единомышленниками — иеромонахом Филаретом (Русаковым), Василием Калининым и Василием Жуковым, — многие годы игравший ключевую роль в жизни христианских общин целого региона. Однако для лучшего понимания ситуации, в которой приходилось действовать отцу Михаилу и его соратникам, необходимо представить хотя бы краткое описание событий, происходивших в церковной жизни Татарии в конце 20-х — начале 30-х годов прошлого века.

* * *

Декларация митрополита Сергия (Страгородского) вызвала среди священнослужителей Татарии сильное неприятие, многие из них открыто встали в оппозицию церковному центру, обвинив Сергия «в подчинении православия советской власти» и солидаризировавшись с высланным в Туруханск митрополитом Казанским Кириллом (Смирновым). В августе 1928 года владыка Кирилл через ссыльного Якова Галахова и его сына Николая передал Обращение к священнослужителям и мирянам Казанской епархии, которое широко распространялось по приходам. Обращение разделило казанское духовенство на сторонников и противников политики Сергия, облегчив работу чекистов по выявлению и ликвидации активных священнослужителей.

Епископ Нектарий (Трезвинский)122, еще находясь в Соловецком лагере особого назначения2, отказался признавать митрополита Сергия и его Синод и позднее соединился с «иосифлянами» в Ленинграде. После освобождения из лагеря он прибыл в ссылку в Казань, надеясь найти здесь единомышленников. Первый визит владыки был в Вознесенскую церковь, но после поминовения митрополита Сергия он во всеуслышание произнес: «Господина нашего Высокопреосвященнейшего Кирилла, митрополита Казанского и Свияж-ского да помянет Господь Бог во Царствии Своем, всегда, ныне и присно и во веки веков»3. А при выходе из храма заявил: «Мне здесь нечего делать, храм не православный». Посетив другие храмы, владыка понял, что большая часть казанского духовенства перешла к митрополиту Сергию.

Однако вскоре вокруг владыки Нектария, поселившегося в Козьей слободе, начало объединяться ссыльное духовенство, в том числе о. Аркадий Волокитин и группа «андреевцев» из Уфы4, а также монашествующие закрытых к тому времени монастырей, не признавшие митрополита Сергия. Владыка Нектарий регулярно стал устраивать в своем доме тайные богослужения с их участием: «Это были удивительно трогательные службы, когда все молящиеся осознавали себя малой частью той первой апостольской Церкви, что много веков назад была также гонима и преследуема». Позднее Нектарий стал рукополагать священников и диаконов, направляя их на служение в Нижегородский край, Кировскую область и Марийскую автономную область.

Владыка постоянно поддерживал связь с архиепископом Димитрием (Любимовым), стоявшим во главе «иосифлян», с митрополитом Кириллом (Смирновым), а также с московской группой оппозиционного духовенства. За время пребывания в Казани им было написано четыре обращения: одно — к духовенству, три — к прихожанам, — и все они в основном касались отношения к митрополиту Сергию в связи с репрессиями, наложенными им на отошедших от него архиереев. С 1929 года владыку Нектария постоянно посещали клирики и верующие из многих областей,

46

47

48

49

50

51

2

3

4

прося совета по церковным делам, и вскоре верующие около 50 приходов5 признали его своим духовным пастырем.

30—31 августа 1930 года в Казани были арестованы первые 16 человек как «участники Казанского “филиала ” Всесоюзного Центра церковно -монархической организации “ИПЦ”», и среди них епископ Нектарий, пять священников6 и четыре профессора духовной академии7. Руководителем этого «филиала» был назван следствием владыка.

Своего отрицательного отношения к митрополиту Сергию владыка не скрывал: «Митр. Сергия считаю отступником и узурпатором, виновником церковной катастрофы»; «Митр. Сергий и Синод при нем продались советской власти, предали внутреннюю свободу Православной Церкви. Больше того, я лично считаю митр. Сергия и его Синод — отделением 6-го отдела Московского ОГПУ»%. Не отрицал он также и своего «неприязненного и враждебного» отношения к советской власти как «к царству сатаны», и что в беседах с верующими «высказывался за необходимость избавления от советской власти».

Не отрицал владыка, что по его указанию монахини бывших Казанского и Федоровского монастырей собирали по селениям деньги и продукты для ссыльного духовенства, при этом агитируя против коллективизации и распространяя слухи о пришествии антихриста. На квартирах двух прихожанок Грузинской церкви были организованы также тайные домашние столовые, где ссыльное духовенство и бедные прихожане бесплатно снабжались обедами и деньгами. При этом владыка был убежден, что «нынешнее положение Церкви при советской власти может быть только в подполье», и на допросах не отрицал, что, с точки зрения властей, тайные богослужения и беседы его с верующими преступны, но был готов за это пострадать.

11 ноября 1930 года в Козьмодемьянске был арестован бывший Казанский викарий, ссыльный епископ Иоасаф (Удалов)9, «организатор объединения

5

6

7

8

отдельных к-р групп в единую церковно-монархическую организацию». Следствие не сомневалось, что владыка Иоасаф и в ссылке остался духовным наставником и архипастырем казанских священников и студентов из Высшего политехнического и Сельскохозяйственного институтов, участников «Христианского Союза Молодежи» («Хрисомола»), воссозданного в 1925 году. Его руководителями были священники Николай Троицкий и Андрей Боголюбов, а главной целью стало «сохранение и укрепление среди молодежи христианского мировоззрения и религиозно-нравственных вероучений». Именно участников «Хрисомола» власти обвиняли в написании и распространении листовки, в которой рабочие грозили взорвать пороховой завод в Казани10. И следствию удалось добиться от арестованных показаний о том, что участники «Хрисомо-ла» умели якобы владеть оружием и некоторые из них «ждут не дождутся, когда можно будет выступить открыто против власти» 11.

В начале 1931 года в Татарии было арестовано свыше 130 человек, связанных, по версии чекистов, с Казанским «филиалом», но их дела были выделены в особое производство. А в июне и августе 1931 года были арестованы следующие 15 участников Казанского «филиала», и среди них еще четверо священников12. По версии следствия, в Казанский «филиал» входило семь групп: группа ссыльных «андреевцев»; группа верующих из академической слободы; политический салон профессора бывшей духовной академии Несмелова В. И., где собирались студенты и молодые служащие учреждений для обсуждения «философско-теологических вопро-сов»13; группа монахинь, связных владыки Нектария; «Хрисомол»; «явочная» квартира заведующего Арским кладбищем; «явочная» квартира священника Николая Троицкого, связанного с митрополитом Кириллом (Смирновым).

Всем арестованным было предъявлено стандартное обвинение — «принимали деятельное участие в Казанской контрреволюционной организации церковников», главной целью которой была «подготовка к свержению Советской власти».

10

11

12

5 января 1932 года епископ Иоасаф (Удалов), четверо священников14 и монахиня были приговорены к 3 годам лагерей, а остальные обвиняемые — к 3 годам ссылки. Епископ Нектарий (Трезвинский), как руководитель «организации», 26 января был приговорен к 10 годам концлагеря. Позднее епископ Нектарий писал: «На суде я открыто заявил, что я противосергианский епископ-тихоновец, я ничего общего не имею с теми сергианскими епископами, которые сумели поладить с ОГПУи НКВДой и теперь спокойно сидят на своих кафедрах. <...> Что же касается лично меня, то пока будет существовать советская власть, я обречен на лишение свободы; и потому приготовился умереть в месте заключения за свои церковные убеждения. Быть может, впоследствии в истории Русской Церкви будет упомянуто, что не все епископы оказались в дни революции в гэпэушном церковном управлении в лице нечестивого митрополита Сергия» 15.

* * *

В апреле 1931 года в селах Билярск, Галактионово и Остолопово, а также в Казани было арестовано 88 человек, среди них трое священников16, пять «странствующих монахов»17 и восемь монахинь18. Все они обвинялись как «участники церковно-монархической организации сельских ячеек “Истинные”», входящих также в Казанский «филиал»19. Причем, по версии чекистов, отличительной чертой деятельности этих ячеек церковников был «ярко выраженный повстанческо-погромный уклон». И на это у следствия были причины, ведь во время обысков у многих были изъяты воззвания с призывами к насилию20. Руководителями ячеек были названы иереи Александр Вознесенский21 и Василий Рождественский22.

14

15

16

17

18

19

20

Сергей Воронцов, Аркадий Волокитин, Александр Гаврилов и Евлампий Едемский-Своеземцев.

Отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения, затем переведен в Прорвинский лагерь. 2 августа 1937 года приговорен к ВМН и 8 сентября расстрелян.

А. Е. Вознесенский, В. И. Рождественский, П. Ф. Трифонов.

П. В. Васильев («Платонушка»), В. Н. Малисев («Васенька»), А. Г. Матвеев («Рыжий»), Д. А. Обрядин («Митенька»), Ф. Ф. Юлымов («Феденька»).

З. Г. Василюк, К. Г. Ермолова, О. Г. Ермолова, М. Н. Макарова, А. И. Миронова, В. Н. Серова, Ев. Я. Суслова, Ек. Я. Суслова.

Здесь и далее выдержки из материалов группового дела «церковно-монархической организации сельских ячеек “Истинные”» / Архив УФСБ Татарии. Д-14778.

«Товарищи крестьяне и весь вольный народ. Мы, Вятские рабочие, призываем вас на борьбу с игом коммунизма. Кто за нас, не давай коммунистам хлеба, прибегай к оружию»; «Товарищи крестьяне. Тайная организация просит вас не давать коммунистам ни крошки хлеба, а лучше прибегайте к оружию. Готовьтесь к восстанию. Скоро война».

Вознесенский Александр Ефимович, родился в 1849 в селе Тавели Матадышского уезда. В 1872 — окончил Казанскую духовную семинарию, служил в церкви села Остолопово.

Священник Александр Вознесенский был настоятелем храма в селе Остолопово под Чистополем, где находилась чтимая икона Николая Чудотворца, и в прошлом к ней стекались тысячи паломников. Именно иерей Александр, по версии следствия, объединил и инициировал массовые выступления прихожан в связи с изъятием из храма этой чтимой иконы, последующий разгон представителей власти и угрозы по их адресу. За несколько лет до этого, в середине 1920-х годов, он вместе с монахом Петром Крупиным123 124 организовал во многих сельских приходах религиозные кружки для молодежи: там читались религиозные книги, проводились устные беседы и устраивались массовые песнопения. По показаниям «свидетелей», именно пастыри внушали молодежи, что «всякое участие, связанное с поддержкой власти, является по существу поддержкой антихриста»14. По-этому-то в селе не желали добровольно вступать в колхоз, боролись за свои луга, отобранные колхозом, активно сопротивлялись планам хлебозагото-вок125, отказывались от приема и подписания избирательных повесток и любых официальных бумаг.

После публикации статьи Сталина «Головокружение от успехов» начались массовые выходы из колхозов, на собраниях прихожане выступали с требованием: «Не надо колхоза-антихриста. Скот не обобществлять. Долой коммунистов-антихристов»26. Как показали «свидетели», именно единоличники не раз похищали в колхозе «необходимые части от сельхозмашин, резали ремни у молотилок, уносили колеса от телег», а летом 1930 года забрали одиннадцать пчелиных ульев. В феврале 1931 года они же избили двух комсомольцев, активных участников раскулачивания, и подожгли дом колхозника, занявшего дом высланного кулака. 21 февраля в селе Чувашское-Енорускино была избита семья бедняков-безбожников, а 22 февраля толпа верующих накинулась на участников Комиссии содействия хлебозаготовкам

22

23

24

25

с криками: «Бейте их, колхозников, из-за них зорят нашу деревню и отбирают хлеб». По сообщениям агентуры чекистов, на выступления против власти настраивали верующих священство и монашество.

Иереи Василий Рождественский126 и Павел Трифонов127 еще в середине 1920-х годов служили в Никольском соборе Чистополя. В 1925 году, когда храм передали «обновленцам», толпа верующих, около 500 человек, по призыву пастырей окружила храм и требовала вернуть его приходу. Никакие уговоры милиции не помогали, толпу пришлось разогнать пожарной командой, а храм так и не вернули. Священники перешли служить в Спасскую церковь, а после ее закрытия — в Кладбищенскую, ставшую центром притяжения для всех обиженных властью. В квартире отца Василия не раз устраивались тайные собрания, где обсуждались последние новости. Принимая на своей квартире странствующих монашествующих, отец Василий затем направлял их на Святой ключ под Билярском для нелегальных богослужений и чтения Евангелия. Особым уважением среди верующих пользовался парализованный старец Платоний128, за ним ухаживали и часто приглашали проповедовать по деревням, селам, а также на Святые ключи, где «пели молитвы, читали акафисты, а затем Платонушка проводил беседы, рассказывал притчи и пояснял их».

Именно здесь, на Святых ключах, летом 1930 года возле старца Плато-ния можно было заметить темноволосого юношу, которому через несколько лет было предназначено стать духовным отцом для многих верующих, служа для них примером мужества и стойкости в бесчисленных испытаниях.

Михаил Ершов родился в 1911 году в селе Мамыково Казанской губернии в семье сапожника. Осенью 1914 года, после мобилизации отца на фронт, мать увезла трехлетнего Михаила в деревню Барское-Енорускино, на родину отца, там и прошли его детство и юность. В шесть лет мальчик пошел в школу, уже умея читать, особенно любил читать Жития святых и к двенадцати годам много знал о жизни Святителей и их подвигах. Семья была верующей, и с малых лет Михаил знал все молитвы, а с одиннадцати уже пел на клиросе в церковном

27

28

хоре, и старые певчие удивлялись и спрашивали, кто научил его. Днем Михаил сапожничал дома, а ночью усердно молился.

В конце 1920-х годов отец вступил в колхоз и в партию большевиков и стал притеснять Михаила, и не раз его выгоняли из дома. Молиться было невозможно, «зимней порой он, раздевшись, часами молился на снегу, не ощущая никакого холода»30. В феврале 1930 года Михаил с дядей своим, Федором Михайловичем, отправился в Чистополь. А на другой день они навестили старца Платония, жившего в Новоселках. И старец сказал Михаилу: «Ты очень много перенесешь за имя Божие и за народ. Ни с кого и ничего не взыскивай, на Бога Всевышнего полагай. Рука Господня на тебе, храни дар Божий, который в тебе от роду»129.

Притеснения в родном доме продолжались, и Михаил вскоре оставил родной дом и пешком ушел в Чистополь к Платонию, поступив к нему в послушники. В начале 1931 года они отправились в Билярск и прожили там около двух месяцев, а по возвращении в Чистополь были арестованы и 7 марта отправлены в Казанскую тюрьму.

Михаилу Ершову на допросах показывали список христиан и спрашивали, знает ли он их, он не отвечал, тогда его били и возили ночью по городу, чтобы он показал, где кто живет. Очевидно, давление на юношу было настолько сильным, что Михаил в конце концов подтвердил и подписал показания против старца Платония, нужные следствию. Пасху Михаил встретил в тюрьме, а в начале мая был освобожден. Мать и сестра увели его домой, но вскоре он вновь вернулся в Чистополь, сапожничал, чтобы заработать на передачу арестованному старцу. Затем на пароходе выехал в Казань, пришел к тюрьме и встал в очередь на передачу. В то время к тюрьме пригнали этап арестованных женщин, около пятидесяти монахинь и послушниц Свияж-ского женского монастыря, затем еще партии арестованных; последним был этап священников, монахов и певчих со всей области.

Михаилу не удалось отдать передачу старцу. Неожиданно к тюрьме подъехала машина, из нее вышел человек и забрал его в тюрьму. Юношу отвели по темному и мрачному туннелю в камеру, а через полчаса он узнал, что в соседней камере сидят старец Платоний и другие христиане. Михаил стал каяться в своей слабости, а Платоний, «обрадовавшись ему невыразимо», сразу же простил его. На двенадцатый день Михаил был выпущен на свободу.

30

31

Суд над иереями Александром Вознесенским и Василием Рождественским, старцем Платонием и другими «руководителями и участниками сельских ячеек “Истинных”» состоялся в мае 1931 года; арестованным было предъявлено обвинение в том, что они «принимали деятельное участие в контрреволюционной организации церковников... организовывали террористические акты и осуществляли массовые восстания крестьянства». 9 июля старец Платоний, о. Александр Вознесенский, о. Василий Рождественский и другие — всего 23 человека130 — были приговорены к расстрелу, еще 53 человека — к различным срокам заключения в лагере131 132.

* * *

С того времени, когда Михаил узнал о гибели старца, он стал «благове-ствовать слово Божие»34 по селам и деревням, рассказывая о Платонии и других мучениках за веру. Через год на Святых ключах Михаил познакомился с псаломщиком Николаем Павловым, уже отбывшим свой лагерный срок, и они стали странствовать вместе. Весной 1933 года на Святом ключе под Билярском Михаил познакомился с тайным епископом Петром, который в апреле тайно рукоположил его в диаконы, а в сентябре — посвятил в сан иеромонаха. С тех пор иеромонах Михаил «еще более усердно стал ходить по деревням и проповедовать слово Божие»133.

32

33

34

7 июня 1934 года иеромонах Михаил вместе с псаломщиком Николаем были схвачены и заключены в Чистопольскую тюрьму134 135 136 137. К следствию по их групповому делу был привлечен и священник Алексий Шигин, нелегально проживавший в селе Аксубаево в доме верующего Андрея Кулькова, также арестованного. Именно в этом доме часто останавливались Михаил Ершов и Николай Павлов, участвуя в тайных богослужениях с отцом Алексием. На первом же допросе Михаил подтвердил: «Убеждения мои не изменились, остался истинно верующим, с политикой советской власти по вопросу религии не был согласен — не следовало бы закрывать церкви и преследовать духовенство... Настоящему церковному правителю, митрополиту Сергию, я не подчиняюсь, так как он отступил от церковного писания и молится за безбожную власть».

«Свидетели» подтвердили, что Ершов «везде проповедовал, что колхозы скоро распадутся, что жизнь скоро переменится и что тогда колхозникам станет плохо».

В июле 1934 года арестованным было предъявлено обвинение в «организованной контрреволюционной деятельности, направленной с использованием религиозных чувств верующих к созданию почвы для свержения советской власти». 10 июля все арестованные были приговорены к 8 годам лагерей.

Сначала Михаил Ершов с Николаем Павловым были отправлены в лагерь на станции Берикуль (Марийская АССР), где пробыли год. А в июне 1935 года Михаил был этапирован на строительство железной дороги в Байкало-Амурские лагеря, на Дальний Восток. 29 декабря 1937 года был переведен в лагерь в городе Улан-Удэ и пробыл там два года. 28 декабря 1939 года отправлен в лагерь на станцию Кандалакша Мурманской железной дороги, а в мае 1940 года вывезен на станцию Абозер-ская Архангельской области, на строительство железной дороги, где пробыл два года.

* * *

Летом 1940 года в Новошешминске были задержаны и отправлены в Чистопольскую тюрьму пять верующих37, как «последователи ИстинноПравославной Церкви»38, среди них о. Феодор Муханов39 и Григорий Руса-

ков138, назвавшийся при аресте чужой фамилией. Иерей Феодор после освобождения из лагеря в 1939 году вернулся в село Волчья Слобода, позднее решил соорудить подземную церковь в лесу, в двух километрах от слободы. Вскоре к нему присоединился Григорий Русаков, бежавший из ссылки и с осени нелегально проживавший в этом селе. Григорий принял активное участие в сооружении этой церкви, именно им были сделаны два тайных выхода из нее: первый по подземному ходу в лес, а второй выводил к колодцу. Правда, подземная церковь была мала для всех желающих, так что молились там редко. В основном десять-двенадцать верующих собирались в домах Матрены Репиной или Пелагеи Мухановой в Волчьей Слободе: молились, читали Евангелие, Псалтирь и пели духовные стихи.

15 октября 1940 года двое арестованных — Феодор Муханов и Григорий Русаков — за проживание без документов были приговорены к 2 годам лагерей, а остальные освобождены. После долгих поисков подземная церковь была все-таки обнаружена милицией, о чем был составлен акт от 16 декабря 1940 года: «Нами осмотрена обнаруженная в лесу подземная моленная, содержит в себе следующее. Размер помещения под землей: ширина 2,5 метра, длина 3 метра, высота 2 метра. Насыпь земли на потолке 75 см. Вся моленная внутри была установлена иконами. Эта моленная была обитаема и в 1940 году, так как там найден свежий картофель в количестве 4 штук и чистая поллитровая бутыль. По виду моленной последняя была вырыта несколько лет назад».

3 марта 1941 года в селе Волчья Слобода были арестованы 12 верующих139, среди них трое верующих из общины Феодора Муханова140, за полгода до этого освобожденных из Чистопольской тюрьмы, а также иерей Павел Мишуков, сменивший отца Феодора. Арестованные подтвердили, что они продолжали собираться на тайные службы в доме Матрены Репиной, читали Евангелие, Псалтирь и пели религиозные песни, о чем писали в лагерь иерею Феодору.

40

41

19 июня 1941 года арестованным предъявили «Обвинительное заключение», в котором говорилось, что они, «используя религиозные предрассудки верующих, на своих квартирных сборищах и среди окружающего населения вели антисоветскую агитацию, культивируя и распространяя повстанческие и антисоветские измышления». 8 сентября 1941 года их приговорили к 8 годам лагерей. Матрену Репину еще 3 апреля направили на лечение в психиатрическую больницу Казани, 14 января 1943 года она там скончалась.

* * *

11 октября 1942 года, в день праздника Покрова Богородицы, иеромонах Михаил вернулся в Чистополь, полностью отбыв лагерный срок. Но уже через три дня снова оказался в заточении — на три с половиной месяца. Лишь 16 февраля отец Михаил был освобожден и вновь направился в Елан-тово141. Постепенно вокруг Михаила стала собираться община верующих142, с ними он совершал тайные богослужения.

Перед Пасхою иеромонах Михаил предупредил всех, что на Пасху будет совершать службу на горе возле Калмаксы. В субботу сделали палатку, взяли книги, Пасхальное приготовление, свечи, и в семь часов вечера двенадцать человек собрались на горе. Собрали походную Церковь, и в начале двенадцатого часа начались моления и служба, продолжавшиеся четыре часа. Все Пасхальные службы прошли в доме Марии Тихоновой, там же беседовали и пели Канон непрестанно, а в субботу он опять собрал христиан и совершил такую же службу. А потом отец Михаил был приглашен в Старошешминск, в дом Варвары Кузнецовой, пришло много верующих, с ними молился он, а потом беседовал. И каждое воскресенье и в праздники верующие собирались в ее доме, и Михаил совершал богослужения. При этом иеромонаха Михаила при выходе на улицу одевали в женскую одежду, чтобы скрыть от посторонних, что он мужчина, и он просил, чтобы его называли «Соней». Потом из Старошешминска он вернулся в Елантово, в дом Марии Тихоновой143. Летом

43

44

сельсоветчики «стали запрещать моления, отбирали неоднократно религиозные книги и разгоняли собрания»46. Мария Тихонова предложила отцу Михаилу проводить службы в другом месте, и он согласился. Женщины под видом ухода на работу в ближние колхозы стали собираться в Елантовой роще, ходили и на Святой ключ под Билярском47.

Иеромонах Михаил сделал походный аналой, у него были иконы и много служебных книг, так что теперь можно было раскинуть палаточку в любом месте и отслужить службу. Как-то вечером в Елантовой роще собравшиеся на тайное богослужение почувствовали чье-то присутствие. Михаил послал Марию Тихонову посмотреть, что там, и она нашла в кустах трех мужчин и привела их к Михаилу — это были братья Дмитрий и Петр Ефремовы и Григорий Русаков48. Иеромонах Михаил побеседовал с ними и принял их, потом отслужил Заутреню и молился до десяти часов вечера.

Походный храм, в котором могло поместиться более ста верующих, был раскинут в Елантовой роще, стоял он день и ночь, и всегда там был народ. Иеромонах Михаил проводил там тайные богослужения, а в религиозные праздники обязательно поминал за упокой усопших российских царей. А после службы говорил проповеди, утверждая, что «война назначена Богом в наказание людям за их богохульство и безбожие», требовал не работать в колхозах и советских учреждениях, не принимать участия в выборах, не подписываться на заем, а молодежи не вступать в пионеры, комсомол и партию. Его проповеди были настолько яркими и вдохновляющими, что к лету несколько женщин покинули свои семьи и поселились в шалашах в Елантовой роще, чтобы уклониться от мобилизации на сельскохозяйственные работы.

Все лето и осень иеромонах Михаил служил в Елантовой роще49, одна из верующих вспоминала позднее: «В 1943 году я дважды вместе с матерью ходила пешком на молитву в Елантовой роще, там зараз молились 50—70 человек». В августе, после неожиданного обыска в доме Марии Тихоновой, он перебрался в Старошешминск. 18 сентября в Елантовой роще сотрудниками

46

47

48

49

Здесь и далее выдержки из: Дело «антисоветской группы церковников-нелегалов» / Архив УФСБ Татарии. Д. 18579.

Одна из верующих позднее вспоминала: «В 1943 году владыку Михаила одевали в женский чувашский национальный костюм, и он ходил так в Билярск на Святой ключ. Голос у него был очень хороший, с большим диапазоном, мог петь даже женским голосом».

В сентябре 1941 года Григорий был досрочно освобожден из лагеря и вернулся в село Ку-зайкино Акташского района. Здесь он встал на учет в военкомате, но получил отсрочку от призыва в армию на шесть месяцев. Весной 1942 года Григорий скрылся из родного села и, чтобы не служить в армии «по религиозным соображениям», перешел на нелегальное положение. Проживал у знакомых в Ямашевском, Новошешминском и Шереметьевском районах, а летом 1943 года прятался в специально оборудованном тайнике в Елантовой роще.

В июне 1943 года иеромонах Михаил рукоположил в диакона Григория Русакова.

НКВД и милицией была устроена облава, при которой было обнаружено несколько убегавших человек. На оклики милиционеров они не реагировали, по убегавшим открыли стрельбу, в результате чего была тяжело ранена Аграфена Калинина-Пленова, через час скончавшаяся. Начальник милиции в рапорте сообщил: «В кустах в радиусе 35—40 м обнаружено три шалаша, устроенных из хвороста, крытых ветвями и высохшей травой»50. 5 октября 1943 года в роще была вновь проведена облава в поисках лиц, скрывающихся от мобилизации в армию. В одном из шалашей были обнаружены, как сообщалось в рапорте, — «4 гражданки, из которых 3 нами задержаны144, одной удалось скрыться. Все задержанные являются единоличницами, скрывающимися в лесу в целях уклонения от мобилизации на сельскохозяйственные работы в колхозе “Советский труд”».

На следствии арестованные женщины подтвердили, что не признают советскую власть как власть безбожников, поэтому уклоняются от мобилизации на торфоразработки, а также отказываются иметь советские документы, «так как на них стоит печать безбожной власти»144.

11 декабря 1943 года иеромонах Михаил был также задержан в доме Варвары Кузнецовой в селе Старошешминск вместе с присутствующими на богослужении верующими53. На следствии он подтвердил, что после своего освобождения из лагеря посещал верующих во многих селах54 и везде проповедовал Священное Писание. На допросах иеромонах Михаил не скрывал, что говорил людям следующее: «В армию идти служить нельзя и не нужно, так как армия советской власти не христолюбивое войско». По поводу хищения хлеба на колхозных полях утверждал, что «брать хлеб не грех, так как колхозная земля является общей, да и в Священном Писании сказано: “Земля дана для всех”». На суде заявил, что архиереев официальной Церкви считает отступниками, так как «действия их по оказанию помощи советской власти я считаю отступлением от истинноправославной христианской веры. Пусть бы они пожертвовали средства на постройку в Чистополе хоть одного молельного дома для верующих, а не на помощь Красной Армии».

50

51

51

53

19 декабря 1944 года были приговорены145: Михаил Ершов, как «руководитель группы церковников-нелегалов», — к расстрелу146, М. А. Кандалина и М. Г. Тихонова — к 10 годам, а У. А. Грунина — к 5 годам лагерей. От подписи под приговорами все отказались «по религиозным убеждениям».

Только через 10 месяцев, 25 октября 1945 года, Михаилу Ершову расстрел был заменен на 15 лет каторжных работ, и он был отправлен в Воркутлаг. Именно здесь его познакомили с бывшим красноармейцем Василием Калининым147, тоже отбывшим в смертной камере три месяца. Сначала Василий работал на лесозаготовках, затем дневальным в бараке портных и молотобойцем в кузнице. В октябре 1946 года он сильно простудился, «пластом лежал, пальцем не мог пошевельнуть». Тогда-то его и вылечил иеромонах Михаил Ершов, они подружились, каждый вечер встречались после работы, и отец Михаил многое объяснил Василию.

3 августа 1950 года Михаил Ершов был переведен в Севвостоклаг.

* * *

Григорий Русаков, как дезертир, был арестован в Елантовой роще в сентябре 1943 года и заключен в Чистопольскую тюрьму. Там он вновь встретился с Михаилом Ершовым и был посвящен им во иерея148. 13 ноября 1944 года отец Григорий был приговорен к 10 годам лагерей и отправлен в Свияжский лагерь. 14 сентября 1945 года освободился досрочно, устроился в

55

56

57

Чистополе на временную работу по заготовке дров и через Надежду Ершову соединился с иеромонахом Михаилом. А в сентябре отец Григорий получил благословение отца Михаила на тайное служение59 и с того времени стал проводить богослужения по домам в Елантово в присутствии десятидвенадцати верующих. По праздникам, как и раньше, тайные богослужения проходили на Святых ключах под Шереметьево, Билярском, Юсупкино, а также в Елантовой роще. Позднее в селе Камские Поляны появилась Мария Кандалина, бежавшая из Усольлага 25 июля 1945 года. Она пряталась у знакомой Пелагеи Кионовой, по ночам к ней тайно приходила ее дочь Анна. Мария вместе с дочерью стала посещать тайные богослужения на Святых ключах и по домам единоверцев.

В январе 1947 года в результате неоднократных обысков в нескольких домах в Елантово были схвачены группы молящихся верующих. Согласно актам, в доме единоличницы Марии Крестининой в селе Ачи было обнаружено «сборище людей и малолетних детей из разных селений, всего 13 человек»60; а в доме Марии Чекушкиной в селе Поповка — «сборище людей примерно до 15 человек, проводивших богослужение», причем кроме старых женщин здесь был обнаружен и мужчина, который был «в облачении священника и руководил молебствием». Это был Григорий Русаков. Все задержанные были вскоре освобождены, но отец Григорий после допроса сразу же скрылся из Елантово. А находящаяся в розыске Мария Кандалина была задержана 30 августа 1948 года. На допросе она вновь подтвердила, что не признает советскую власть и официальную Церковь, так как та «молится за безбожную власть». В последнем слове на суде заявила: «Виновной себя не признаю, от своих убеждений я не отказываюсь и не откажусь». 22 ноября Мария Канда-лина была приговорена к 25 годам и отправлена в лагерь.

* * *

С 4 апреля по 6 июня 1947 года в Казани и Чистопольском районе были арестованы 15 верующих, как «участники антисоветской организации церковников ИПЦ»61. Идейными вдохновителями «организации», по версии следствия, были иерей Алексий Корнилов62, священник-нелегал

59

60

61

В присланном ему лично письме иеромонах Михаил (Ершов) писал: «Собери всех овец бывшего нашего стада воедино и воспитывай их в том же, как я, направлении».

Из актов от 18 января и 22 января 1947 года.

Здесь и далее выдержки из: Дело «нелегальной антисоветской организации церковников, действующей под названием ИПЦ» / Архив УФСБ Татарии. Д. 18569.

Корнилов Алексий Корнилович, родился в 1881 в селе Сотниково Марпосадского уезда (Чувашия). Священник. 21 июня 1947 — арестован, 20 июля приговорен к 5 годам ИТЛ и отправлен в лагерь.

из Чувашии, и проповедник Сергей Денисов, к тому времени уже осужденный, а активным руководителем — младший брат последнего, проповедник Василий Денисов. Они призывали свою паству уклоняться от работы на фабриках и заводах, от учебы в институтах и техникумах, от призыва в армию, от походов в театры, кино и клубы, от чтения художественной литературы. И этот призыв не остался без ответа, например, среди арестованных была Вера Торгашева, в 1946 году бросившая институт, комсомол и профсоюз и ставшая активной участницей тайных богослужений. На следствии она не отрицала, что убеждала своих подруг обратиться в веру, но не посещать официальные храмы: «Церковь есть краса христианства, но ее в настоящее время осквернили. Службу в ней ведут не истинные пастыри, а “обновленцы”, ставленники Советской власти». Казанская «организация», по версии следствия, установила связь с подобной группой церковников в Воронежской области под руководством Василия Титова и Марии Чесноковой63, по указанию их в феврале 1947 года в Казань приехала Александра Самарина, организовавшая здесь активную антисоветскую деятельность.

1 августа 1947 года арестованные были приговорены к различным срокам

64

заключения .

А 3 июля 1948 года в Казани были арестованы еще 5 верующих женщин65, и среди них мать Веры, Мария Торгашева66. Они давно жили без паспортов и, живя в поселке Новое Караваево, принимали участие в тайных богослужениях отца Григория. Мария Торгашева предоставила для богослужений свою квартиру. Здесь два-три раза в месяц проводились тайные моления, на которых собиралось 5—10 человек. На допросах арестованные говорили откровенно: «У нас ничего не может быть общего с безбожниками»; «Церковь посещать грешно, в нее не входит Божья благодать, службу в ней ведут “обновленцы”, которые молятся за советскую безбожную власть». 13 сентября 1948 года были приговорены: Е. И. Комарова, С. А. Мельникова, М. С. Торгашева — к 10 годам, О. Е. Васюнина и М. Д. Кузнецова — к 7 годам лагерей.

* * * 149 150

63

64

65

66

С 18 ноября 1948-го по 12 января 1949 года в Новошешминском и Шереметьевском районах были арестованы, как участницы «церковного подполья ИПЦ», четыре женщины151, среди них Надежда Ершова, родная сестра Михаила Ершова, и Анна Кандалина, дочь Марии Кандалиной, уже отправленной в лагерь152. Арестованные показали, что чаще всего молились по ночам в доме Павлы Зыковой в Старошешминске, а на тайные богослужения с участием иерея Григория Русакова собиралось до пятидесяти человек. Последнее Пасхальное богослужение прошло на Елантовой горе при участии девяти человек — служба «началась к вечеру под закат солнца и кончилась утром». В мае 1948 года отец Григорий уехал в Рязанскую область, а общину верующих возглавила Мария Борисова. На следствии она подтвердила, что «все мы стояли в оппозиции к официально существующей патриаршей Церкви, считали ее “обновленческой”, а ее духовенство, служащее власти антихристовой, без благодати». 8 февраля 1949 года арестованные были приговорены: А. А. Кандалина, В. Ф. Плеханова — к 25 годам; М. П. Борисова, Н. В. Ершова — к 20 годам лагерей.

* * *

С мая 1948 года, по указанию Михаила Ершова, Григорий Русаков выехал в поселок Сынтул Рязанской области153 154. Там с начала года в подпольной церкви, оборудованной монахинями, проводил тайные богослужения монах Геннадий (Молостов). С 1935 года Геннадий (в миру Георгий) скрывался в доме у Прасковьи Соколовой в деревне Новляны Курловского района Владимирской области и был известен среди верующих под именем «Георгий болящий»70 и как «прозорливец и богоугодник».

Еще в 1938 году духовный отец Георгия, иеромонах Дионисий познакомился с тайным игуменом Паисием (Рожновым)155, проведя в беседах с ним две недели. Они о многом говорили, что современные служители Церкви «изменили истинной вере и пошли на службу к безбожной власти антихриста»11, что, как истинно-верующие христиане, должны обе-

67

68

69

70

71

регать свою паству от красных священников. В конце договорились, что игумен Паисий будет продолжать свою деятельность — принимая обеты послушания и совершая тайные пострижения, а Дионисий вместе с духовным сыном Георгием будут подготовлять и направлять к нему всех желающих. Обычно после пострижения в мантию эти монашествующие уходили от мирской жизни, переходили на нелегальное положение и странствовали по селам и деревням, проповедуя среди верующих и поддерживая их. Всех постриженных тайных монахов и монахинь игумен Паисий постоянно духовно окормлял, позднее им был создан тайный монастырь с большим количеством монахов и монахинь, расселенных по два-три человека в домах по селам и деревням Рязанской, Владимирской и Горьковской областей.

После закрытия храма в селе Любовниково игумен Паисий оборудовал в своей квартире тайную домашнюю церковь и по праздникам стал совершать тайные богослужения, там же тайно проводил пострижения. На тайные богослужения собиралось по двадцать-тридцать человек из окружающих сел и деревень. В 1940 году, незадолго до своей смерти, иеромонах Дионисий благословил своего духовного сына Георгия на монашеский постриг, передав духовное руководство им игумену Паисию. Вместе они агитировали верующих за невступление или выход из колхозов, как «создание сатаны на погибель народу», против участия в любых мероприятиях безбожной власти, считая это грехом, а во время войны благословили многих молодых прихожан уклоняться от службы в армии, по возможности скрываясь в специально оборудованных тайниках. И лишь в конце войны на квартире Паисия Георгий Молостов был тайно пострижен им в мантию с именем Геннадий156.

В 1945 году, по указанию Паисия, монахини Прасковья Соколова и Феодосия Шамонова продали свои дома и купили для иеромонаха Геннадия дом в поселке Сынтул Рязанской области. Летом 1948 года в этом доме Петром, братом Геннадия, была построена подпольная домашняя церковь157 158. Она представляла «небольшую подземную комнату15, вырытую под огородом и сообщающуюся с домом № 10 при помощи потайного хода, конец которого был замаскирован под посудный шкаф». Именно там стали проходить тайные богослужения и посвящения. Весной 1948 года к монаху Геннадию привели, в сопровождении двух его помощниц, Григория Русакова, который показал рекомендательное

письмо от Михаила Ершова159. Через неделю, договорившись о совместной деятельности, Русаков убыл в Татарию.

В начале лета отец Григорий вернулся к Геннадию, рассказав, что в Татарии начались массовые аресты истинно-православных христиан, его разыскивают и оставаться там ему опасно. В августе, в праздник Успения Божьей Матери, в подземной церкви отец Григорий провел первое богослужение, в конце его произнес проповедь, в которой говорил «о гонениях советской власти на истинно-православных христиан», о возможности ареста и осуждения присутствующих, но призывал не бояться этого, а главное, «спасаться от развращения души властью антихристовой». Осенью в подземной церкви не раз проходили тайные богослужения, в которых также принимали участие прихожане иерея Григория из Татарии.

Наконец, в октябре, по указанию иеромонаха Геннадия, иерей Григорий прибыл к игумену Паисию и был тайно пострижен им в мантию с именем Филарет. А через три дня игуменом Паисием были пострижены в мантию трое прихожан Филарета, прибывшие из Татарии: Надежда Ершова, Мария Борисова и слепая Анна.

Между тем ситуация вокруг общины с каждым месяцем становилась все тревожнее. Той же осенью, спасаясь от начавшихся обысков, отец Филарет и отец Геннадий покинули Сынтул, вплоть до весны 1949 года окормляя верующих в других районах160. В начале лета оба они вернулись обратно в Сынтул. И здесь, очевидно, не обошлось без предательства: удар был нанесен стремительно и точно. 18—19 июня 1949 года во время обысков в домах верующих в тайниках, представляющих собой «потайные церкви», были обнаружены и арестованы иеромонахи Филарет и Генна-

76

дий, последний — вместе с монахиней Ниной (Шагиной)161. Вместе с ними в застенке оказались еще 13 верующих162, в том числе молодые мужчины, скрывавшиеся от призыва в армию.

12 августа 1949 года был арестован и игумен Паисий (Рожнов), а 23 августа — монахиня-странница Анатолия (Наседкина). Все арестованные были привлечены к следствию по групповому делу как «участники антисоветского подполья церковников, сторонников так называемой Истинно-Православной Церкви». На допросе игумен Паисий подтвердил, что они с иеромонахом Филаретом (Русаковым) на тайных богослужениях молились «за убиенных советской властью царя Николая Романова и членов его семейства, за патриарха Тихона, а также за митрополита Петра Крутицкого и других служителей религиозного культа, которые, по нашему мнению, невинно осуждены советской властью и томятся в тюрьмах и лагерях». Не отрицал он также, что с 1933 года до самого ареста «постриг в тайное монашество около 100 человек» и что участники тайного монастыря под его духовным руководством поселились в селах Липецкой, Владимирской и Горьковской областей. А иеромонах Геннадий не отрицал, что тайники163 для нелегалов, тайных монашествующих или послушников делались по его прямому указанию.

8 октября 1949 года арестованным было предъявлено «Обвинительное заключение», в нем говорилось, что с 1943 года проживающим нелегально священником Михаилом Ершовым «была создана антисоветская организация ИПЦ». Игумен Паисий (Рожнов) был назван следствием «идейным руководителем антисоветского подполья церковников, сторонников так называемой Истинно-Православной Церкви», а активным участником ее иеромонах Филарет (Русаков), вовлекший в нее многих обвиняемых. Все арестованные «под видом религиозных убеждений распространяли антисоветские клеветнические измышления и тем самым дискредитировали мероприятия, проводимые советской властью».

13 февраля 1950 года они были приговорены: 8 человек164, и среди них игумен Паисий, иеромонах Геннадий и иеромонах Филарет, — к 10 годам

78

79

80

лагерей, 6 человек165 — к 8 годам лагерей, 3 человека166 — к 5 годам лагерей. Осужденных отправили в особые лагеря: Минеральный и Степной. Игумен Паисий был этапирован в Верхне-Уральскую тюрьму, с этапа отправлен в Горьковскую тюремную больницу, где и скончался 23 марта 1950 года.

* * *

Немногие соратники отца Филарета еще оставались на свободе, в их числе и Василий Жуков. С 1949 года Василий поддерживал постоянную связь с иеромонахом Михаилом (Ершовым), посылал ему деньги и продукты. Он также посещал моления на Святых ключах, став активным помощником иерея Григория Русакова, а после его ареста возглавил общину верующих, активно привлекая в нее молодежь. Однако летом 1951 года был арестован и он, вместе с четырьмя другими членами об-щины167 168. 23—24 октября 1951 года арестованные были приговорены: к 25 годам лагерей — 4 верующих, к 10 годам лагерей — Горелов И. М.

* * *

Судьба заключенного иеромонаха Михаила Ершова, судя по материалам его лагерного дела, складывалась драматично. 3 августа 1950 года он был переведен из Воркутлага в Севвостоклаг, а в 1952 году — актирован по инвалидности. «За систематические отказы от работы»8 много раз водворялся в карцер на сроки от трех до десяти дней169. Для отправки в карцер были и другие причины: «не подчинился дежурному надзирателю и не выполнил его приказаний»; «не подчиняется надзорному составу»; «агитирует других заключенных, чтобы не выходили на работу».

В декабре 1954 года отец Михаил был вывезен с Колымы в лагерное отделение Советская Гавань Хабаровского края, там был вторично актирован по инвалидности170. В сентябре 1955 года Михаилу Ершову в досрочном освобождении из лагеря было отказано, как «нарушителю лагерного режима, неоднократно судившемуся», и еще год он продолжал категорически от-

82

83

84

85

86

казываться от работы. В феврале 1956 года, когда решалась дальнейшая судьба Михаила Ершова, в характеристике на него были перечислены все «прегрешения»: 1) по вечерам в бараке устраивал «коллективный молебен», являлся «авторитетом» среди верующих; 2) говорил, что «коммунисты это антихристы», и дни их уже сочтены; 3) категорически отказывался от работы, являясь «злостным отказчиком», хотя администрация, учитывая ограничения у него в физическом труде, предлагала ему работу по его силам и возможностям; 4) отрицательно влияет на заключенных «своими религиозными предрассудками» и этим «вербует на свою сторону менее стойких заключенных». Завершалась эта характеристика выводом, что «меры воспитательного воздействия исчерпаны, заключенного Ершова необходимо водворить на тюремный режим или в специальный лагерь». 21 июня 1956 года Михаил Ершов был отправлен в тюрьму Благовещенска сроком на 1 год.

* * *

В 1956 году каждый возвратившийся после заключения истинноправославный христианин должен был решить для себя — как жить дальше? Духовно и религиозно они определились давно — для них официальная Церковь и открытые храмы были «обновленческими», пастыри там активно сотрудничали с советской властью, в богослужениях допускался ряд канонических отклонений, а постоянное восхваление в конце богослужений руководителей государства приравнивалось ими к служению сатане. В свою очередь, Патриархия назвала их раскольниками и предала анафеме, власти же — фактически объявили вне закона, как «сектантов, изуверов и фанатиков».

* * *

В октябре 1956 года Михаил Ершов, зная об освобождении из лагеря иеромонаха Филарета (Русакова)171, отправил ему из лагеря шифрованное письмо172 и в нем дал наказ «собрать всех верующих тихоновского ” направления, наставлять их, удерживать от греховности и вести работу по привлечению новых лиц»173. Во многих областях у иеромонаха Филарета были единомышленники, вскоре там под его руководством возобновились тайные богослужения по домам верующих. С конца 1940-х годов в доме Анастасии Красновой в селе Ак-субаево существовала тайная церковь174, но для нынешней общины верующих дом ее был мал, поэтому летом 1957 года иеромонах Филарет выделил деньги на расширение и оборудование тайной церкви в доме Ивана Вакина, досрочно освобожденного из лагеря175. На Троицу 1957 года отец Филарет провел днем богослужение на Святых ключах у села Старое Мокшино, а вечером крестил в селе нескольких детей и двух девушек, окрестил он также и детей в деревне Нижняя Баланда. Активными помощниками Филарета стали Иван Вакин, Василий Жуков, летом 1956 года вернувшийся в родное село, а также Василий Калинин после освобождения в июле того же года.

С ноября 1957 года отец Филарет проводил тайные богослужения и в Лениногорске. Хозяйка дома переписывалась с Михаилом Ершовым, и после службы верующим читались его письма из лагеря. В декабре иеромонах Филарет с группой верующих выехал в Талды-Курганскую область, провел там несколько тайных богослужений, рано утром либо поздно вечером, окрестил там местных детей176. 19 декабря во время богослужения в дом пришла милиция. Сначала проверили у всех документы и переписали молящихся, потом задержали приезжих, допросили и затем предложили им немедленно покинуть город, но информация о задержанных была передана в центр.

В начале марта 1958 года в домах многих верующих177 прошли обыски и изъятия религиозной литературы, писем и фотографий. В доме Анастасии Красновой обнаружили на чердаке много икон, предназначенных для будущего монастыря178, а у Елены Кульковой изъяли тетрадь с адресами единоверцев в других местах. 28 марта 1958 года в селе Ямаши были арестованы отец Филарет, Иван Вакин, Надежда Ершова и Василий Калинин. Идейным вдохновителем «подполья истинно православных в Татарии» был назван Михаил Ершов, привезенный из лагеря на следствие, непосредственным руководителем — Григорий Русаков. Его поездки к единоверцам в другие регионы179 стали серьезным обвинением для него — «вовлечение в сторонники ИПЦ новых лиц и распространение там идей истинно православных тихоновской ” ориентации». 14 августа 1958 года арестованные были приговорены: М. В. Ершов, В. И. Калинин и Г. В. Русаков — к 25 годам, Н. В. Ершова — к 10 годам и И. Ф. Вакин — к 7 годам лагерей. Дела верующих общины, арестованных осенью, были выделены в особое производство, по завершении следствия они были отправлены в лагеря на сроки от 5 до 10 лет 97.

* * *

Вновь во главе общины верующих, по указанию Михаила Ершова, стал Василий Жуков. Летом молились на Святых ключах под Билярском и обсуждали предстоящую перепись населения. Одна из верующих, Е. И. Боголепова, взяла образец ответов на вопросы переписи, опубликованные в газетах, составила свой вариант ответов для верующих и стала распространять его на Святых ключах. Он начинался словами «Республика Святая Русь», а заканчивался словами «ответ ваш Христов»98. Василий Жуков узнал о происходящем, попросил ее больше не заниматься этим, но верующим посоветовал: «Надо говорить только правду. Кто считает себя действительно истинно-православным, тот на вопрос, гражданином какого государства он является, так и должен правдиво говорить, что как истинно православный христианин не признает себя гражданином советского государства, так как власть этого государства безбожная». Уже 29 августа 1958 года Е. И. Боголепова была арестована как «участница подполья “ИПЦ”» и 21 ноября приговорена к десятилетнему заключению в лагерь.

Василий Жуков не раз посещал Лениногорск, встречался там с молодежью, рассказывал им об отце Михаиле и читал его письма из лагеря. В начале ноября он провел тайное богослужение с участием молодежи, но кто-то из них донес об этом властям. С 5 по 8 ноября 1958 года были арестованы четверо «участников церковного подполья ИПЦ»99, среди них и Василий Жуков. Арестованные не признали своей вины и не подписали ни одного документа, ссылаясь на религиозные убеждения. 30 января 1959 года были приговорены: В. И. Жуков — к 25 годам, Н. И. Портнов и У. М. Эскина — к 10 годам, В. Е. Самсонова — к 3 годам лагерей.

* * *

Дело осужденных, однако, было продолжено их соратниками. И одним из пунктов обвинения следующей группе верующих — в том числе Антону

97 Например, весной 1959 — приговорены к 5 годам ИТЛ и отправлены в лагерь: А. Я. Краснова, В. Я. Кузнецова, Е. С. Кулькова, М. Г. Мазуркина.

Здесь и далее выдержки из: Дело «антисоветского подполья церковников, сторонников так называемой ИПЦ тихоновской ориентации» / Архив УФСБ Татарии. Д. 17403.

В. И. Жуков, Н. И. Портнов, В. Е. Самсонова, У. М. Эскина.

Тузееву, руководившему тайными богослужениями в селах Большие Аты, Елантово, Старошешминск и Шереметьево, а также на Святых ключах, — стало то, что в результате именно их агитации число верующих, вышедших из колхоза и отказавшихся от участия в выборах по религиозным убеждениям, увеличилось, а дети их перестали посещать школу. 26 мая 1960 года арестованные были приговорены: А. Р. Тузеев — к 7 годам, Павел Лазарев и Павел Умнов — к 6 годам лагерей.

* * *

Завершая этот обзор, расскажем о дальнейшей судьбе иеромонаха Михаила (Ершова) и его ближайших единомышленников.

Иеромонах Михаил (Ершов) был отправлен в Воркутлаг и там был осужден к году тюремного заключения. После Владимирской тюрьмы отправлен в Дубравлаг и, по рассказам заключенных, целыми ночами простаивал на молитве, исцелял также больных. 17 августа 1973 года он объявил в лагере голодовку, 24 августа снял ее. 1 апреля 1974 года был переведен на строгий режим Дубравлага, где 26 мая его разбил паралич после того, как ему насильно сбрили бороду. 3 июня 1974 года он скончался в лагерной больнице.

Иерею Филарету (Русаков) 30 апреля 1972 года срок наказания был снижен до 15 лет, и 28 марта 1973 года он был из лагеря освобожден. Вернулся в Татарию и продолжал свое тайное служение. Скончался 3 января 1992 года.

Василий Калинин был отправлен в Дубравлаг, куда прибыл 5 октября 1958 года. Согласно характеристике от 30 марта 1961 года, был признан «особо опасным рецидивистом» и по суду переведен на особый режим. Согласно характеристике от 30 августа 1974 года, «на путь исправления до сих пор не стал». 4 июля 1978 года был этапирован в лагерь Пермской области, 20 октября признан инвалидом и переведен в 36-й лагерь. 13 марта 1983 года отправлен в следственный изолятор Казани. 25 марта был освобожден, но в течение шести лет находился под надзором. Потом проживал в Чистополе, где 18 февраля 1995 года скончался. Его воспоминания успели записать, и они представлены в книге.

Василию Жукову 19 февраля 1959 года срок приговора был уменьшен до 10 лет без пребывания в тюрьме. В ноябре 1968 года был освобожден и вернулся в село Старое Мокшино, где 5 октября 1987 года скончался.

Надежда Ершова была отправлена в Сиблаг, затем переведена в Озерлаг и там осуждена на тюремное заключение. Во Владимирской тюрьме признана «особо опасной рецидивисткой». 25 ноября 1965 года переведена в Дубравлаг, откуда 17 августа 1966 года освобождена и вернулась на родину. Позднее поселилась в поселке Аксубаево. 8 января 2005 года скончалась.

Из воспоминаний Анастасии Лизуновой 1

Деревня наша Барское-Енорускино была русская, и все там сапожничали. Кожу выделывали сами, несколько человек держали такие бани, где кожу делали, к ним все ходили и покупали ее. В деревне нашей было более семидесяти дворов, люди жили крепко, дома все хорошие, крыши часто железом крыли, лошади у многих были, у некоторых даже по три — не бедно народ жил. В деревне было несколько домов Ершовых, а остальные — Лизуновы, других фамилий не было. Возле деревни были кустарники большие, а леса большие были за четыре километра, там ягод и грибов было много.

Отец мой Степан Яковлевич Лизунов, мама Мария Ивановна Ли-зунова, в девичестве Ершова. В семье было трое детей, старший сын Иван и дочери, старшая Анастасия и Елизавета, младшая. Мы хорошо жили, дом был большой и красивый, крыша была железом покрыта. А в двадцать первом году, помню, был страшный голод. У нас корова пропала, а тут братик маленький родился, так вскоре он умер без молока. Отец с семьей поехал по деревням, сапожничал, этим и питались. Когда стало полегче, вернулись домой, мне уже лет пять было. Мама продавала все, чтоб накормить нас. Кофту продаст — ведро картошки принесет.

Коллективизация началась, когда мне было двенадцать лет или меньше. Помню, как сначала кулаков начали выгонять, но наши поднялись и не дали их выселить. Двадцать с лишним дворов разорили у нас. Сначала был кто-то председателем сельсовета, затем поставили Ершова Василия Николаевича, а потом дела принял мой двоюродный брат, и он меня скрывал. А потом приехал суд, стали вывозить кулаков днем и вечером, но обычно старались ночью, и отправляли в Сибирь.

Колхоз еще был так себе, кто шел туда, кто отказывался, только активисты были180 181. У соседей наших все подобрали, даже юбку лишнюю не дали надеть, просто снимали, а потом отправляли. У нас выслали двенадцать семей, несколько раз вывозили. Так они уже знали, что вышлют, прятали вещи, к нам узлы приносили. Обыски у них делали, а потом начали вывозить. Еще делали, помню, бойкот. Не идешь в колхоз — все отбирали, оставляли пару буханок хлеба, ведро воды, парашу, а дверь и окошки дома забивали досками. Не идешь в колхоз — вот и живи так. Они мучились, мучились, а потом не выдерживали и вступали в колхоз. Я, помню, спрашивала: «Мама, мы пойдем в Удельное? Там уже три дома забили — бойкот им». Это мы бегали и узнавали. Но бойкот не всем делали, а только середнякам, кто особо выделялся. Вот нам не делали бойкота.

Церковь была в трех километрах от нас, в чувашской деревне Тымаклы. В церковь все мы ходили, пели на хорах, голоса у многих были хорошие. Церковь то закрывали, то открывали, и тогда служили там. Потом уж закрыли совсем, а священников забрали. Молились в доме у нас много, утром тебя за стол не посадят, если ты не помолишься. И вечером также. Отец мой неграмотный был, мать четыре класса окончила, и книг богослужебных у нас много было, потом все отобрали. У нас как молились: отец помолится, мать псалтырь немного почитает, а мне говорит: «Давай “Богородицу” почитай». В воскресенье мать соберет меня: «Беги в церковь». Молилась — не молилась, а около церкви побегаю. Вот такая я была молельщица.

А у нас, действительно, часто гости бывали, приходили, окна закрывали, читали книги и молились. Федор Михайлович Галкин, глубоко верующий, приходил из деревни Удельное-Енорускино, какой-то молодой человек с книгами появлялся, из села Черемухи приезжал дядя Ваня, божественный человек, связанный с Афоном: он отправлял туда посылки, а оттуда ему присылали книги. Когда все собирались к нам и читали, отец вешал замок на дверь, сам садился во дворе возле окошечка и брал папиросу в руки. Они сидели, несколько человек, разговаривали и читали, а он сидел под окном, курил и отвлекал внимание: «Вы к Маше? А ее нет дома. Я сам ее сижу и жду». Мать ведь портниха была, к ней приходили шить. Меня обычно из дома выгоняли, как шпиона молодого, но если я вовремя пряталась, то слышала, о чем они говорили.

С двадцать девятого по тридцать третий год, когда колхоз уже был, к нам тоже приходили, но очень скрытно. Уже боялись. Отец выходил и проверял — закрыто ли все. Одеялами окна завешивали, сидели и разговаривали. Первым человеком, кто пошел против властей и кого забрали у нас за веру, был Федор Михайлович. Я его знала и прекрасно помню, как его арестовали и посадили. Потом он прислал нам последнее письмо из Москвы: писал, что копают они подземные траншеи для метро, что вода их заливает, и что много священников там погибло. Дядя Ваня, когда коллективизация пошла, сильно обличал колхозы, и они ему в отместку выжгли глаза — он слепой к нам приезжал. Нападение и на нас пошло, и к нам перестали уже съезжаться.

В свободное время дети бегали в кустарники, набирали глину, лепили из нее кукол или солдатиков и играли в них, игрушек ведь не было совсем. Мама моя портниха была, я собирала обрезки тряпочек и шила из них одежку куклам. Играли и в мячик, если давали, если нет — сами шили. Детство у нас, как у всех, было, играли с другими детьми и дрались. В сентябре тридцатого года мы пошли в школу. Самой школы не было — комнату снимали у одной женщины, и Александра Александровна, дочь священника, за три километра стала ходить и учить нас.

Проучилась я лишь три месяца, и меня выгнали, когда мать в колхоз не пошла. Потом организовали ликбез, пришли к нам: «Тетя Маша, где Настенька? Пусть в школу идет». А отец им: «Какая школа? Она уже с кавалерами за углом стоит, а вы говорите — в школу». Мне тогда уже тринадцатый год пошел. Мама со мной дома занималась, а отца стали в ликбезе грамоте учить.

Мама не пошла в колхоз, сказала: «Я иду на все». А отцу посоветовала: «Ты иди, вступай с детьми. Я тебе дорогу не загораживаю, а сама не пойду. Пусть меня отправляют куда хотят». А он ей: «Куда иголка, туда и нитка. Иголка вперед идет». Она открыто говорила: «Это руку наложил на весь народ сатана. Это уже власть сатаны». И стали у нас все отбирать. Сперва отобрали лошадь Агнейку, а она приходила к дому и ржала, как будто по-своему плакала. Мама выйдет на крыльцо: «Агнеечка, ведь ты не наша. Не надо уже сюда ходить. Иди». А сама плачет, пока не придут и не уведут ее. Лошадь сама со двора не уходила.

Недели две прошло, корову стали забирать. Она красивая была, ей пора было телиться. Я пошла, пригнала ее, а мама говорит: «Красоточка наша, молочка мы от тебя так и не попробовали». Мы стояли, мама держала Ванюшку на руках, он еще маленький был, года полтора ему было. Соседу Кольке приказали увести ее в Аксубаево, он и повел. Потом пришел Колька, брякнулся и плачет: «Тетя Маша, я всю дорогу плакал. Корова шла, и слезы у нее лились. Мычала, дескать, куда ты меня ведешь. Корова плакала, и я плакал. Тетя Маша, не обижайся на меня». Мама ему: «Нет, Коленька, нет. Час пришел всему». Он: «Я ее только привел в Аксубаево, начальник скотного двора как глянул, закричал сразу: “В сторону ее, в другой хлев. Я сегодня приведу за нее свою корову”». Так и забрал нашу корову себе, своей заменил.

Потом швейную машинку у мамы забрали, я уже на ней хорошо шила. Правда, ее вернули позднее: маме секретарши помогли, ведь сами же к ней шить приходили. Уговорили председателя: «Куда ее? Она поржавеет, и выкинете». Потом тех, кто в колхоз не пошел, стали на Урал отправлять. Все и пошли в колхоз, в единоличниках никого не осталось. Но мама так и не пошла и столько натерпелась. Но смирением жила, без ропота: «Настал час, надо все перетерпеть. Люди все терпели, и мы должны».

К тридцать шестому году, когда меня уже с ними не было, у родителей последнее отобрали: всю одежду, сундук, самоваришко, посуду. В избе все отодрали, лишь голая изба осталась. Тогда мама с отцом посадили Лизу с Ванюшей в санки, машину швейную положили, весь инструмент отца и до деревни Кривозерки добрались, где сняли комнату. Отец стал там сапожничать, а мать портнихой работала. Когда к маме приходили и звали на работу, она заявляла, что готова работать, но в колхоз никогда не пойдет. Ходила к людям косить, жать и помогать в огороде, за это ей сколько-то платили натурой.

А в тридцать третьем году, мне пятнадцать лет исполнилось, записали меня на Урал, лес пилить. Брат двоюродный пришел и предупредил маму: «Тетя Маша, я помочь не могу. Ее надо скрыть. Ну, какая она пильщица. Она же пропадет там зимой». Он мне паспорт выписал, были знакомые в паспортном столе, и сбежала я в Ки-нешму. Сначала на заводе работала, потом три года жила в прислугах, а в восемнадцать лет переехала Волгу и в Иваново на фабрику устроилась, ткачихой стала. Работали в три смены по восемь часов, тогда пятидневка была — дни недели назывались первый, второй, третий, не было ни понедельника, ни вторника, ни среды и так далее, воскресенье вообще убрали.

Затем из Иванова я приехала в деревню Кривозерки Аксубаевско-го района, а в тридцать девятом году поехала с одной семьей в Ташкент, к брату двоюродному Николаю. В двадцать два года я вышла там замуж, в сороковом сына родила, а в октябре сорок первого забрали мужа моего Петра на фронт, сыну тогда было всего семь месяцев. И муж в сорок втором под Сталинградом остался. Я с сыном сидела, не работала, а тут в военкомат меня вызвали. Свекор со свекровью на дыбы — не пустим тебя.

Явилась я в военкомат с ребенком, а мне: «Выходите на работу. Из Москвы парашютный завод в Ташкент перевели. Выбирайте любые ясли, мальчика устроят туда». Раньше в городе была большая тюрьма, недалеко от нас, в этом здании завод и разместили. Пришлось мне пойти работать на завод. Свекор со свекровью возились с внуком, а я на работе края парашюта на машине зашивала, перешивала старые парашюты, они все в крови были, и новые шила — за это нам стали выделять один килограмм хлеба.

Потом мальчик мой заболел пеллагрой, совсем перестал ходить, а руки были, как рыбная чешуя. Врач сказал: «Здесь вам делать нечего». Написала я маме письмо, что еду к ней, получила сопроводительную бумагу и целый месяц ехала во Львов. Потом уже его там лечили, но он все-таки умер. И во Львове я прожила пятьдесят один год, потом уж в Рязань переехала. Молилась всю жизнь, без креста никогда не ходила, как мама моя надела, так и не снимала.

Из воспоминаний Василия Калинина182

Деды и родители мои жили на хуторе Втором Кубанском Белореченского уезда под Екатеринодаром. Лес рубили, возили и продавали в степях, этим на жизнь и зарабатывали. В семье земли было четыре гектара, сажали пшеницу, овес, подсолнухи, волов три пары было, быки, три коровы, овечки, птицы много было, до трехсот уток доходило. Отец мой183 и дед жили по-христиански, когда я в семнадцатом году под Масленицу родился, меня в субботу окрестили. Во время революции церковь эту сожгли, и все наши метрики сгорели.

А в двадцать девятом году, двадцатого сентября кажется, в полночь у нас все забрали. Дали одну лошадь и две семьи — наших семь душ и других шесть душ — посадили на подводу и в сильный дождь, в грязь и непогоду отвезли нас в район. Я мал был, к такому не готов был. Сутки или трое мы сидели там, потом набили полные вагоны-«краснушки»184 с двойными нарами и отправили в село Белокоповское Дивенского района Ставропольского края185. Доставить нас можно было за день, а нас везли трое суток. Загоняли вагоны в тупик, били и женщин, и детей. Недалеко там Джилга, Большая и Малая. Там мы прожили зиму. Изба саманная, две комнаты в ней, а жило нас четырнадцать человек.

Весной нашу лошадку забрали в колхоз, а нас посадили в вагон и повезли в Свердловск, на торфяные разработки. А там кошмар был, дети мёрли... Разместили нас в двойных дощатых бараках, сквозило там сильно, печки железные мало давали тепла. В бараке — тройные нары, на восемьдесят или девяносто сантиметров одни от других, нам дали два квадратных метра. Когда приехала помогать маме бабушка Матрена, стало нас здесь восемь человек. Когда нас туда привезли, младшему братику годик исполнился. Он мочился, а родительница моя груди укутывала пеленкой и так сушила ее. Этот братишка, конечно, высох как сухарик, одна корочка, он скончался там.

Отец наш был калека, у него рука не гнулась, но его направили на торф. На болоте посередине вырыли канаву, а к ней через пятьдесят метров метровые канавы. В день на человека по норме надо было вырыть двадцать квадратных метров торфа. Когда копаешь канаву, то там до половины воды — болото. Давали лапти и бахилы. Вот там был ужас! Сколько народа там погибло! Целые кладбища нарыли там. Давали там по двести грамм хлеба на человека, отец работал, получал восемьсот грамм, на восемь человек получалось два килограмма двести грамм. Как выжить?

Потом нас перевели на лесоразработки в Чусовской район Пермской области, на реке Усьва. Там была явная гибель. Народ сильно голодал. Весной повели сажать картошку, народ голодный не удержался и наелся сырой картошки — и там умирал. В тридцать втором году родители решили бежать оттуда, отец купил поддельный документ — были там мастера, люди грамотные, сделали печать из картошки. Доехали до станицы Ильинская Новопокровского района под Сталинградом, знакомые там были. Но когда мы приехали, они испугались и отказались помогать нам. Муки, правда, дали, денег у нас осталось всего два рубля пятьдесят копеек, на них проводили на родину нашу бабушку.

До нашей станицы оставалось еще сто пятьдесят верст, отец ходил и побирался, а мы, как галчата, сидели и ждали, когда он принесет хоть кусочек хлеба. Одна знакомая предала отца, его схватили и увезли в Краснодар186. Мы стали по полям ходить и колоски собирать. Однажды мне удалось поймать зайчонка, бежал я и радовался, что накормлю всех, ведь мяса мы не видели тогда. А тут навстречу объездчик, арестовал, привел в милицию. Там в то время комбайнеры и шоферы находились, которые хлеб продавали. С ними завозились, я выскочил и убежал. К мамаше пришел, а она с детьми голодная совсем. Оставил их и поехал на родину. Насушил там груш, в лесу их тогда сколько хочешь было, насобирал початков кукурузы, родные кое-что дали, и привез матери.

Но нам в своей станице нельзя было жить, пришлось жить у маминого брата в станице Кубанской. В его семье были мать его, два сына и дочь, маленькие ребятишки, да нас было пятеро. Дед мой до высылки был хорошим охотником, бил куницу прямо в глаз, продавал шкурки заезжим, а они стоили семьдесят рублей золотом, так что имел деньги. А когда его высылали в Сибирь, он спрятал заработанные им шесть тысяч золотых, взять с собой их не мог. Дяде дали пять лет высылки. И перед отправкой он из этих денег дал мне двести рублей. Я на эти деньги в Майкопе брал по три-четыре пуда пшена и привозил их — так мы выживали. Потом Сталин дал приказ выявить всех, кто живет на одном месте меньше пяти лет, — всех «под гребенку» собирали. Однажды вернулся я, вижу, братишки ревут. Я спросил: «Где мамаша?» Они мне: «Забрали». Я говорю: «Одевайтесь». Пришли мы в сельсовет полубосые, я сказал: «Или мать отпускайте, или меня забирайте. А нет, так всех нас забирайте». Они мать отпустили, а меня посадили. Отец в это время прислал письмо: «Мне дали десять лет, Свирские концлагеря, дайте помощь».

Мать долго разыскивала меня, ездила в Майкоп и Краснодар, но не нашла. А меня уже в Армавир отвезли и посадили там со «шпаной» вместе, они там хозяйничали. В каждом корпусе было по пятьсот человек, вшей было столько, что раздевались догола и огребали их. Каждый день по двадцать человек умирали от голода. Вызывают меня на следствие. С нашего сельсовета переслали бумагу, что я «беглец». А я отказываюсь, я упрямый был. У них же — резиновые палки, они тогда уже были. Нагнут тебя, по шее дадут этими палками два-три раза — теряешь сознание. В камеру собрали семнадцать человек, таких же «беглецов». А с нами в тюрьме сидела тетя, жена брата мамы, ее раньше посадили. И когда я дошел до «пеллагрика», она спасла меня от голодной смерти, передав ведро грушевой муки , и этим я спасся. Мёрли люди.

Потом был приказ Сталина — разослать всех по районам. Меня вызвали и отправили домой. А это зимой было, в январе, кажется, тридцать третьего года. Пришлось мне двадцать пять километров пешком идти, но хуторяне наши встречались, дадут кусочек хлеба, я съем, пройду немного, за два дня я и дошел до дома. Родительница встретила меня, собрала кое-какую пищу, а шубу в печку бросила — она от вшей трещала, как из пулемета. Стали жить на квартире. Я работал в «Кизилпроме», у нас дерево такое растет, кизил, вот его и рубили. У моей матери, кроме меня, было еще три сына. А тут у одного колхозника жена умерла, тоже трое детей осталось. Он и сказал моей матери: «Давай с тобой сойдемся, чтобы детей довести». Мне родительница и говорит: «Женись, сынок». А я уже подрос, женили меня на девушке, ведь сами мы не выбирали, слушались родителей.

В то время у единоличников за налог забирали вещи и продавали их на базаре у сельсовета. Сначала предлагали за пятьдесят рублей, потом скидывали до двадцати пяти, в конце концов доходили до двух-трех рублей, почти даром отдавали — а мы оставались голыми. Потом стало совсем невыносимо... Из-за этого я и залез в этот проклятый колхоз. До сорокового года меня и прицепщиком не допускали, заставляли работать только на волах. Кто активистом был, у того двести трудодней, так ему теленка-бычка, поросенка, овечку. А мне: «Этих загнать опять, чтобы там работали». В армию меня не брали, а после приказа Тимошенко забрали нас восемьсот человек с Кубани, и меня тоже, и привезли в Мурманск. Это было в сороковом году.

Дикую грушу сушили и мололи.

Из воспоминаний Веры Торгашевой 187

Матушка, Мария Семеновна Торгашева188 189, отец, Федор Васильевич Торгашев, казак был11. Когда пришла советская власть, и началась коллективизация, родители не вступили в колхоз, который назывался «Безбожник», и тогда огород нам обрезали по самое крыльцо. Когда родителей раскулачили, мне было около пяти лет — мы с детства были гонимы190. Отца в тюрьму посадили, а нас из дома выгнали, а дом, скотина и все добро достались колхозу.

Потом нас с мамой вывели из дома, разрешив взять смену белья и кое-какие подстилки, так как мама была беременной (в ссылке она и родила сестренку). Нас посадили на подводу и повезли за Волгу, где собирали раскулаченных и за тридцать километров доставили в Царицын. Там на станции высылаемых кулаков посадили в телячьи вагоны, на целый эшелон набрали, и повезли нас на ссылку в Казахстан. Мать моя нисколько не расстраивалась и не плакала, ничего не жалела, что отобрали, ей родители говорили, что все пойдет ради Христа. Они ведь читали пророческие книги и знали, что придет такое время, выгонят из домов и отберут все. Но Господь укрепит и в будущей жизни воздастся сторицей. И мама была тверда в вере до последнего дня, всю жизнь терпела и благодарила Господа за Его великую милость.

Отец из писем узнал, где мы, мы переписывались, и он попросил перевести его к нам. Ему разрешили, так мы и соединились. Сначала в землянках жили, потом бараки построили. Замерзали, голодали... И все равно о том времени не осталось тяжелых воспоминаний. Это было детство, родители рядом, печка топилась, одеяла теплые... Был там с нами еще родственник Алексей с сыном, жена у него померла. Отец ему и говорит: «Алешка, давай бежать отсюда, чего уж тут, помирать

3

4

5

6

что ли?» Ну, и убежали мы... Зайцами приехали в город, потом уехали на станцию Бекетовка. Отец поступил на работу, но его скоро разыскали. В тридцать пятом году пришло ему извещение — явиться в угрозыск. Он не пошел, решил: «Убегать надо отсюда. Куда первый пароход пойдет, туда и поедем». Пароход пошел в Казань, туда и уплыли, и десять лет там жили. Отец работал, мама оставалась дома, а я в школу пошла.

Во время войны пригнали в Казанскую психбольницу Василия Степановича Денисова, мы его дядя Василий звали. Его старший брат Сергей Степанович был подвижником и в Липецкой области проповедовал, а сын его Григорий Сергеевич потом хорошо толковал Библию — что антихрист пришел, что скоро конец света. Ждали конца света.

Из воспоминаний Екатерины

Родители отца в колхоз не пошли, были единоличниками, работали на себя, потом умерли в войну. Из братьев отца тоже никто в колхоз не пошел, остались единоличниками, держали свое хозяйство. В конце двадцатых годов всех родных отца раскулачили, все отобрали и из дома выгнали. Дядю Тихона сослали и там расстреляли, семью тети Марии сослали на север Сибири. И все они там погибли: мужа тут же кончили, дочь и сын — они еще маленько пожили там. Родители мамы тоже работали в своем хозяйстве, работников не держали и в конце двадцатых в колхоз не пошли, оставшись единоличниками. Мама моя венчалась с отцом, когда ей было девятнадцать лет. Она неграмотная была, но деньги считать умела. В семье родилось трое детей: старшая Наталия, я — Екатерина, родилась в тридцать первом, и младший брат. Нашу семью не выслали, но раскулачили и все отобрали. Папа и дядя Саня, его двоюродный брат, скрывались в лесу, отец только ночью приходил домой. Жили мы в старой бане, там я и родилась. Я маленько помню, как дедушка наш стал избу строить, сруб уже стоял, мне тогда около шести лет было. А в тридцать седьмом году дедушку и других, кто так и не пошел в колхоз, вывели за десять километров от села и в низине за мостом расстреляли191. Мы молились до-

ма, в церковь не ходили, но мне рассказывали, что когда раньше ходили в церковь, то все папины братья всегда стояли в нашей церкви на крыльцах, они певчие были, у них хорошие голоса были...

Из воспоминаний Марии Мазуркиной4

Когда у нас начались колхозы, мама моя сказала: «Умру, а в колхоз не пойду!» А у нас насчет этого больно строго было, стали грозить, что выгонят из дому, говорили, что потом вышлют нас. А в ссылку нас нельзя было, ведь семеро детей у мамы, а отец помер. Только выгнать из дома нас решили, а тут пожар, и дом наш сгорел. И жить нам уже негде было. А соседей предупредили в сельсовете: «Не пускайте их ночевать на квартиру. А то и вас выгоним из дома». У нас раньше пчелы были, и для них подвал был, омшаник. Вот и стали мы в этом подвале жить.

Там печи не было, и старший брат, восемнадцатилетний, пе-чужку сложил и сбоку окошко прорыл небольшое. Весной грунтовая вода подходила, и нас затопляло. Мама тогда посреди землянки выкопала яму, чтобы вода стекала туда, и я с младшим братом днем эту воду вычерпывала, по девяти ступенькам поднимала ведра и вытаскивала на улицу. По грязи, босиком, в холодной воде! А старшие брат с сестрой таскали ведра воды ночью. День и ночь приходилось нам всем таскать воду, чтоб не затопило нас. Вот в этой землянке мы жили, долго там жили. Потом сестра старшая192 вышла замуж, они домишко купили или поставили, и она нас к себе взяла жить...

Сестра тоже в колхоз не пошла, и их предупредили, если они в колхоз не пойдут, то у них все отберут. А у сестры корова и лошадь были. Муж сказал ей: «Что делать, надо уезжать». Продал он лошадь, корову и поехал с деньгами в Бугульму на работу устраиваться. А тогда большие очереди за хлебом были, и у него там украли все деньги и документы. Он с товарищем был, решили они ехать обратно, а контролерам в поезде объяснить, почему едут без билетов. А в тамбуре поезда их выбросили на пути. Привезли мужа сестры в больницу,

14

15

сестра пришла туда навестить его, принесла зеленые лепешки из лебеды и, увидев его, упала в обморок. У него — кости наружу и весь хребет изломан.

Теперь и сестру, и нас хотели забрать в колхоз. Сестра стала скрываться, летом в лесу жила...

Батюшка Филарет приходил в Кузайкино тайно, здесь собирались и молились в доме его родных. Правда, это редко было, он ведь все время скрывался. Потом батюшка Филарет услышал о владыке Михаиле, тот на горке служил, и пошел к нему. А потом, после службы на горке, пришел к нам и рассказал: «Я ничего не видал, какая была служба. И только молния все время сверкала, как только он провозгласит или с кадилом пойдет. И всю службу он без книг служил. Я могу одно сказать — это сам Бог».

Из воспоминаний Анны Кандалиной16

Дедушка был подпрапорщиком, его расстреляли в тридцать седьмом году. Их десять человек забрали, одного отпустили, он не богатый был, а остальных расстреляли. Хоть мы кулаками были17, но я деревенской жизни не знала. Родители мои совершили побег из деревни18, а ночью пришел приказ: «Сын за отца не отвечает». Жили они в разных городах, в Москву прибыли в тридцать четвертом году. Отец все мог делать. Мама работала в писательской столовой, а потом — курьером в гостинице «Москва», разъезжала по Москве и в Ленинград ездила.

Жили мы в комнатке. Детство было веселое и хорошее. Мама приучала меня убирать за собой, плохих слов не говорить, не воровать. Я бойкая, но никогда не возьму чужого. В пионеры мама не разрешала, но я Новый год и Первое мая встречала по-детски, выступала и галстук надевала, но тайно от мамы. В сорок втором году нас эва-

16

17

Кандалина Анна Александровна, родилась в 1926 в селе Елантово Шереметьевского района в крестьянской семье. Окончила пять классов средней школы. Участница нелегальных молений.

Отец, Кандалин-Анисимов Александр Петрович, сын раскулаченного. Мать, Кандалина Мария Алексеевна, родилась в 1905 в селе Горшково Ново-Шешминского уезда в крестьянской семье. Получила начальное образование. В семье было трое детей: Нина, Анна и Владимир.

В 1930 — бежали, боясь высылки.

куировали, и мы вернулись на родину19. Нашей семье был положен

20

паек, как эвакуированным, но мама отказалась , когда мы молиться стали. Мы «тихоновского» течения были. Мама рассказывала мне, что раньше председатель сельсовета приказывал, чтобы у нас в доме били окна и ломали двери.

Первый раз меня забрали с мамой в сорок третьем году. Шли допросы, нас сильно жали . С сорок третьего по сорок седьмой год меня забирали несколько раз. Многие наши соседи предавали. Жили так — зашел к нам сосед, и нас забирали. Владыка Михаил еще раньше предсказал, что нас предадут. И в сорок третьем нас предали, тридцать милиционеров окружили Елантову рощу, кричали так, будто кто-то из верующих кричит, чтобы на этот крик сбежались все. Стрельбу открыли, и народ стал разбегаться. Одну нашу убили насмерть, разрывной пулей дали в спину — и кишки наружу. Она молилась с нами всего три месяца, у нее муж нехороший был, она просила: «Матерь Божия, возьми меня к себе». Так и получилось... В Иванове она жила, собиралась ехать в отпуск на родину, накупила всем подарки. Шла домой, вдруг навстречу ей женщина, спросила ее: «Домой собралась? Езжай, и с собой тебе ничего не надо. Только платье и рубашку возьми, больше тебе ничего не надо».

Потом уже владыка Михаил сказал о женщине, предавшей нас: «Пусть теперь идет каяться к Сталину. Кто владыку предал — до седьмого колена будет проклят». Всех арестовали, кто был связан с владыкой Михаилом: маму22, Устю23, Марию24 и других. Устя как-то спросила владыку: «Мишенька, а что говорить на допросах?» А он сказал: «Так и говори, что ничего не знаю». Сидела я в одиночке, в камере кровать и стол к стене были привинчены и бочка, лампочка и окно вверху. Допрашивали нас: «Какого течения? Под чьим руководством?» Мы писали: “Тихоновского” течения, под руководством Ми-

19

20

21

22

23

В 1942 — семья была эвакуирована из Москвы, вернулись в село Елантово.

В начале 1943 — мать познакомилась с Михаилом Ершовым, стала посещать тайные богослужения истинно-православных христиан.

Кандалина Мария Алексеевна была арестована с дочерью во время облавы в Елантовой роще, но вскоре обе были освобождены.

10 октября 1943 — Мария Алексеевна арестована. 18 августа 1944 — приговорена к 10 годам ИТЛ с поражением в правах на 5 лет и отправлена в Усольлаг.

Грунина Устинья Алексеевна. 10 октября 1943 — арестована. 18 августа 1944 — приговорена к 5 годам ИТЛ с поражением в правах на 3 года и отправлена в лагерь.

Тихонова Мария Григорьевна. 10 октября 1943 — арестована. 18 августа 1944 — приговорена к 10 годам ИТЛ с поражением в правах на 5 лет и отправлена в лагерь.

хаила Ершова». Во время допроса заставляли смотреть прямо в глаза, папиросу есть давали. Спрашивали, почему мяса не едим, как поклоны кладем.

Мне связали руки, когда стали допрашивать за царя, наследника Алексея. Следователь-татарин потребовал: «Давай рассказывай, кто такой Алексей». Я сказала: «Покажите мне Григория Русакова193 194. Тогда я вам буду говорить все». Открыли мне кабинет, а там Русаков, я и спросила его: «А кто такой Алексей?» Когда в Елабугу привезли на встречу с владыкой, он сказал мне: «Нюрочка, терпи». А один парень у нас отрекся, ему предложили: «Покажешь, как надо, ботинки дадим. Еще на вопрос ответишь — брюки дадим». Ворох одежды положили, а потом задали вопрос, на который он не ответил, — и все забрали. А моей подружке дали хлеба и чаю сладкого да лишнюю кружку воды и в туалет разрешили — она и предала. Я в тюрьме боялась одного — боялась Господа и чтобы не предать.

В сорок четвертом году меня отпустили, после этого я скрывалась, работать уже не пришлось. В том же году я отсидела два месяца за то, что не работала. В сорок седьмом забирали и спрашивали: «Что Ершов Михаил говорил?» Мама в том же году побег совершила, скрывалась, но потом ее опять поймали и осудили195. На другой год меня снова вызвали, а там забрали, связали руки и опять все расспрашивали. Но потом отпустили.

Я ведь четыре года скрывалась, а потом нас всех подружка одна сдала. В сорок восьмом году к вечеру подъехала машина, забрали и увезли в Казань, даже одеться мне не дали196 197. Нас по делу шло четверо, а кто был убогий или глухой — их не забрали. Три месяца мы сидели по одиночкам. Троим, кто со мной по делу шел, задавали много вопросов, а мне — нет. Допросы шли по ночам, хороших людей я не сдала и под протоколами не расписалась. Я не знала религиозных правил в тюрьме и в Рождественский пост ела там скоромное, а наши

Ш28

суде я

сказала, что «мы — не советские», что «ваш суд я не признаю, а только

суд Божий». Дали нам по двадцать пять лет и пять лет поражения в правах и отвезли в Казанскую пересыльную тюрьму198 199.

Из воспоминаний Веры Торгашевой

По окончании школы я поступила в фельдшерско-акушерскую школу, окончила ее в сорок пятом году и стала работать в больнице. А в сорок шестом году Василий Степанович подтвердил, что в официальной Церкви благодати нет, что эта Церковь не истинная, он проводил для всех беседы, объяснял Писание. Мама моя сразу приняла его, она ведь все видела раньше: как монастырь разрушили, монашек разогнали, церковь закрыли, священников арестовали. Так что мы все пошли за ним с радостью.

Молились по воскресеньям и в праздники, читали акафисты, пели стихи. Потом дедушка Яков и бабушка Варвара предоставили для молений свой большой дом, и все собирались там, много верующих приходило. Духовно подкрепляли друг друга, акафисты читали. Я к ним в гости ходила. Был голод, карточки, а они приветливы, чем-нибудь да угостят. Тогда строго было, могли посадить даже за чтение Псалтири над покойным. Попал к нам в дом священник-иуда. Пасху он с нами встретил и всех переписал. Только зиму мы вместе и молились, а после Пасхи сорок седьмого года стали забирать наших,

30

сразу пятнадцать человек арестовали .

Первых-то наших взяли в Казани, а я переживала все: «Господи, да что ж это мы-то остались? Когда же нас-то заберут?»...

К лету сорок седьмого забрали много наших сестер и братьев в разных селах, там уже никого почти не осталось. А мы с мамой все на свободе были. Как-то под Троицу морковь с ней пололи, я ей и говорю: «Что ж делать-то теперь, ходили, читали, так было радостно. Как теперь жить? Так скучно на душе, не к кому пойти, почитать и поговорить, так грустно. Что ж меня-то не взяли? Я б их хоть там увидела». А она мне: «Так ведь тюрьма, там ведь плохо, морят голодом». А я ей ис-

25

26

27

28

кренне: «Так ведь Господь все видит, сверх меры испытаний не допустит. Разве он не поможет?»

Мы все с мамой ждали, когда же нас заберут, не то чтоб не боялись, но и не прятались. У нас в доме было много книг: Евангелие, «Иван Златоуст», стишки, письма, фотографии, бабушкин старый молитвенник — мы все прятали в сене, чтоб не отобрали при обыске. Перед самым арестом мы с мамой ночевали в поле, и мне приснился сон, будто к нам подбираются два огромных волка, глаза в темноте светятся. Я в страхе закричала и проснулась. Вот ведь какие волки были на самом деле... Тридцать первого мая пришли с обыском, а мы только-только выложили книги, чтоб под Троицу с пришедшей Валентиной31 почитать акафист. Следователь руководил обыском, а я лишь об одном думала: «Господи, кого заберут? Меня или маму? Хоть бы меня взяли, а маму оставили бы». Брат Витя, он был немой, показал маме, что кушать хочет, она налила ему супа, а он при всех перед едой помолился и положил три земных поклона.

При обыске забрали у нас все книги и такую яркую иконочку. Потом после личного обыска увели меня32. Правда, маму потом все равно арестовали и в лагерь отправили33. Верховным судом в Казани после трех дней осудили нас , а после приговора отправили в Глазов. Зиму мы там отработали, а весной нас развезли по лагерям36. 200 201

31

32

33

34

35

Из воспоминаний Василия Калинина

Когда началась война, я думал: «За кого воевать? За Ленина — Сталина?» Попал я на полуостров Рыбачий, в гаубичный полк. Когда меня поставили наводчиком, я подумал: «Как это я, верующий, буду убивать». Там линия пятьдесят метров, мне команду дают: «Прицел сто тридцать». А я ставлю прицел «сто тридцать три», я говорю откровенно, ничего не боялся. Как только выстрелил, сразу переводил на прицел «сто тридцать», что мне передавали. Так я выпустил около тридцати снарядов, и ни одного потом не нашли. Прибежал командир взвода, закричал: «Застрелю!» Я ему: «Стреляй!» И объяснил, что у меня от страха глаза ничего не видят, а крестовина в прицеле двоится. Ну, он посмотрел на меня внимательно... и не расстрелял...

А немцы листовки с самолетов сбрасывали, в них было написано, что свобода вероисповедания, мелкая кустарная собственность будут разрешены, и что будем жить свободно. Я эти листовки собирал и распространял, были и другие. Нас собралось таких восемь человек, они мне доверяли, а я им нет — они ведь считали, чтобы уйти к немцам, нужно было иметь с собой какое-то свидетельство, убить кого-то. Я с этим не соглашался. А перед этим уже одну группу разоблачили. Они решили убить политрука-еврея. Тот не растерялся и позвал охрану. Всю группу перехватили, куда их дели, мне неизвестно, по-расстреляли, конечно.

А тут жена моя сообщила, что младший брат Семен ушел в лес. Семена призвали в армию, а тут пришел старичок и спросил их: «Куда вас, сынки?» Они ответили: «В армию». А тот сказал им: «Вам не в армию надо. Кубань отдают Англии. А вы идите в лес, поживите там, потом будете свободны». Они и сбежали в лес. После письма понял я: из-за Семена мне тюрьма будет. Со мной тогда служил хуторянин, родственник мой, мы с ним и решили к немцам бежать, переправу готовили. Баржи немцы обстреливали, и бочки с горючим горели. Мы дыры в бочках залили гудроном, сделали из них треугольник на три метра и укрепили его — ждали удобного момента перебраться через Мотовский залив.

Двое из нашей группы сидели в гнезде пулеметном в семидесяти метрах от немцев. Их там было шесть человек: командир, потом один симферопольский и орловский друг мой, он на посту дежурил, а трое партийных активистов спали. Командир скомандовал другу моему: «Помой посуду, я поел». Тот ответил ему: «Вон у тебя спят, а я на дежурстве. Пусть они моют». — «Я тебе приказываю!» Тот возмутился: «Ну, раз приказываешь, помою сейчас». И весь магазин из автомата в него выпустил. А потом растерялся. Те трое проснулись, орловский побежал к немцам, а симферопольский взорвал гранату. Она ранила всех троих, но они его по голове ударили — и он упал. Это я потом узнал, симферопольский мне рассказал, когда нас посадили в смертную камеру в Вологде. А я не знал, что совершено убийство...

Я на допросах от всего отказывался, говорил, что ничего не знал. Потом приехал командующий, генерал, и на допросе поймал меня на одном слове. Я подумал — убьют меня — и все рассказал, как было. Следователь спросил: «Какое у тебя образование». Я сказал, что только один класс. Он спросил: «А где ты учился?» Я ответил: «У советских офицеров». Судили нас, дали нам троим «вышака»202, одному пятнадцать лет лагерей, а четверым по четыре года. И как их послали в «штрафняк», там они и погибли.

Привезли нас в Вологду, мы два месяца сидели в «смертной» камере в подвале, где все время капала вода. Благодаря тому что на мне были шуба, две пары теплого белья и армейские сапоги, удалось все-таки не замерзнуть окончательно. Через два месяца меня вызвали и сказали, что Калинин, всесоюзный староста, меня амнистировал, отменил высшую меру203. Ну, я сказал, что исправлюсь, а начальник тюрьмы заявил: «Горбатого могила исправит!» Отправили меня на Воркуту204...

* * *

Когда я работал в кузнице205, а там сквозит кругом, то сильно простудился. Воспаление седалищного нерва — пластом лежал, пальцем не мог пошевельнуть.

Пришел ко мне Слава Вишневский, западник, верующий, он дружил со мной, и сказал: «Пришел к нам русский иеромонах». А я не имел понятия, что такое иеромонах. Вы поймите, в какой жизни я был до этого! А Слава рассказал мне, что так же болел и вылечил его иеромонах. Я и попросил: «Пойди позови». Он сходил, а Михаил Васильевич206 сказал: «Нет, я сегодня не приду. Завтра». А у нас даже хлебушек белый и сахар. Он пришел на другой день, спросил: «Ну, чего ты лежишь-то? Да ничего там нет. Пойдем побеседуем со мной». Я говорю: «Какая беседа? Вы сядьте, пожалуйста, выпейте чаю». И как он взял меня за это место: «У тебя там ничего нет. Пойдем!» Я встал и пошел, как он мне говорил. Что он мне потом говорил, я ничего не помню, но помню, что плакал я, даже ревел, как дитя малое. Он мне сказал: «Полежи еще, а завтра пойдешь на работу». Я сам не верю, но на следующий день я уже смог пойти на работу. С тех пор у меня там никогда не болело.

С того часа я стал с ним знаком. В воскресенье вечером пришел ко мне этот иеромонах: «Вы где работаете?» Я говорю: «Так и так». Он говорит: «Сделайте мне церковную утварь. Чашку вы, конечно, не сможете сделать. Ну, стаканчик сделайте, копие с ложечкой, тарель». Ну, я рад такому человеку помочь. Стали точить, а там вздутие и дырка. Приходит он в понедельник вечером: «Сделали?» — «Нет». — «А почему же вы не сделали?» — «Да работы много». Соврал я. И так во вторник, среду, четверг не могу сделать: только налью — вздутие, Саша начнет точить — там дырка. И так всю неделю. Пришел Михаил Васильевич в пятницу: «Вы мне сегодня сделайте. Мне завтра службу совершать». Он там все время службу совершал. И тут, раз-раз, выточили. Он приходит: «Чем вам заплатить за это?»

С Михаилом Васильевичем я очень подружился, ни он, ни я не могли больше друг без друга. Он ухаживал за мной, как за малым дитем, после работы я к нему и он ко мне. Объяснял, какой наш путь, мяса не едим, ведем монастырскую жизнь. Он мне ничего не запрещал, и в праздники работай — когда разберешься. Пошли мы как-то в столовую, там усиленный паек давали: сто пятьдесят грамм котлет, мяса там пять-десять процентов, а остальное каша. Посмотрел я на котлету, а он мне: «Ты ешь, ешь». Потом я совсем перестал есть мясное, хороший повар добавит нам по пять-десять грамм растительного масла, и хорошо. А как найдется плохой повар, он мне говорит: «Давай, сынок, этого сымем?» Я думать: «Как мы его сымем?» А на другой день — его уже нет, другого поставили.

Потом стал я присматриваться к его жизни, и многое меня удивляло. В те годы в лагере нелегко было. У него несколько раз забирали пайку хлеба, а он никогда никому не жаловался. Два года я с ним жил и никогда не замечал, чтобы он не только кого оскорбил, но и сам никогда ни на кого не принимал гнев. Когда же получал посылку, то все дорогой раздавал, и если что-то приносил в барак, то совсем немного. Работал он в портновской, там западники для начальства то тапочки шили, то туфли. А его поставили на валенки, он по сорок пар безотказно подшивал. Он весь замазанный, а мыла там давали по пять грамм, когда в баню пойдешь, крошечный кусочек, руки мыть было нечем. Я ему говорю: «Садись с нами чай пить». А он отвечал: «У моего Отца больше взятой всех вас вселенной».

Однажды верующие прислали ему десять посылок, а там так было. Приходишь за посылкой, тебе говорят «расписывайся», а потом что воры тебе дадут, то дадут. А он принес лишь жменьку орехов и сказал: «Отныне им жизни не будет». И на другой день пошла резня: «суки» пошли на воров, а воры на «сук», в первый же день у нас сорок человек зарезали. И по всему Советскому Союзу прошла эта волна. Мне он как-то сказал: «Будет воля Божия, но ты перетерпишь». А на друга моего Сашу посмотрел: «А тебе, Саша, детей жалко». Тот заплакал, а через месяц его освободили «по чистой», хотя никуда он не писал. У него было пятнадцать лет каторги, сняли, и он домой уехал, не знаю, что с ним стало.

До встречи с Михаилом Васильевичем мне в лагере везде дорога, а как встретился — мне все закрылось. Он просит: «Достань хоть сто грамм белого хлеба для службы, а то на черном нельзя служить». И то я с трудом достал. Он все время там совершал службу. Одно время ко мне один вор приставал: «Я тебя убью!» Я говорю: «Ну, бей!» Рассказал я о нем, а Михаил Васильевич попросил: «Покажи мне его». Я говорю: «Господь знает». И как ему сказал, больше вор меня не притеснял, потом убили его. Списали меня с молотобойцев, когда я с ним встретился, и направили в глиняный карьер. Там я попал между вагонок, ногу не сломал, но она сильно распухла. Меня отправили в стационар, а было там около девяноста человек.

Я в то время стеснялся креститься, лягу под одеяло и крещусь, стыдно мне было перед другими. И вот лежу я под одеялом, прочитал Иисусову молитву, стал читать «Царице Небесной», не знаю, сколько прочитал, чувствую посторонний запах. Подумал сначала, что Михаил Васильевич пришел да ладан жжет, посмотрел — никого нет. Начал дальше читать. «Откровенно говорю, Господи, не вмени во грех — не могу дышать, запах все гуще, не могу дышать». Я встал, беру одеяло и вот так разгоняю. Смотрят больные, врач вышел: «Что с тобой, Калинин?» Я молчу, ничего не объясняю. С тех пор я понял, что тут играться нечем. А потом Михаила Васильевича отослали на Колыму207...

Из воспоминаний Марии Мазуркиной

Мой брат Артемий допризывником был, и его, как кулацкого сына, назначили в трудармию. А какой он кулак? В землянке жил, семеро нас было, без огорода голодали, одна только котомка у него была. Брат не хотел идти в трудармию и тихонько из дому сбежал. В Кинешме он как-то получил документ и устроился работать на мыловаренный завод. Ночью они варили мыло, но уснули и котел с мылом упустили.

Признали их всех вредителями, осудили всех на десять лет лагерей и отправили на Колыму. И вот на Колыму брата пригнали, а он был на строгом режиме. Вывели как-то на прогулку. Вдруг подошел к нему молодой красивый мужчина и по имени его назвал. Брат взглянул на него, подумал: «Откуда он меня знает? Я его первый раз вижу». А тот ему: «Артемий, ты носи на себе крестик. И не забывай мать родную. А отсидишь ты весь срок от звонка до звонка. И вернешься домой, поживешь с матерью и мать похоронишь». И отошел от него. Это был отец Михаил, он и мой брат были одногодками, оба они с девятьсот одиннадцатого года. И прав был Михаил, выжил брат в лагере и вернулся домой.

А сестра старшая и после войны скрывалась, уже снег пошел, а она все в лесу была. Простыла там, отекла, распухла вся, домой пришла и заявила: «Ну, теперь пускай забирают. Я уже ничего не могу». Забрали ее, долго она сидела в следственном изоляторе в Казани208. Она сказала мне на свиданке: «Мне суд на земле был». А батюшка Филарет всегда говорил нам: «Добрых дел у тебя не хватает, вставай на поклоны. Читай Иисусову молитву и клади поклоны».

И вот она встала на поклоны и трое суток стояла, ничего не ела, лишь на поклонах стояла и молилась. Тогда ее сочли сумасшедшей. А ведь батюшка Филарет предсказал ей: «Увезут тебя на красной змее». Приехала скорая помощь, и увезли сестру в сумасшедший дом. Там она заснула и девять суток спала. А когда очнулась — уже не говорила. Она мне потом, когда ее в Чистополь на суд привезли, рассказала все на свиданке. Сначала ей расстрел присудили, но потом заменили пятнадцатью годами тюрьмы. Посадили ее, и в тюрьме она умерла44.

Из воспоминаний Екатерины

Осенью сорок шестого отца45 с дядей Саней демобилизовали, они пошли ремонтировать школу. Ночевали у родственницы дяди Сани. А она ходила к тете Лене46, у нее наши верующие собирались с лета сорок седьмого года.

Отец молился и работал, ездил по деревням, школы ремонтировал, белил и штукатурил. И я стала с ним ездить и помогать ему. Где-то с год мы ходили в Аксубаево, отец Филарет там служил. Ходили и на горку молиться47, везде пешком ходили. Народу там много собиралось, да и нас, молодежи, много было. Посты все строго соблюдали. А в сорок девятом году стали молиться в нашем доме. Серафима, Анфиса, Мария Прокопьевна — все к нам приходили. Мы тайно ходили, и к нам все приходили очень тайно. Приходили часов в девять вечера и досветла уходили. Ночью пришли — ночью ушли.

Мы всегда возле отца были, и он наставлял нас, как молиться, как хорошо себя вести. Ночь-полночь, он каждую ночь полунощни-цу читал. И нас, детей, не жалели, спать хочешь, все равно встаешь на молитву. И в мыслях даже не было, чтобы не встать, знали, как должно быть. Мы с малых лет знали все, ведь когда у нас собирались, ночью после молитвы разговоры были: «Почему нельзя в эту церковь ходить? Как? Чего?» Мы все это знали, и я до сих пор в церкви ни разу не была.

Детство мое тяжелое было, много я работала. Ходила дежурить в сельсовет — нас заставляли, как единоличников. Летом в колхоз посылали: каравашку хлеба дадут или еще чего. Мне было двенадцать

44

45

46

47

22 марта 1950 — приговорена к 10 годам ИТЛ. Отправлена в Озерлаг, где 8 ноября 1951 — скончалась в лагерной больнице.

«В сорок первом году, с началом войны, папа и дядя Саня были призваны в строительный батальон. Видно, Бог хранил их, на фронт они не попали. Папа работал на военном заводе в Бугульме, был штукатуром, маляром и плотником. До конца войны он был на брони, так что воевать ему не пришлось». Кулькова Елена Степановна.

Там тогда совершал тайные богослужения у села Елантово иеромонах Михаил Ершов.

лет, я уже ходила лес пилить. В Дорстрое все работы прошла, дорогу строили — носилки таскала. Везде нас гоняли. А чего я была еще, малая? Так мы и жили, единоличники и раскулаченные.

Когда папу посадили в пятьдесят первом году, огород у нас отобрали, картошки уже не было, да и скотину не давали держать. Я тогда в совхозе телятницей стала работать, кормила семью, а братишка летом скотину пас. Над нами издевались, постоянно за нами следили, часто вызывали в сельсовет и грозили, что выселят нас. Сильно пугали этим. Над нами смеялись, нас фотографировали, нас в кино показывали209. Всего не расскажешь...

Из воспоминаний Иоанна 210

Серафима была старшая у нас, мы ее первую узнали. Мать211 как-то привела меня к ним, нам заранее сообщили, что мы должны прийти, — служба будет. В дом Серафимы пришли «братья» и «сестры» во Христе, некоторые на нелегальном положении были. Там читали псалтырь, акафисты, потом беседы были между ними. Они рассказывали, что в тюрьме сидит отец Михаил, что из тюрьмы его почти не выпускают, что он им письма пишет и передает с оказией, они считают его своим наставником. Серафима стала давать мне поручения. Помню, первым моим поручением было сходить в Чистополь и тайно передать письмо одной «сестре». Сходил я туда, а мать мне сказала потом: «Доброе дело ты сделал. Господь поможет тебе, чтоб ты познал Его. Познакомишься с людьми, которые много знают. Они скрываются и молятся тайно, их власть преследует. Есть молодые парни и девушки, они уверовали в Бога, сейчас служат вместе с “братьями” и “сестрами”».

Мать стала общаться с ними еще больше, и я тоже приходил к ним. Я знал некоторых «сестер», у них были дети, весь день они по хозяйству, кормят семью, ухаживают за детьми, а когда уложат их, то молятся ночью по четкам. У Серафимы молилось иногда до де-

сяти человек, а когда появился батюшка Филарет, то и до пятидесяти верующих собиралось. Ходили к ней по ночам, преследовали нас очень сильно, и мы старались скрываться. У нас не было постоянного места для службы, каждый раз приходилось приспосабливаться. Так, и в лесу собирались темной ночью, и в оврагах. Вся обстановка — иконостас, иконочки-то носили по карманам и во время богослужения собирали их воедино в иконостас. Между собой говорили, что мы — истинно-православные христиане «тихоновского» течения, а что это и почему, разъясняли нам «сестры», кто как умел.

Потом все «братья» и «сестры» отказались работать в колхозе, ведь верующим работать в колхозе «грех». Мать послушала их проповеди и тоже бросила работать, считая это «грехом». Ее стали преследовать, а в сорок восьмом году, когда она не выработала минимум трудодней, председатель колхоза написал в район, что она якобы отказалась работать. На мать подали в суд, вызвали в Аксубаево, судили и дали шесть месяцев принудительных работ. Мы с братом и сестрой стали жить у тетки, дом был брошен, корову продали, питались лишь хлебом. Я в колхозе сначала работал: и пахал, и сеял на быках, и боронил — все приходилось делать. Когда мать не стала работать, я ни разу больше не приступил к работе, а стал ходить к ней.

Мать угнали на лесоповал в Билярский район, жила она в деревне, что в шести километрах от Билярска, там половина жителей была мордва православная, а половина — татары. Мы знали, что они нас не предадут, очень хорошие были люди, у них-то мы в то время часто скрывались. Туда мы приходили, как домой, чувствовали себя в безопасности. Когда батюшки не было, то молились по домам, читали акафисты, певчие там были хорошие. Кузьма был инвалидом, нога у него была нездорова, с костылем ходил, и на него милиция не очень обращала внимание. Он пел хорошо, да и службу всю знал, как регент у нас был. Жена его Татьяна хорошо пела, у нее был первый голос, дискант, у дяди Кузьмы — бас, хорошо они пели вдвоем, а все им подпевали. Службу они проводили полностью, с земными поклонами, там даже больные верующие отстаивали всю службу на ногах.

Я стал приходить к матери, молился с ними, а потом обратно возвращался. Потом мать узнала, что под Билярском есть Святой ключ и на девятую пятницу по Пасхе туда приходят верующие из разных мест и молятся там. В праздники и мы стали ходить на ключ: там многолюдно было и разные встречи происходили. На ключах ведь тоже скрывались: днем всех разгоняла милиция, открыто выходили только ночью. Властей все побаивались: любой милиционер или тайный агент мог переодеться в гражданскую одежду и смело присоединиться к любой группе верующих без особого труда. Они ведь хорошо знали, что верующие очень доверчивые, за что и пострадали много.

Потом мать отработала шесть месяцев принудительных работ, вернулась домой, брат с сестрой тоже вернулись в дом. Правда, матери недолго пришлось там жить, но до самого ареста она продолжала ходить молиться. Мою мать несколько раз вызывали в сельсовет, требовали, чтоб она ходила работать в поле. Она категорически отказывалась, заявляла, что работать в колхозе «грех». Летом вместе с другими «сестрами» мать арестовали и заключили во внутреннюю тюрьму в Казани. Мы ее долго искали, потом нашли. Стал я ездить к ней с передачами, потом уже свидание дали через две решетки. Потом дали ей десять лет и отправили в лагерь.

Я тоже не работал в колхозе, и меня преследовали. Пришлось скрываться, сначала в доме, в подполе, я выкопал там убежище, потом перешел на нелегальное положение. Меня искали, ведь я должен был уже идти в армию. А в Казани, когда передачи маме носил, встретил «сестер», у которых тоже матери были в тюрьме. Потом я их встречал на Билярском ключе, узнав, что мне нужно было заработать на питание, они предложили мне съездить на Каму, на сенокос, где можно было заработать. Они уговорили меня: «У нас можно рыбачить, сейчас там заготавливают траву, косить много требуется, луга большие, из колхозов, совхозов и других организаций приезжают».

В июле, с сенокоса, я отправился в город за продуктами, не зная, что на меня уже донесли. До Чистополя я не дошел километра два, подъехал «уазик», вышли сразу трое, одетые в гражданское: «Вы такой-то? Пройдемте! Документы есть? Вы — такой-то?» Документов у меня не было, только справка на брата212, он ее в сельсовете взял для меня, там фотографии еще не было. Я и раньше ее показывал, даже в Казани, когда к матери ездил, и с ней меня уже задерживали один раз и скоро отпустили. А здесь меня арестовали и отправили в Казань, во внутреннюю тюрьму213. Там у меня ничего не было, даже иконки, ничего не пропустили, крест на шее и то сняли.

Меня спрашивали, когда арестовали: «Ты в армию пойдешь или нет?» Я сразу сказал, что в армию не пойду, и меня целый час допрашивали. Потом говорят: «Мы тебя направим в органы внутренних дел, которые охраняют лагеря». Так прямо и сказали. А мать моя уже сидела там, и я им говорил, что не пойду, у меня в лагере сидит мать по пятьдесят восьмой статье за веру, а вы мне предлагаете, чтобы я охранял ее. Но это предлог был, чтобы меня побольше засадить в тюрьму. За отказ служить в армии отправляли в лагерь на три года, но я все равно отказался — вера моя и устав церковный не позволяли брать в руки винтовку и давать присягу. И генерал сказал майору Богданову: «Уведите!» И начались допросы. А в то время допросы ночью шли. В десять вечера отбой, только приляжешь на койку, надзиратель ключом дверь камеры открывает. До сих пор, когда слышу скрежет металла о металл, не по себе становится.

В камере можно было стоять и сидеть только лицом к двери, к волчку, и всегда на табурете, на койку не сядешь до отбоя, не положено. Молиться можно было, поклоны класть. В тюрьме иголку не давали. Как заплатку поставить на телогрейку или брюки? Спичку можно было найти в туалете во время оправки, заострить ее обожженный конец о цементную стену, другой конец расколоть, из простыни достать нитку и вставить ее поперек, затем проворачивать острым концом спички материал и протаскивать нитку вместо иголки. Таким способом я латал одежду. А чтобы спичка скользила, натирал ее остатком мыла после душа.

Кто сидел рядом в камере, мы не знали, водили только по одному человеку. Я преследования не боялся, была у меня чистая вера, что Господь сохранит. Страх был только в одном, чтоб не предать других, чтоб не проговориться. Ведь чужаки входили в число верующих, присоединялись, а потом все высматривали, выслушивали и выпытывали. Я так полагал, когда прошел уже следствие и тяжелые условия заключения, что там все и открывалось. Чистая вера в Иисуса Христа и Матерь Божью вселяла большую надежду, поэтому никакой боязни и страха не было...

Потом по групповому делу и осудили нас. В камеру пришел прокурор, а меня уже на двадцать пять лет осудили214. Прокурор пришел по поводу, нет ли в камере вшей-клопов, и спросил меня: «Сколько тебе дали срока?» — «Двадцать пять». — «Так тебе и надо». И заключенный, который сидел со мной, спросил прокурора: «За что дали ему двадцать пять лет? За какое дело?» А прокурор ему ответил: «Потому что он идет против советской власти. Таких надо уничтожать, чтобы у них не родились дети и не было последователей». Так прямо

54

и сказал .

Из воспоминаний Зои215

Когда батюшка Филарет Русаков миром меня помазал, то сказал: «Если она упадет при пении “Херувимской”, то я буду лечить ее». И когда запели «Иже херувимы», то я как будто на небе была. После я так легко себя чувствовала, что Филарет сказал: «Я ее от себя никуда не отпущу». Вот тогда и стала я с ним везде ходить! И часто ходили молиться из Старого Мокшино в Аксубаево, поздней ночью ходили. Приходили в Аксубаево, разбредались по домам поодиночке, по поселку ходили только по одному — нельзя было всем вместе.

Однажды была служба у бабушки Елены216, и в это время пришла милиция. Сказали: «Прекращайте службу, тушите свечи». А Мария Прокопьевна217, Ленечка218 и я впереди стояли. Я читала псалтырь, я все молитвы хорошо читала. А Ленечка мне: «Продолжай, читай». Я испугалась, полезла свечи тушить, у меня рукав и загорелся, руку жжет. Сильно обожгла я руку. Милиция нам: «Все, прекращайте». А мы продолжаем молиться. Тогда нас забрали и отвезли в Аксубаево. А начальник милиции Ондиков меня за голову взял да как об стенку ударит: «Ты все равно знаешь, где Русаков, ты же постоянно с ним». Филарет-то Русаков как раз уехал, а они думали, что он с нами был, поэтому и пришли. Я кричу: «Не знаю». Начал он меня головой об стенку бить и приговаривать: «Все равно скажешь, где Русаков». А я тогда ведь несовершеннолетняя была, они не имели права забирать меня. Потом отпустили нас, и я в Старое Мокшино пришла.

Нас все время караулили, без конца следили за нами, мы как на иголках жили. Отец Филарет, бедный, нигде спокойно не мог находиться. Все у нас было в тайне, ведь на каждом шагу преследовали. Когда меня об стенку били, я ведь прекрасно знала, где батюшка Филарет, но все равно не сказала. Он спрятан был у нас, чтоб никто не видел и не знал этого. Он никому не показывался, даже соседи не видели. По улице никогда не ходил, проходил всегда через зады, огородом — его мало кто видел. Он такой заметный был, хоть и одет простенько, — высокий, волосы длинные, борода такая окладистая. Сразу видать, что за человек...

Мы все были за батюшку горой. Куда бы мы ни приезжали, Филарет впереди с чемоданчиком, а мы за ним. Небольшой такой чемоданчик, всегда при нем был, он в нем подрясник и все церковное держал. Батюшка ходил очень быстро, и мы старались с ним не сближаться, чтоб не давать подозрения, что он с нами идет. Он первый входил в дом и осматривал, нет ли посторонних. А если кто чужой был, он сразу же уходил, чтоб не было подозрений. Тяжело ему было так жить — все время в бегах. Бывало, что в поездках милиция останавливала батюшку, но потом отпускала его219. А нас не останавливали.

Ходили мы по селам, на Святые ключи в Билярск и возле Мок-шино. Батюшку Филарета везде приглашали, то детей крестить, то дом освятить, кто дом построил. Мы все время ездили с ним. Крестить Филарет крестил, а венчать ни одну пару не венчал. И в монашество не постригал, просто служил как священник. Какая причина, не знаю. Окна в избах при этом не закрывали, а когда литургию служил, окна всегда закрывались. Литургию отец Филарет служил обычно в Аксубаево, у тети Насти Красновой — там была его домашняя церковь. Он из дорогого материала завесу сделал, чтоб угол закрывался, а когда заканчивал службу, все снимал, и только иконы оставались.

Еще он литургию в Кисах совершал у Ленечки, она у нас пекла просфоры и катала свечи. Все туда ходили молиться. К батюшке ночью

37

38

39

40

41

42

43

52

53

54

55

56

57

58

приходило больше тех, кто дома не имел, а таких много было. Отец Филарет предупреждал, куда приходить надо было. На службу ночью уходили, и женщины осенью из деревни в деревню шли без огня, на ощупь. Асфальта не было — грязи вот так намесишь. Приходили все в страшной грязи, порой даже не ночевали, сразу уходили после службы. И надо было успеть и баню намыть им, и белье постирать — они же все больные и немощные были. Тяжело нам, конечно, было...

Отец Филарет дважды проводил Крещение в Старом Мокшино, в пятьдесят седьмом и в пятьдесят восьмом годах. Служба начиналась с вечера, в двенадцать ночи ходили купаться. Сначала окунались мужчины, а старики тут же возле проруби черпали воду и обливались, они боялись, чтобы их окунали. Женщины сами боялись окунаться, поэтому по краям проруби стояли двое мужчин. Женщины тут же раздевались, и их по очереди за руки брали и окунали трижды со словами: «Во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Святого Духа, аминь». И на лед их, а они, не обтираясь, сразу же одевались на льду — и бегом в дом. После этого все тело горело, как после бани, и никто не заболевал. Служба продолжалась, и батюшка всех приобщал, кто хотел, а потом все бумажки, где перечень грехов был, не читая, сжигал в печке.

Как-то мы с Филаретом откуда-то издалека в Лаишево220 плыли, то ли ездили на Святой ключ за Самарой, в общем, плыли с той стороны. Батюшке надо было детей крестить, там много было еще не крещеных. Вдруг волнение началось, и пароход боком так стал, вот-вот перевернется. Столько крика и шума было! А мы на палубе стояли кучкой, человек десять-двенадцать, все в черном, платочки повязанные — как на фотографии, ведь кроме черного платья мы ничего не носили. К нам подошли и обратились к батюшке: «Мы вас просим, Христа ради, пойте, молитесь за нас всех. Иначе мы все погибнем». Филарет обратился к нам: «Споем молитвы». И начали мы все петь и молиться. А другие увидели, что батюшка среди нас, стали подходить к нему, просить благословения. Он благословлял. И вдруг успокоилось все — и пароход выровнялся.

Однажды молились мы у тети Кати в селе Никольском. И вдруг приехала милиция. Нам сообщили, батюшку сразу через сени в другой выход отправили. И он до того быстро все сделал, раз — и скрылся! Очень шустрый был, переодеваться было некогда, если машина сигналит. Ушел он с послушниками, а мы, женщины, остались, как будто

мы одни, без него, молимся. Милиция приехала, посмотрела — Русакова нет — и уехала. Нас не тронули. Потом уж у тети Кати детишек забрали, у нее с сердцем было плохо, чуть не умерла. Четверых детишек забрали, лишили материнства — и только за то, что молиться их заставляла.

Помню, шли мы на Святой ключ, шли не по дороге, чтоб не заметили нас. Остановились в Тюрнясево у своих верующих. Потом отправили меня, я всю дорогу была как посыльная и охранительница. Меня старались одевать по-мирскому, чтоб не заметно было: платье какое-то давали, чтоб я как обыкновенная гляделась, платок надевали кончиками назад, как деревенские. Я пробежалась по деревне, увидела, что пройти до ключа можно свободно, назад прибежала: «Все спокойно, нигде никого нет». Отец Филарет первым пошел, сказал: «Вы подойдете позже». Потом и мы пошли. И с ключа также он первым ушел и даже не зашел в ту квартиру, где мы остановились. Службу провел и исчез...

Когда в Чистополь надо было ехать или в дальние поездки, он с собой самых приближенных брал, человека три-четыре, сам билеты покупал и за все платил. А когда кого-то посылал, то денег на билет давал. Там ведь везде верующие, они милостыню давали. Батюшка денег никому не давал, ни у кого из нас не было ни копейки на вещи. Он просто вещи привозил и передавал: кому платок, кому платье, кому валенки. Вся забота была на его плечах, он сам видел, что и кому надо. Но он же мужчина, он же не знал, что нам, женщинам, еще надо. Тогда он Марии Алексеевне221, как старшей, или Серафиме Денисовне222, она его правой рукой была, давал деньги, чтобы они купили, что нам надо. Когда мы на службу приходили в село, верующие всегда нас кормили, еду варили на всех. В каком бы селе ни была служба, сколько бы человек ни прибыло, всех накормят, никого не отпускали голодным. Верующие нам еду и с собой давали: хлеб, яички, конфеты.

Каждый у нас что-то делал: кто пояса плел, кто четки, кто иконы наряжал. Он ведь и благословил нас иконы наряжать алюминиевой фольгой, до этого мы не наряжали. Нас пятеро было, и наряжали мы открыто, нам всей деревней иконы несли, и пока мы наряжали, он нас никуда не брал с собой. Денег за работу мы себе не брали, все отдавали батюшке на нужды Церкви. Надо ведь было содержать всех. У

61

батюшки Филарета всегда планы были: сегодня — сюда, завтра — туда. Службу провел и исчез, мы нигде долго не задерживались, дела свои делали и сразу уходили.

Когда мы собирались, страх был лишь в одном — чтоб только на глаза никому не попасться. А в селе, куда приходишь, — там же предатель на предателе, уже идешь туда и боишься. Но когда Филарет нас благословлял, с нами ничего не случалось. Нас не ловили и не трогали, ничего не было с нами. Он благословлял: «Не ослушайся, крестница, иди. Я благословил тебя, никто тебя не тронет». И шла одна с Божьей помощью. А если батюшка Святые Дары или еще что забыл у тети Насти Красновой в Аксубаево, то говорил: «Иди принеси». И шла днем через лес, плакала от страха, но шла! А ведь от Мокшино до Аксубаево пятнадцать километров было, да назад вернуться надо. И все равно шла и приносила чего надо. Ночью-то он меня не посылал, знал, что я не выйду, страсть как боялась...

Спали мы по три часа в сутки, остальное время в молитве были. А когда Великий пост держали, то два раза в неделю только ели, в посте и молитве были все время. И не уставали ведь, но все косточки пальцев в шишках были223. Все сутки у нас были распределены, кому и когда читать. Кому днем, кому ночью, кому в обед — чтоб псалтырь не отдыхал, чтоб днем и ночью читался и читался. Как-то мы распределили акафисты, кому и когда читать, и выпало мне в два часа ночи. А я страсть как ночью боялась, а читать-то надо. Все спали, и я встала и читала в свой час.

Когда Мишу посадили за отказ служить в армии, меня вызвал к себе в кабинет начальник милиции и сказал: «Если поженитесь с ним, я его завтра же освобожу из тюрьмы». Я ответила: «Нет. Это что ж, продаваться? Он ради Господа взял на себя крест такой, а я соглашусь пожениться?» А тот: «Я хочу, чтоб вы только не молились. Я бы его завтра освободил». А мне тогда что же, отказываться, если я на этом пути стою: «Нет, нет. Не надо мне, чтоб его освобождали. Пусть свое отсидит». Но его, правда, раньше срока освободили.

Когда батюшка Филарет у нас был, люди потоком шли. Шли и шли, со всех городов и деревень ехали, когда служба. На службу в домах всегда много народа собиралось. Если изба пятистенок, то обе избы забиты: ни войти, ни пройти, ни перекреститься. Батюшка нам заранее говорил, где молиться будем, бывало, и за неделю уже знали. Мы ведь не только в Аксубаево молились, приглашали и в Кисы, и в

Киреметь, и в Нижнюю Баланду. Все было распределено, где и какая служба. Если в Билярск шли, знали уже, в какой деревне и у кого из верующих ночевать будем. И там уже знали и следили, чтоб даже соседи не увидели, что батюшка Филарет пришел. Потому что предатель на предателе был. А если сосед заходил, то батюшку предупреждали, и он за штору вставал, чтоб не видно было. Берегли батюшку...

Когда на ключи ходили, среди паствы всегда были те, кто не только молился, но и постоянно наблюдал, чтобы на службе не было посторонних. На ключах он всегда епитрахиль надевал. А если кто-то чужой появлялся, из милиции кто, сразу же подходили к батюшке и на ухо ему шептали. Он благословлял нас: «Оставайтесь с Богом», — и сразу же скрывался. Певчие же, женщины и девушки, оставались еще, пели, читали, молились. Старались, чтоб он около мужчин был, чтобы оградить его. Особо смотрели за ним послушники его, братья Аликины, Георгий и Валентин, ограждали его от подозрительных. Когда служба заканчивалась, отец Филарет сразу же уходил с ними, как под конвоем, если он выходил из избы, то и они тоже. Потом уже шли за ним, по одному или по два человека, всегда разделялись мы, заранее обговорив, где встретимся.

А Василий224 ходил свободно, не прятался. Милиции был нужен только Русаков, он, дескать, молодежь портит. Им же, властям, самое главное, чтоб молодые не молились. Батюшку одного только и искали, больше никого не трогали. Мужики поют, стены в избе дрожат, но если батюшки нет, никого не трогали, им никто не нужен был. Помню, в каком-то доме отец Филарет читал проповедь: «В кино не стесняетесь ходить, без платков ходите. Бога не боитесь, а крест надеть боитесь». Его тогда прямо со службы забрали, правда, потом отпустили.

О тюрьме мы не думали, старались избежать ее, прятались, скрывались. Раньше не то что милиционер, несчастный председатель мог хуже засадить. Это и спасало нас, что прятались. Нам-то не страшно было, нас не трогали, но за батюшку нам было страшно. Сердце у всех болело — вдруг его заберут. И что мы без него? Он нас исповедовал, чуть ли не каждый день причащал. Какие у нас грехи? Когда мы день и ночь на молитве, только лишь мыслями и согрешишь. Батюшка Филарет нам говорил: «Я — пастырь, вы — мои овцы». Так он говорил. И нам ни встречаться, ни любить кого нельзя было, мы только молитву знали.

Как-то ездили мы с отцом Филаретом к Святому ключу за Самару. Когда служба началась, кому дано было видеть, увидели —

небо как бы раскрылось, и свечи там горели. Тогда столько было слез и крику! Кто-то видит, кто-то не видит. А тут милиция приехала и пожарные. Как он успел скрыться, в лес уйти?! Даже чемоданчик не успел взять, он был открыт, и люди туда деньги клали, подаяние. А мы уже одни были, плакали и молились. И нас из пожарных шлангов обливали, а в святое озеро пустили мазут, чтоб не купались мы там больше.

А в пятьдесят восьмом многих арестовали, среди них и отца Филарета, а потом всех осудили. Когда батюшку Филарета посадили, он благословил меня жить у наших верующих. А потом их сын женился, а мне идти некуда, дома-то у меня не было. Написала я крестному в Мордовию225 226, сообщила, что мне негде жить. Он мне прислал в ответ: «Милая крестница, не тот цветок дорог, за которым смотрят, ухаживают и поливают, а тот цветок дорог, который мнут и топчут, а он поднимается, растет и цветет». Так он дал мне знать, чтобы терпела.

Поехала я навестить родителей не родных. Отчим предложил мне: «Давай сходим в кино, а то ты не знаешь, как дверь в клуб открывается». Я ему: «Не пойду, грех». А он твердо: «Пойдешь». Не стала я ослушиваться, пошла. Должен был быть фильм «За двумя зайцами». А перед ним — документальный фильм про нас показали, как милиция трепала меня за платье и спрашивала: «Это чье на тебе платье? Чей платок на тебе?» А я стою и отвечаю: «Ради Христа дали, я молюсь за это». А милиционер кричал: «До каких пор ты будешь жить ради Христа, чтоб тебе подавали. Самой уже работать пора». Как стали все хохотать: «Это Зоя». Отчим вскочил, пришел домой и сказал: «Зачем я пошел? Всех их, верующих, показали. И Зойку нашу». Так получилось, что опозорила я их на селе.

Из воспоминаний Иоанна

После освобождения из лагеря я вернулся на родину, где встретился со своими «братьями» и «сестрами» во Христе227. И пошла моя другая, вольная, как я ее называл, жизнь. Мне хотелось навестить всех, но особенно тех, которые были арестованы с мамой, отбывали срок с ней. Тетя Анюта оказалась там вместе с ней после осуждения и рассказала, как она скончалась, все было на ее глазах. С верующими мы продолжали общаться, как и раньше, вместе молились. Как передавали сообщения? Многие матери старались приобщить своих детей к вере, учили их, что надо делать добро, часто посылали своих детей сходить туда-то и передать такой-то «сестре» то-то и то-то. Они это послушание исполняли, на словах передавали или записки носили. Так вот мы и сообщались без всяких телефонов и почты.

Когда готовили богослужения на Святом ключе в Билярске, то оповещали всех заранее. Добирались либо поодиночке, но чаще по двое, по трое, большинство-то ведь были девчонки, женщины, старушки. На службах у нас было много людей, особенно когда служба на Святом ключе под Билярском приходилась на девятую пятницу по Пасхе. Тогда там собиралось большое количество верующих, приходили из многих сел, с разных сторон приходили. Но готовились все к тому, что могут и разогнать, тогда разбегались и молились, разбиваясь на отдельные группы. В Билярске не так много верующих было, но они принимали нас хорошо, помогали во всем: встречали, кормили, устраивали ночевать. Все называли друг друга «братья» и «сестры», верующие знакомились и уже знали, к кому можно прийти, к кому обратиться, кому можно доверять. Заранее сообщали, что будет служба и придет батюшка.

Батюшку не называли по имени и отчеству, обращались к нему только со словами «батюшка», на все просили у него благословения. Он благословлял крестным знамением, очень вежливо и культурно. После службы обычно была общая трапеза, батюшка обязательно благословлял ее, все старались остаться на нее. Все относились к батюшке с благоговением, старались уйти с благословением, кто за каким советом обращался к нему, у кого личные были просьбы или еще что. Был очень хороший порядок, со страхом Божьим. При мне батюшка Филарет лично крестил детей, помазал миром, соборовал, но не венчал, говорил, что ему не положено, как иеромонаху. Собиралось на Святых ключах много народа, батюшка Филарет служил в облачении, но поверх верхнюю одежду надевал, так как там много было переодетых агентов. Служили ночью, а местные смотрели, чтобы милиции не было.

Я был послушником и постоянно был с батюшкой Филаретом: исполнял все, что он скажет, куда надо сходить, отвезти иконы, книги или письма. Под его руководством мы проводили богослужения. Во время Крещения, когда верующие выходят на «Иордань», проводилась служба в Кисах, у Петра Филипповича228, у них река была рядом. Местные готовили прорубь, все подготавливали заранее, все выбирались и одевались. Батюшка в праздничном облачении служил великое водосвятие с крестом и свечами, освящал воду. Верующие стояли со свечами, закрывали их рукой или платочком от ветра. Потом мужчины погружались первые, а затем женщины. Крещение есть Крещение, после купания служба продолжалась, пели псалмы, но старались вполголоса, потому что остерегались. Боязнь, что увидят, конечно, была, но тогда наступила «оттепель», не было такого гонения, можно было проводить богослужение. Но все равно проводили его ночью. И каждая мать старалась своих детей привлечь на службу, если мы что не знали, нам те, кто постарше, подсказывали, что и как делать.

Одевались мы все скудно и бедно, большинство наших мужчин носили рубашки под поясок. Раньше такие рубашки навыпуск и с поясом или ремнем носили все, а у колхозников в то время так ходили только старики, так что мы своим внешним видом бросались в глаза. Посещая районный центр, старались не выделяться, не вызывать подозрений, обычно прикрывались костюмом или пальтишком. Чистую одежду на праздничную службу несли с собой, шли в будничной, чтобы не бросалась в глаза, девушки часто шалью прикрывались. Между селами в лаптях ходили из липового лыка, летом подстилали вниз мягкий материал или овечью шкуру, чтоб ноги не стирать, но когда по семьдесят километров ходили, все ноги сбивали. А когда в город выезжали, старались не надевать их, лапти вызывали подозрение, что деревенский, и милиция сразу обращала внимание на нас.

«Сестры» на молитве были, как монашки, в темном платье и темном платке, если же надо было куда-то идти, то переодевались в обычное, гражданское. Четки были у всех, даже у некоторых детей, тех, что учились, но все было втайне. Конечно, когда шли через многолюдные места, то четки прятали, чтобы не заметили их. Когда мы сопровождали батюшку в поездках, я даже не помню, чтобы была какая-то задержка. В городе нас никто не знал и не подозревал, билеты на поезд нам доставали родители молящихся, которые работали на железной дороге. Я ездил как послушник, что мне поручали, то и выполнял. Батюшка посылал, давал деньги: «Довезешь туда-то и вернешься». Это я строго соблюдал, не своевольничал, потому что это было благословение.

Ладан мы сами варили, смолу из сосны, богородская трава у нас росла, набирали этой травы, когда ходили на девятую пятницу по Пасхе на Святой ключ под Билярском — там, на бугре, набирали ее. На службе пользовались лампадками, светлое масло для них некоторые покупали в Казани и продавали по другим селам, ведь свечи в домах верующих не всегда бывают, а маслице обязательно. Свечи я помогал катать под руководством «сестер», потому что там физический труд нужен. Свечи были только восковые, без примесей парафина, пахли они хорошо.

Я выполнял как мог, честно и добросовестно поручения отца Филарета. Стали возвращаться кто-то из лагерей, кто-то из ссылок, не каждый знал, кто и где живет, так что меня, как молодого, посылали по деревням с разными делами: кого навестить, кому что привезти. Ездил я в Суздаль через Москву и Нижний Новгород, в Казахстан. Помню, комплект облачения батюшке Филарету был заказан в Загорске, я ездил туда, чтобы получить его. Чаще ездил на пароходе, где документов не требовали. Я старался держаться скромно, потому что многого еще не знал, что касалось службы. Наставления от верующих, к которым я относился с большой любовью и уважением, страхом перед Богом, я очень внимательно слушал и старался не нарушать того, что слышал от них. И, правда, книги очень много помогали, я до ареста научился читать церковно-славянские буквы, читал молитвослов, акафисты. Приходилось и Псалтирь, Апостол, Евангелие читать, когда благословлял батюшка.

Церковные принадлежности таскали все, и кому чего нести, распределял сам батюшка. У него был специальный чемоданчик сорок на шестьдесят сантиметров, в нем Евангелие было, крест, кадило, маленькая походная чаша с ложкой, позолоченная ложечка, — он его носил сам лично. Был еще рюкзак, где были завеса, скатерть, на которой антиминс раскладывался, облачение. Он надевал клобук на службу, в поход же с собой его не брал. Волосы завязывал и прятал зимой под шапку, а летом под фуражку. Мы таскали с собой в рюкзаках книги. Все было походное, ничего в доме не оставляли, потому что на одном месте не находились, кроме дома тети Насти Красновой, у нее в доме была домовая церковь.

На литургию собирались по домам, ходили осторожно, чтоб люди меньше нас видели, старались заходить в село с краю, в таком месте, где мало было людей, а сельсовет, правление, районную милицию, прокуратуру, Дом культуры — все это обходили стороной. Потом уже из этого дома сообщали по другим домам верующих о будущей службе. К кому должны прийти на службу, уже знали заранее, готовились, и хозяева, когда дом превращался в домовый храм, окна тщательно закрывали, все из сундуков доставали, не жалели на это ничего, чтоб красиво было. Все приходили празднично одетые, обувь снимали и ходили в носочках — такое было отношение истинно-православных христиан. В домах, когда свечи горели и народу было много, то двери открывали в сени, пели вполголоса или как обычно.

Батюшка Филарет, готовясь к службе, аккуратно раскладывал все сам, торжественно готовился к службе, я делал лишь то, о чем он сам попросит. В алтаре у нас стоял только батюшка в праздничном облачении, мы туда заходили лишь по его просьбе, если что подать надо. Алтарь отделялся хорошей бархатной завесой из двух половинок. И когда надо было причащать верующих, то батюшка раздвигал завесу и выходил оттуда. Праздники старались начинать в определенное время, придерживаясь устава. Вечерние службы у нас начинали пораньше, потому что летом день какой длинный, да еще днем старались украдкой служить. Собирались раньше, стараясь пораньше расходиться, но не все, уходили местные или кто недалеко ночевать должен. Другие верующие оставались даже и на следующий день, читали жития святых или беседовали, духовные стихи пели. Тогда же и крещения были тайные. Мы с собой купель не таскали, ее находили в этом же селе, например, большие эмалированные кастрюли для младенцев. Крещения взрослых я не видел, может, и крестил батюшка, но не при мне. Окна всегда занавешивались.

Когда мы приходили в дом, то всех охранял сам хозяин, распределял верующих по своим родным, заранее договаривался. И каждый старался сохранить и уберечь, особенно если батюшка пришел. Если у хозяина дети были или у его родных, то они шли к клубу или к сельсовету, чтобы узнать все и вовремя предупредить. Когда шла служба, я, например, никогда не оглядывался — кто пришел, кто ушел. Мы знали, что это люди надежные. Сам хозяин встречал и провожал, он знал, какие соседи, могут ли заявить в милицию, предупреждал, кого можно бояться, кого нет, как петь — громко или негромко. Хозяин часто договаривался с соседом, сосед с другим соседом, некоторые, сколько ни таись, все равно знали, что в доме службы проходят, но в милицию не сообщали. А если кто чужой заходил в дом до службы или после, то старались скрыться, кто в сенцы, кто в чуланчик. После службы расходились обязательно по одному, группами никогда не ходили, не больше трех-четырех человек, причем одни выходили пораньше, чтобы устроиться переночевать в домах у верующих.

В каждом почти селе по два-три дома, где жили «сестры» и «братья». Размещались по домам, топили там бани, мылись, кто не имел своего жилья, — все это по-человечески делалось. Баня на задах в огороде в большинстве случаев топилась по-черному, днем ее истопят, а под вечер мы мылись по одному, по два человека, чтоб незаметно было. Делалось это тайно, село ведь не город, сразу заметно, если придут чужие. В нашем райцентре две старушки жили в разных местах, поэтому от одного дома перебирались обычно к другому, выбирая дорогу так, чтобы поменьше на людях быть, и когда совсем уже стемнеет. Зимой на улице холодно, а в избе жарко, двери откроешь в сени, а оттуда холод. Но я не помню, чтобы кто-то заболевал во время службы.

Власти знали, что мы в церковь не ходим, нам постоянно говорили: «Мы вам не запрещаем молиться. Идите в церковь». Им уже было известно, что собираются в доме такого-то и там-то, проводят моления, молодежь вовлекают, отвлекая якобы от хорошей жизни. Нас постоянно подозревали, наши богослужения власти называли «антисоветским сборищем», на них мы якобы агитировали верующих против советской власти. После освобождения мало кто верил, что это затишье надолго, — при советской власти, которая нас ранее осудила, надеяться на что-то хорошее или доброе было очень трудно. Открытого служения не было, только на Святых ключах, в лесу или на поляне. Там читали акафисты и пели, особенно на Святом ключе в Билярске и на Елантовой горке молитвы и псалмы больно хорошо пелись...

Мы много ходили по селам, к одним и тем же хозяевам по несколько раз в год, у одних в престольный праздник Михайлов день служили, у других — в Троицу. «Братья» и «сестры» старались пригласить к себе, даже когда батюшки не было, все равно сходились и молились, приглашая на тайные службы только тех, кто сострадал Истинно-Православной Церкви. Это полезно было, хотя и боязно, но не боялись, ведь не спрячешься же от всех. Да и слово Божье надо было как-то проповедовать тому, на кого можно было положиться. Но прежде чем пригласить нового человека, верующие с Серафи-

68

мой229 советовались, а позже брали благословение у батюшки Филарета. Например, приходила молодая пара, они недавно поженились, и у них родился ребенок. Хочется им окрестить его, а разговоры ведь шли по селу, скрывайся не скрывайся. А раз верующие ходили, то в селе разговоры, что это истинно-православные христиане, что они в церковь не ходят, но молятся они дома по-старинному. И им хотелось окрестить ребенка у нашего батюшки Филарета, так что приходили договариваться.

Меня часто обвиняли: «Молодой, а ходишь молиться. “Тунеядец”. А я отвечал, что я тружусь, я молюсь и чужое ведь не собираю, только кушаю то, что дают. У нас некоторые, когда никто не видел, по пятьсот и тысяче земных поклонов клали, с четками, чтоб не ошибиться, десять раз четки прогоняли и только потом до постели добирались. У меня всегда было, когда садился за стол, что за то, что ел чужое, должен был этот «грех» замолить. Я слышал, что батюшка Филарет накладывал наказание за грехи нашим верующим земными поклонами. Его наставления все верующие строго выполняли. На последнем богослужении мы договаривались о следующей службе лишь приблизительно, заранее говорить нельзя было, все боялись ареста батюшки. Батюшка потом посылал гонцов, они-то и оповещали о встрече, причем приходили туда именно в тот день, когда надо было проводить богослужение. Верующие старались не разглашать день и время тайной службы, держали все в секрете, женщины говорили всегда: «Нас все равно не посадят, лишь бы батюшку сохранить и окружение его». Но все-таки были среди верующих те, которых засылали к нам; мы так и не знали тех, кто выпытывал и доносил. Были случаи, когда власти накрывали нас...

Из воспоминаний Екатерины

Летом пятьдесят шестого года отец из тюрьмы пришел. Стал ходить по деревням, работал по домам штукатуром и маляром. А молиться ходил украдкой, тогда уже батюшка Филарет из тюрьмы пришел. На литургию мы ходили в Аксубаево к тете Насте Красновой, а так все в нашем доме молились. До сорока человек приходи-

ло скрытно ночами, полная изба набивалась, окна плотно закрывали и пели не сильно громко. Мама охраняла, чуть что, просила «тише-тише»...

Из воспоминаний Любови230

...Я редко ходила молиться, ведь постоянно кто-то из детей маленький. Ходила только в большие праздники — Пасху, Рождество, а так обычно мы дома молились. А потом, когда дети подросли, то стала ходить часто и с радостью. Однажды на Крещение работы у меня было много, а нас предупредили, что молиться будут в другой деревне. Снег был жесткий, поэтому решили мы идти напрямую. Ветер гудит, лезем мы по снегу, лезем, вроде всего-то четыре километра надо пройти, а мы так долго лезем. Потом услышали, провода гудят, пошли на звук, и вышли на дорогу. А уже светает. А нам не холодно, с нас все течет, так умаялись мы. Идем, идем, дошли наконец до деревни, а служба уже кончилась. Священник еще там был, мы ему: «О, Господи! Хоть так мы намолились». А батюшка в ответ: «Ничего, не беспокойтесь, ваши труды были больше, чем молитва. Вы не на гулянье шли, а на молитву». Он и утешил нас.

Раньше ведь строже молились, акафисты все прочитывали, большое желание было к молитве, никуда не выходили без нее. А нас так гоняли постоянно, что даже на молитве стоишь и наблюдаешь без конца. Вдруг где-то шорох, конечно, сразу смотришь, что там, кто пришел. Придет иной раз мама моя с молитвы, такая расстроенная: «Нас сегодня разогнали». А я ей: «Не надо ходить, раз гоняют». Помню, мама соседу говорила: «И ты, Михаил, тоже. Ведь ты ж наш сосед». А он: «Я не хотел. Меня заставили, я же дружинник. Ничего не поделаешь». Пока дети маленькие были, они молились с нами, а подросли, теперь не больно-то заставишь молиться. Читать заставляла, у меня самый старший мальчишка наизусть знал «Верую» и «Живый в помощи». А сейчас спроси его — не знает.

В пятьдесят седьмом году мы молились на Пасху. Половина службы уже прошла, когда пришла милиция и пожарные. Зашли в дом, никто с места не сдвинулся, и все продолжали молиться. А отец Васи-

лий231 высокий был, он присел и за спинами молящихся тихонько к выходу пошел. Там его шалькою накрыли, и он в заднюю комнату вышел, здесь на него уже большую шаль набросили и вывели из дома. А милиция пробралась вперед, смотрит — никого нет, одни старики молятся. И вдруг эти милиционеры стали под пение молитвы дергаться и плясать, как под музыку. Будто искушал их кто-то. Плясали-плясали, потом повернулись и ушли...

Из воспоминаний христианки

Молились в семье очень усердно, мама с детства приучала нас молиться и утром, и вечером, акафисты читала. Но в официальную церковь мы не ходили, только по домам молились. Мама объяснила нам, что наша Церковь Истинно-Православная, так мы и думали. Так и пошло.

Молиться часто бегали к тете Насте232. И когда собирались, то все закрывали, чтоб никто не подглядывал, а чтобы света не видно было, ставни закрывали. Во время службы хорошо пели, но старались, чтобы не очень громко. Завеса была в алтарной части, и отец Филарет, когда причащал нас, выходил там, где были иконы. К тете Насте на праздники, на Рождество или на Пасху, народу много собиралось, молиться приходило до восьмидесяти человек. Негде было даже встать, тогда двери открывали, на чердак залезали. И молодежи было полно. Но странно, духоты никогда не было. Где благодать, то какая духота!

Кресты я носила с самого детства, и в школе к нам всегда с насмешкой относились. Но не били, да мы больно-то бить не давали, они нас «сектантами» называли и «богомольцами». А мы с подругой выйдем, налупим им — вот и весь наш ответ. Окончила я только четыре класса, тогда ведь силком не заставляли учиться. Не была ни пионеркой, ни комсомолкой. Нас мать хорошо воспитывала, мы слушались ее, ведь и ругать надо с любовью.

Мать учила нас поститься, держать пост ведь тяжело, кушать так хочется, тяжело выдерживать. Но когда все постятся, то легче, это одному тяжело. А потом привыкли, и ничего, спокойно постились. С

71

72

такой радостью шли встречать Рождество или Пасху, хорошо было — и общая радость молитвы, и общение с близкими по духу. Надежда искрилась в душе, когда молились и думали, если и не в раю, так хоть на последней ступеньке к нему. Ведь неохота в ад попадать в той жизни, и за все грехи придется ответить...

Отца Филарета я видела еще маленькой и запомнила его только как батюшку, он нас причащал и исповедовал, но ему, видно, было не до нас. Когда отец Филарет у нас был, люди к нам приходили, ночами стояли и молились, нам тогда спать не давали, а спать так хотелось. Но я тогда не причащалась и не исповедовалась. А с дядей Василием233 мы все молитвы выучили, все акафисты. С ним просто было, он такой душевный был, простой. И когда на молитве нам спать хотелось, дядя Василий брал фуфайчонку, шептал: «Девчонки, ложитесь». Укладывал нас, накрывал чем-то, чтоб не замерзли, и около нас на коленях стоял и молился, потом уж поднимал.

Исповедоваться и на литургию ходили к тете Елене Кульковой234. Кроватку выносили, дверь в сенях открывали — до пятидесяти человек и больше было на службе. Когда к ней собирались идти, заранее спрашивали: «Милиция не ходит?» Молились, но если в двенадцать ночи стук какой, замолкали сразу. И кто-нибудь выходил и спрашивал. Наверное, за отца Филарета или за дядю Василия боялись. Они всегда на страже были, и разговор их между собой был тихим, остерегались они. Они чувствовали, наверное, что их должны скоро взять. И все-таки их посадили в пятьдесят восьмом году...

Из воспоминаний Александры235

В пятьдесят восьмом году вызвали нас, и мы поехали в Казань236. Мария Капралова встретила нас, сказала, что владыку Михаила судят. Пришла туда и Евдокия237 с дочерью Александрой, они на вокзале в Чистополе услышали разговор, что владыку судят, не поехали

73

74

75

76

домой в село, а решили вернуться в Казань. Приехали ночью, ждали на вокзале, не спали, конечно, и утром пошли к нарсуду.

В восемь часов утра привезли владыку Михаила на «черном воронке». Через некоторое время повели его в туалет, а мы стояли все во дворе. Охрана с автоматами стояла от туалета до нарсуда с двух сторон. Мария Григорьевна238 сказала ему: «Владыка Михаил. Мы из Чистополя приехали, нас пятеро». Варвара239 крикнула: «Крестный! Отец Михаил!» Он сказал: «Вижу, вижу». Когда обратно шел, успел сказать: «Молитесь все, как молятся истинно-православные христиане». Поднял вот так руку, перекрестился и поклонился до земли. «Молитесь и не бойтесь. Победа будет за истинно-православными христианами!» Потом увели его. Все вокруг заговорили.

За ним повели Василия Владимировича240, и он тоже сказал: «Молитесь все за нас, молитесь. Дух бодрый, плоть немощна». Потом за Василием Владимировичем повели Филарета241, за ним — Ивана242 и последней — Надежду Васильевну243. Их провели, и все они кричали: «Молитесь! Победа будет за истинно-православными христианами!» Пошла я в зале вдоль стенки, мне, грешной, охота все высмотреть да выслушать, смотрела все, как бы мне наперед пробраться. Милиция говорила: «Стойте спокойно. А то разгоним вас». Но не разгоняли. А они все спиной к нам стояли. Потом первый день прошел, и мы пошли отдыхать.

На третий день суда, когда владыка Михаил шел в туалет, он позвал: «Василий Иванович244, подойди ко мне». Тот подбежал и голову склонил. Владыка благословил его обеими руками и сказал: «Вот, Василий Иванович, тебе полное благословение». На четвертый день владыку вели, и он опять говорил: «Стойте, бодрствуйте, молитесь. Победа будет за истинно-православными христианами». А обратно пошел, за столб ухватился... Владыка ведь не ел четыре дня, он ту пищу, что приносили ему, не ел, ни мясную, ни молочную. Все время голодный был. Потом, когда стали зачитывать приговор, нас пустили всех в зал. Я села в первый ряд, передо мной стояла только охрана с автоматами. А его, владыку Михаила, вывели, они говорили ему, а он и тут благословлял. Если б он молился как все, то его, может, выпустили бы. А так нельзя, дали ему двадцать пять лет строгого режима. А когда его в последний раз провели мимо нас, над ними бились два голубя, и один голубь пролетел над головой владыки.

Алексей, брат мой, был милиционером в Шарье. Мы приехали и рассказали ему про суд и владыку Михаила. Он сразу вышел из партии. Его товарищ спросил его: «Ты, Алексей Николаевич, что наделал? Тебя ж посадят!» Ну, он с работы уволился, рассчитался и уехал к родителям. А потом Марию Григорьевну с Варварой Афанасьевной

85

посадили .

А я в рюкзак уже все собрала: и еду, и одеяло. Сидела и дожидалась... Хотели нас троих посадить, а потом меня одну оставили. Ребят у меня было трое, они уже большие были.

Потом муж стал уговаривать меня: «Отступись. Не ходи к ним». А я ему: «Нет, Бога ни на кого не променяю». Потом пришло время, у нас по обе стороны дома коммунисты стали жить... И слухи распускать, что я из дома все тащу, всяким крестьянам посылаю. А жили-то мы бедненько. А потом повестку мне принесли, а я на суд не пошла, сказала: «Я ничего не сделала: не украла, не пировала, не воровала. Не пойду на суд». Приехала милиция — меня под руки взяли и отвезли на суд. Ребят моих, правда, не взяли.

Сказали на суде: «Неправильный образ жизни она ведет, детей неправильно воспитывает: молочным их не кормит, дети в церкву ходят». А народу на суде много было. Сначала молчала я, а потом сказала: «Вот многие из вас в церковь ходят и детей своих туда же водят. А посты вы не соблюдаете и пояса не носите. Это плохо. Простите меня Христа ради». Судья сказал: «Детей у тебя отнимем». А Анфиса закричала: «Вы поглядите на ее ребят, они же как пузыри. Да они питаются лучше, чем другие, такие полные ребята». Ее сразу вывели из зала, правда потом пустили. Спросили меня: «Какое у тебя дома питание?» Я им: «У меня и грибы, и ягоды, и варенье есть, и крупы всякие. А мяса на каждый день не хватит».

Приговор вынесли — детей отнять, а если муж их оставит, то меня из дома выгнать. Так лишили меня материнства, тогда же и паспорт у 245 меня отобрали. Муж, как пришел с суда, лег вниз лицом и заревел — ему и меня жалко, и детей жалко. Заставили его выписать меня из дома, он пришел после выписки и посоветовал мне: «Поезжай к Семену Матвеевичу. Поживешь у него». А я сказала: «Поеду я лучше к родителям в Киров». У меня подружка Фекла была, мы с ней ходили в лес, собирали там ягоды и продавали. Так детей у нее тоже отняли. Стали мы с ней странничать, но соседям говорили, что на постой нас пускать нельзя.

Как-то нам передали, что в Вятке живут две сестры, в церковь они не ходят и ждут прихода отца Михаила. Решили мы познакомиться с ними, пришли к ним, но они нас сначала не приняли. Пошли мы со знакомой на кладбище, там похоронены были наши прозорливые священники. Сестры были там, но их, как только нас увидели, как ветром сдуло. Остались две женщины, мы спросили у них: «Чего это они от нас?» Те удивленно покачали головой. Сестры позднее вернулись, а одна из женщин сказала им: «Да ведь они были на суде и отца Михаила знают». Как же они быстро обернулись к нам, спросили: «Чего вы там слышали?» И пригласили к себе. Пошли мы на встречу к ним, чтобы рассказать все. И пришло полно людей... А Феклу потом посадили, мы с ней на рынке ягодами торговали, и одна женщина предала ее. И наши фотографии выставили в центре города под стеклом с надписью «Божья овечка». И дом у Феклы отняли.

Потом муж написал, что трудно ему одному. Я опять вернулась к нему, он плакал. А власти соблазняли его: «Она ребят утащит, просто украдет. Выгони ее!» Меня опять пришли выгонять, дескать, без прописки живу. И выгнали. Десять лет я жила «периодами», то с мужем, то без него. Пришел как-то следователь с понятыми, показал ордер на обыск — открыли сундук, а там ничего нет. Сказал: «Вот, видите, если бы работала, в сундуке что-нибудь да появилось бы». Я ему: «Я молилась, молюсь и молиться буду». Ушли они, но акафисты и молитвы забрали. Только акафист Пантелеймону да Библию оставили. На следующий день пошла к нему в кабинет, со мной пошел и сын Борис, заявил там: «Маму сажаете и меня сажайте!»

Привели меня в кабинет, следователь спросил: «Ты где научилась молиться Богу? С какого ты года?»

— С восемнадцатого. А научил кто? Это у меня корень такой — родители мои. Деды-прадеды верили в Бога. И мы верим в Бога.

— Так ты же при советской власти родилась. Как же ты Бога помнишь? И чего ты власти не подчиняешься?

— Вот она у меня на ладонях, ваша советская власть. Как родители воспитывали нас, десятерых, все мы приучены к труду, к работе. А ваши все только одно говорили: «По углам избы землю обрежем!» А чего мы сделали? У моего отца одеяла не было покрываться, а его раскулачили. Даже одеяла не было у него! Нас десятерых надо было воспитывать. А вы говорите, что против советской власти? Да если Господь допустил такое, так я-то что? Это Божье дело, Господь допустил, Господь и уберет. Это не наше дело.

— Ведь вы за счет советской власти живете!

— Да где же! Господь ведь дал нам землю, на ней и живем. Это советская власть заняла сейчас землю, но это Божье дело — до вре-мени-то...

Говорили мы с ним часа три-четыре, он ходил, курил, а я сидела на диване. Две сумки с собой было, надела две рубашки, два платья, кофту, пальто широкое. Он спросил: «Зачем так оделась?» А я: «Так на первый случай, я и питание с собой взяла». А он мне: «Да мы тебя не посадим. Живи. Вот, как люди, ходи в церковь». Отпустил он меня. Это был пятьдесят девятый год.

Мария Григорьевна и Варвара Афанасьевна сидели в лагере в Барашево. И мы поехали к ним. Нас предупредили, что мы проедем мимо десятого лагеря, а он был очень строгим, одни смертники сидели там, в полосатой одежде. Там дрезина ходила, и мы попросили: «Высадите нас около лагеря». Но в Барашево нам разрешили только посылку передать заключенным. А когда мы из Барашево обратно ехали, к нам в вагон сели двое военных. Как я поняла, первый в том лагере работал, а второй уволился уже. Они друг с другом разговаривали, первый сказал: «Вот раньше у нас такие чудеса были, что ты и не видел. Сидел один верующий, так какое слово он ни скажет — все исполнялось. Великий человек. Сейчас ему дали второй срок. А за что? За одно и то же дело, его просто выпускать из лагеря никак нельзя». Второй спросил: «А куда его?» А тот: «А его и всех, кто с ним, будут на север отправлять, там и лагеря приготовлены. Только пока нет приказа, ждут пока. А второй срок дали — двадцать пять лет». Я слышу и понимаю, что все это о владыке Михаиле, слушаю не дыша, а первый продолжал: «Вот раньше шел по зоне, а у забора — общая могила. Там одно священство зарыто, так могила эта дышит. Вот так вот дышит».

Варвара из лагеря не вернулась, там и померла. А Мария осталась жива, вернулась. Сына Варвары, Виктора, все науськивали, чтобы он заставил ее отречься от веры. А она ему: «Умру, а не отрекусь!» Мы молились, чтобы сын Виктор покаялся, а он рассказал об этом в милиции, и нас всех, человек пятнадцать, начали таскать туда, пугали все арестом.

Потом ссылки начались246. Брата Петю выслали, Толю выслали, Сережу — всех выслали, сказали, что они «тунеядцы». Отправили их в поселок Лесной, сказали, что месяц они в тюрьме будут, а потом выпустят. И чем хотите, тем и питайтесь... А это летом было, и они по ягоды ходили. И я туда даже ездила и передачи возила — тогда свободно стало. А через пять лет их всех отпустили, а меня так и не посадили, не знаю, что удержало.

Из воспоминаний Марии Мазуркиной

В пятьдесят восьмом году брату повестка пришла на суд, к нам ведь ходил Филарет Русаков, и брат шел по общему делу как свидетель. Брат поехал, и я тоже. А около них, арестованных, пять человек с ружьями стояли. Брата на суде спросили:

— В Бога веруешь?

— Верую.

— А в армии служил?

— Служил. На Колыме. Четыре года.

— Молился там?

— Не молился, а все равно в Бога верую. Я матерщинник, я пьяница, я блудник.

Брат начал себя обвинять, а владыка Михаил улыбнулся и сказал ему: «Александр, ты носи на себе крестик и брось выражаться, водку пить и курить». А прокурор сказал брату: «Видишь, скамья стоит?» А он ему: «А что, она для всех стоит. Сегодня для меня, завтра для тебя. От тюрьмы и котомы (сумы) — не отрекайся».

Судья спросил владыку Михаила: «Вот ты человек малограмотный, а в Писании все точно знаешь. Что мы тебя ни спросим, все ты отвечаешь правильно. Как ты все запоминаешь?» А владыка ему: «А мне Господь в сердце вложил книгу жизни и вручил мне ключи от рая и ада». А потом еще сказал на суде: «Меня не держит ваша охрана и не держат ваши замки. Но меня держит совершенство времени». Я была на том суде. И Евдокия, сестра владыки Михаила, сидела там, она считала брата ненормальным, и над всем, что он говорил, она подсмеивалась. Владыка указал на нее и сказал: «Вот моя родная сестра. И я у Господа попросил: “Господи, покажи мне место моей сестры”. И Господь открыл мне дно ада». Она опять улыбнулась, а с ней муж ее сидел, и он спросил ее: «Чему ты улыбаешься?»

В штате я никогда не была, работала или в «Заготзерно», или на лесопильном заводе, туда принимали без заявления. И я сразу предупреждала: «Я работать всегда буду, но в праздники выходить на работу не буду». А в пятьдесят девятом была перепись населения. Пришла к нам девчонка, села и начала писать в бланке, а при этом меня ничего не спрашивала. Я спросила: «А ты что пишешь?» Она ответила: «Бланк заполняю».

— Бланк-то заполняй, но с моих слов. Ты тут меня, может, партийной напишешь. Спрашивай меня. Она стала спрашивать:

— Кто у тебя в доме хозяин?

— Я живу с Богом. Надо мной Бог хозяин.

— Я такие слова сюда вписывать не могу.

— Если не можешь, закрывай журнал и уходи. Пускай тот придет, кто может.

Она ушла. На второй или на третий день пришли двое, начальник нашего района и еще какой-то. Спрашивают:

— У вас были с переписью?

— Были.

— Отослали?

— Отослала, потому что она сказала, что не может заполнять бланк моими словами.

— Хорошо. Теперь, что ты говорить будешь, я писать буду.

— Вот и хорошо. Такого я и хотела.

— В каком государстве вы проживаете?

— В Святой Руси.

— А у нас Советский Союз.

— У вас Советский Союз, а у меня Святая Русь.

— Какую церковь признаете?

— Вселенскую Соборную Апостольскую Церковь признаю.

— А современную?

— Современную не признаю.

— Каким языком владеете?

— Русским, славянским.

— На славянском языке говорите?

— Нет. Я на славянском не говорю, а псалтырь читаю. У нас вся служба на славянском языке. Славянский язык мы отрицать не можем.

В общем, много он вопросов задал, двадцать четыре вопроса. А другой мужчина сказал: «Вы о чем говорите? Я ничего не понимаю». А мы с ним о Церкви много говорили, а тот, что писал, говорит: «Я понимаю, потому что у меня отец священником был. Он “обновленцев” не принял, его взяли ночью, и все, ни слуху ни духу. Она отвечает все правильно». Я спросила: «А бланк-то куда пойдет? В Москву, что ли?» Он ответил: «Да, в Москву». А потом мой бланк в нашу госбезопасность передали, и меня туда вызвали. Спросили: «Отколь ты такие ответы написала?» А я сижу и думаю: «Господи, помоги мне, владыка, я не знаю, чего ответить». И вдруг сообразила и сказала: «Отколь я их взяла? Господь вразумил, и я ответила. Раз вы следователь, вы должны правую и левую стороны знать. Как в Евангелии написано, когда пойдешь на допросы, не думай, что тебе ответить. Господь за тебя ответит, если ты не сможешь. Меня Господь вразумил, я ответила. Меня больше никто не учил».

Он поднес ко мне кулак: «Ну, Мария, давай выясним, откуда ты это взяла». Не поверил, что я сама это ответила. А тогда проходил суд над «тунеядцами», и он мне пригрозил: «Вы не принадлежите к ним, но мы вас все равно посадим. Раз в штате работать не хочешь и в профсоюз не идешь, мы тебя отправим в ссылку». Я ему: «Ну что ж, ссылайте. В праздник я работать не могу, потому что христианка». Нас двоих, меня и Петра Лабутова, выслали первыми, а после еще многих посадили. Тогда я была в поселке Спасск Братского района, на Ангаре. Там был только лесоповал, и нас пригнали туда...

Нас было три женщины, со мной две блатные из Свердловска, и двадцать мужчин. Пригнали нас в контору: «Сегодня ты ночуешь тут, а потом квартиру дадим». Я ночь просидела у окна, какое уж там спать, а эти блатные женщины ушли к мужикам. Утром светать стало, гляжу — напротив хозяйка вышла на летнюю кухню в огороде. Я к ней вышла, спросила: «Нет ли здесь верующих людей?» И я не смогла, заплакала вдруг, она тоже заплакала и сказала: «Иди ко мне. У нас хоть и семья, но я тебе в комнатку и коечку поставлю». И вот первое время я жила у них.

Я как приехала туда, в лес только раза два сходила. Там много мошки было, прямо черным-черно — дышать было нечем. Все в накомарниках ходили, а те, кто не в накомарниках, мазались какой-то

78

79

80 81 82

83

84

86

мазью. Потом я заболела, и меня сразу в больницу положили, долго там пролежала. Как-то мне передали: «Монашек ваших гонят, много гонят». Я стала узнавать о них, но их погнали в другие поселки. Они далеко от меня были и не все вместе, их раскидали в разные места. Я с ними переписывалась, лишь один раз я съездила к ним. В Спасске со мной был только Петя Лабутов, нас вместе судили, и он получил пять лет ссылки.

Потом мне прислали телеграмму из дома: «Мама в плохом состоянии». А начальство было такое доброе, что после телеграммы начальник сказал мне: «Мария, я могу тебе дать на месяц отсрочку, чтобы домой съездить. А туда приедешь, сходи в вашу комендатуру и вызови медкомиссию, что за матерью требуется постоянный уход. Тогда мы тебя совсем отпустим». Я приехала домой, врачи дали справку, что за матерью требуется уход, и меня выпустили. Так я вернулась домой.

Из воспоминаний Веры

...С мужем я познакомилась, когда мне было семнадцать лет. Он из армии пришел, мы познакомились, поженились. Я продавцом работала, муж — в сельсовете, семь детей нажили.

Я тогда не понимала ничего и не веровала. Как-то я заболела и увидела сон, что Наталья Петровна247 иконку мне дает. Долго я ходила мимо двора тети Наташи, не решалась зайти, а потом все-таки зашла и сказала: «Тетя Наташа, я сон видела, и голос мне сказал — к вам идти. И Господь показал икону». Она мне сказала тогда: «Когда мы штукатурили школу, то нашли в парте икону. Но я не могу ее тебе дать. Надо поговорить с Серафимой парализованной». Потом она поговорила с Серафимой и переставила у себя все иконы, но мне ничего пока не дала. Опять я сон увидела, пришла к ней, рассказала, а она спросила: «А какую икону ты во сне видела?» Я сказала: «Женщину с ребенком, первую в твоем ряду». Она мне: «Так это Богоматерь». Сначала она икону не дала, а потом дала мне другую, икону «Нечаянная радость», сказала, что это икона нашей деревни, и позднее еще две иконы дала.

А с пятьдесят четвертого года я стала общаться с нашими истинно-православными христианами, старшей тогда была Серафима Али-

кина248. У нас раньше всего одна икона была, а после смерти тетки дочь ее отдала мне еще иконы, а потом и отец Филарет249 принес. Для нас родные по вере стали как родные сестры. Ребятишки, встречая гостей, от радости прыгали, бывало, прибегут в дом, и кто кого увидел, сразу кричал: «Там четыре человека идут. Там пятеро идут». И рады-рады, радость неисчерпаемая. И когда у нас останавливались верующие, нам в радость это было. У нас месяцами по три-четыре человека жили. Я не работала, огорода у нас не было — а все равно хватало, обходились как-то. Муж, бывало, сядет на пол, ребята вокруг него — и поют. Младший купается в тазу, руками шлепает, слова еле выговаривает: «Ангел Спаса славословит».

Когда дети маленькие были, то молились с нами, с крестами ходили, даже на полунощницу я их поднимала, приучала класть по три поклона. Старшим часы купили, и каждый свой час знал, когда читать Евангелие и Псалтирь. Где бы ни был ребенок, в свой час прибегал и сразу же брался за Евангелие. Маленькие были приучены становиться на колени, водили по строчкам и говорили: «Господи, помилуй». А один из сыновей, взяв желтую бумагу из-под макарон, сделал себе ризу, читал Евангелие — в священника играл. Пока не женились они, все молились, а сейчас приходят только по праздникам, но за стол с молитвой садятся.

Помню, на Крещение вырубили прорубь на речке, она за огородом протекала. Изба наша была полна народа, убрали койки и диван, на потолке с переднего угла сняли две доски — ничего в избе не осталось. Дышать было нечем, столько народа было, даже мирские пришли поглазеть — в дверях стояли. Первым пошел к реке отец Филарет, за ним — все остальные. Соседка кричала: «Их всех “богомолов” надо под лед пустить. И всех детей их». В школе детей обижали, дразнили «богомолы». Но к людям, что обижали нас, ненависти не было, может, обида только была. Вроде так и надо... Желания подчиняться им никогда не было. И мы ничего не боялись, вся семья наша молилась и пела. Всегда на службу я шла с радостью, на покаяние — со страхом. И никогда не жалела ни о чем. Слава Господу, что Божья Матерь привела меня к истинному пути. Слава Ей!

В пятьдесят пятом году выборы были, и верующих силой заставляли идти на выборы. Одну бабушку даже стащили прямо с печки,

88

руки вывернули, но притащили250. Многие из наших верующих скрывались от них, прятались. Мы хоронились у тети Наташи, а две старушки, мать Марья и тетка Федора, в подполе спрятались. А секретарь сельсовета семью свою просто не внес в списки, так на выборы они и не пошли. Начальство из района приехало, а муж мой Алексей сказал им: «Я заболел, встать не могу». Так они ни с чем и ушли.

А с отцом Филаретом всегда было так: ему можно было не говорить, он все мысли мои читал, как только подумаешь о чем, а он уже мысли твои знает и ответ дает. Однажды пришли мы в одно село на молитву, а у икон на стене лампада горела, ее из Москвы привезли. А я подумала: «Вот бы мне лампадку дали, ведь нет лампадки». И спросила Филарета: «Батюшка, можно лампадку купить?» Он мне: «Пожалуйста». Но взял не из связки, а подвешенную лампадку и отдал без денег. А потом, когда мужа хотели выслать, то Филарет иконку ему дал, сказал: «Поставь в угол. Тебя не отправят». Так и было...

А в пятьдесят седьмом году в Духов день пришли к нам со Святого ключа, молились мы там. Наш односельчанин пригласил отца Филарета окрестить детей. Филарет сказал ему: «Иди нагрей воду. Будем младенцев крестить. Да и бабушек-старушек приобщать». А я стояла и думала: «Какие же мы грешные. Даже ребенка своего крестить куда-то понесу, ведь дома нельзя». А Филарет сказал тут же: «Давай детей здесь окрестим и бабушек приобщим». Однажды после богослужения перебирались мы через реку, а я ревела. Муж спросил: «Почему?» — «Попроси у батюшки людей для подкрепления души». Муж пошел к батюшке, но спросить не успел даже, а тот с плота сказал ему: «Не беспокойся. Вас Господь не оставит. И голодные не будете». И уехал.

В августе начался суд над владыкой Михаилом, и муж Алексей ходил на суд свидетелем, и когда зашел в зал, то крикнул: «Христос посреди нас!» Все встали, а отец Михаил сказал: «И есть, и будет!» Муж сам видел, как взошел владыка Михаил в зал и засиял. И становился то маленьким, то большим — прямо на глазах, и как потом в лице менялся, то сделался огненным, то стал совсем другим. Он на суде сказал: «Если дадите мне двадцать пять лет, пошлю бурю и пошлю зной. Вся земля у меня в руках, что захочу, то и сделаю. Хоть поверну, хоть дуну — все-все сожгу». А они ему: «Если тебя выпустим, ты из нас веревки будешь вить». Во время суда в здании провалился туалет, и владыку и других арестованных вынуждены были выводить на улицу. А птички летали над владыкой, просто тьма их была. И все видели это и плакали. Потом уже письма отца Михаила из лагеря читали с болью и, где можно, с радостью. И поплачешь со скорбью, что терпел такое.

К пятьдесят восьмому году мы уже вышли из колхоза. Свекор Герасим, до революции он дьяконом был, говорил: «Будут закрыты церкви, потом откроют их, но в те церкви ходить нельзя». После суда нас с мужем с работы сняли, и он получать деньги отказался. И от скотины отказался, как раскулачили. И одиннадцать лет нам не давали огород сажать. А до этого где только я не работала: и бригадиром, и счетоводом. Я, правда, еще полгода поработала, а потом стала шить и валенки валять, я хорошо их валяла — и на базаре все продавала. Валяла валенки в подполе, чтобы за патент не платить, а потом на меня налог наложили. Как-то пришли ночью, а у меня как раз валенки на печке сушились, так все отобрали, да еще оштрафовали — патента не было.

В пятьдесят восьмом году провожали в армию сына, а тут машина с двумя флагами подъехала. Так муж залез на машину и один флаг сорвал. Односельчанин мирской сказал мне как-то: «Вы-то молитвой успокаиваетесь. А нам надо водку пить». Когда же мы с властями совсем порвали, то от света сами отказались, свечки ставили в этой избе и молились.

Из воспоминаний дочери Веры, Анны

В детстве мы каждый день читали Псалтирь и Евангелие, и «Анге-ла-хранителя» тоже. Нас, маленьких, будили полунощницу читать, а это — почти час. И причащались мы по пятнадцать-двадцать раз в году. Нам говорили, что в современную церковь нельзя ходить, так мы и до сих пор такого же мнения.

И в школе нас, конечно, иногда обижали, обзывали «богомолами», с одного мальчика крест сорвали мальчишки. Но мама нас учила сдачи не давать, говорила: «Отойди, и все». А на Крещение приходили туда, шумели, свистели, кричали: «В проруби их надо утопить!» Односельчане ко мне относились неплохо, но говорили с насмешкой «богомолка». Расстраивалась я маленько, но не особо, так ведь ко всем нашим относились. Когда родители встали на этот путь, мне пятнадцать было, хотелось ведь и поиграть, но воздерживалась — мама держала меня строго.

На молитву в Аксубаево девушки ходили с пояском, приходили, и сразу верующих видно было: платье у них длинное, платочки темные или белые, не цветные. И я так ходила, когда пешком до Билярска шла на молитву, и на ключи, и на горку отца Михаила. По восемьдесят километров ходили — и было так приятно. Запомнился мне праздник Крещения с отцом Филаретом251. Луна тогда была яркая, у всех на душе радостно. Сначала молились, потом по огороду народ ночью шел к проруби купаться. Народу было очень много, в двенадцать часов ночи купались все, мужики по три раза с головой окунались. Кто мог, все купались, по пятьдесят-восемьдесят человек купались — и никто не болел. И вода как горячая была, а после купания служба продолжалась.

Я поначалу боялась, но внушала себе, что грехи простятся, что во очищение иду. Посмотрела — все купаются, а оттуда пар, тепло. Из дома вышла одетая, раздевалась уже в бане на берегу. Держали нас мужчины, по два человека, и окунали — под лед с головой уходила, — и так три раза. И совсем не холодно было, да и вода такая теплая. Потом из проруби достали, накинули шубу — и бегом в дом. И так приятно и хорошо стало, и совсем не страшно. Затем опять молились. Такие хорошие воспоминания остались, как мы купались. Видать, к Богу стремилась.

Еще мне запомнилось, как к Пасхе готовились. Накануне три дня постничали, не ели совсем. Народу много было, вся молодежь приходила, и достойно встречали праздник. Приезжих много было, в деревне своих верующих много было, так что изба была полна, воздуху не хватало, все потные. Кормили, угощали всех, тетя Катя с мамой всех кормили. В сенях, во дворе — везде полно было народа. Приятно было выстоять на молитве, а потом вместе с мамой идти. Зарево — восход. И так хорошо на душе! И мы не просто родные по крови, а по духу родные.

Нас все время вызывали, грозили в ссылку отправить, отобрать все. Раз утром милиция приехала, спросили меня: «Почему не подчиняешься советской власти? Пойдешь с нами». Я им: «Пойду, если заставишь. И лишь с руками вверх. А так не пойду». Оставили меня в покое. И когда свободное время было у нас, всегда духовные стихи пели: сядем все кучкой и поем. Как одна очень большая и дружная семья. Эх, вернуть бы те времена! И ничего советская власть богоборческая с нами не сделала. Не смогла сломить нас, выстояли с Божьей помощью...

Отец был участник войны, но никакими льготами не пользовался, никакие подарки не принимал. Когда вызвали, чтобы ордена вручить, он не поехал. Сколько раз из военкомата звали, он все отказывался. Орденов у него столько — вся грудь, а он: «Есть у меня один крест, вот его и буду носить. Нет места, чтоб ордена вешать». И когда его двоюродный брат, не воевавший, купил себе ордена, то папа в сердцах плюнул, сказал ему: «Сними, не позорься». Он говорил мало, но обдуманно и всегда по существу.

А когда папа умер, то лицо его в гробу так изменилось, помолодел он, посвежел, стал такой красивый — и как живой. Надежда Василь-

92

евна еще не знала, что папа умер, но на молитве у нее появилась мысль, что надо говорить «новопреставленный». Ревет-ревет она, поминает «новопреставленного» и сама удивляется, почему так говорит. Потом уж ей сообщили...

Из воспоминаний Екатерины Павловны

У нас в селе была большая церковь. И как хорошо молились в ней! В церкви помощником служил муж тети, и они при церкви жили. После войны, я комсомолкой тогда была, наняли татар ломать церковь. А там была плащаница рядом с иконой Матери Божьей. Я рядом стояла и видела, что, когда татары достали плащаницу, огонь из нее поднялся вверх, полетел, и Святой Дух пошел из нашей церкви.

Отцу во время войны ногу оторвало, и мама хотела уйти от него, детей еще не было. А он сказал ей: «Если уйдешь, я себя “порешу”. И ты грех возьмешь на себя». Мама осталась и родила нас, пятерых. Мать с отцом никогда не ругались, если кто начинал ругаться, другой сразу же выходил из избы. Так они жили и нас так же научили жить.

92

Ершова Надежда Васильевна.

Мать моя всегда молилась, часто молилась на огороде, тогда ведь не давали в избе молиться. В саду у нас смородина была, яблони, кусты, вот в этих кустах на скамеечке мама садилась и Евангелие читала. И я тоже стала с мамой молиться.

К нам и Серафима252 приходила, звала маму к себе в дом на общую молитву. А знакомый наш был Иван Иванович, коммунист. Серафима часто говорила ему: «Иван Иванович, наденьте крест. Прошу вас». Он ей: «Да как? Как я партийный билет брошу?» А она ему: «Бросьте, и все». Думал он, долго думал, в первую очередь ему неохота было бросать удобную жизнь. Сначала ругался, потом стал ходить ко мне. А я говорила: «Мы к Серафиме пошли молиться. Иди и тоже послушай». Он отвечал: «Как я пойду туда? На мне и креста нет». А я ему: «Какой на тебе крест. Ты же коммунист, на тебе билет партийный».

В пятьдесят седьмом Саломея сказала мне: «Кать, а что же Иван Иванович без креста? Давай что-нибудь сделаем, чтоб он крест надел». Я ей: «А ты приди к нам и спроси: “Иван Иванович, вот у Серафимы молятся, а мы ничего не понимаем. Ты грамотный, поймешь ведь, правильно они молятся или нет”». Пошли мы с ним вместе к Серафиме, чтоб он посмотрел, как там молятся, ведь надо как-то завлечь его. А тогда к ней много народу приехало из разных деревень, долго молились и потом говорили, говорили. Он вернулся и сказал: «Теперь я понял. Они говорят так же, как мама моя рассказывала. Придется и мне по этому пути идти, так мне все это понравилось. И я там один сидел без креста». Я ему: «Я тебе дам крест. Надень его на себя». Он промолчал. Потом как-то поздно пришел, может, часа в два ночи. А утром встали мы, он умылся и спросил: «Дашь мне крестик?» Я, радехонька, принесла ему крестик. Он его поцеловал и надел.

Саломея пришла узнать, как дела наши, спросила его: «Ну, Иван Иванович, показалось ли тебе там?» Он ей: «Как не показалось? Там всю правду говорят». Тогда она предложила: «Я в Баланду собираюсь молиться, хочешь, тебя позову? Там тоже все время собираются». А я про себя: «Хоть бы пришли они за ним». Накануне вечером Саломея пришла: «Буду у вас ночевать. Завтра все вместе пойдем». Пошли мы туда, а там отец Филарет служил. Помолились вместе, и потом все разговаривали. Ивану там еще больше понравилось, он пришел и сказал: «Там вся правда, а мы все неправдой живем. Что теперь делать мне? Партийный билет у меня, завтра же поеду в район и сдам. Они против Бога».

А я стала про себя молиться: «Господи, дай ему разум». Утром поели мы, положила я ему в сумку кусочек хлеба. Взял Иван партийный билет и паспорт, пришел в райком и бросил свой билет на стол. Они спросили: «Чего надумал-то?» А он сказал: «Я надумал Богу молиться». Они стали его ругать, а он стоял на своем. Они засмеялись. В милиции его хотели задержать, но потом отпустили. Пришел домой и сказал: «Меня хотели забрать». А я ему: «Ну, пусть забирают, мало ли сидит наших. Вон Салманида253 отсидела пять лет, да и все по пять лет отсидели и пришли. И ты посидишь, а потом придешь». И у меня тогда не было страха, а, наоборот, радость была, что Иван пошел по истинному пути. Значит, Господь его хранил, и если убьют, значит, убьют за Христа. Он-то ведь вон как страдал за наши грехи! И за себя я не боялась, что детей могут отобрать.

А через два дня за ним из райисполкома приехали, привезли паспорт и партийный билет, сказали: «Это ты послушал свою растрепу и стал так говорить. Мы знаем, зачем ты молиться задумал. Ты в колхозе работаешь, а колхоз тебе ни в чем не помогает. У тебя ведь изба старая, захотел новую избу вымолить? Так вот, завтра всем колхозом идем в лес, будем деревья рубить, тебе избу строить. Только от председателя не отказывайся». А он им: «У меня бревна во дворе лежат, не надо мне никакого дома». А ведь, действительно, он себе ничего не брал, все людям раздавал: этим выпишет, другим выпишет. Я-то приносила, на ток пойду, украду зерна, положу за пазуху — нас ведь обыскивали. Принесу домой и сварю ему что-нибудь — у нас совсем нечего было есть. Сам-то он ничего не брал.

Уговаривали его по-всякому, говорили: «Мы выпишем вам хлеба. Завтра колхоз начнет строить вам дом. Только заберите обратно партбилет». Он ответил: «Нет, не буду председателем. И обратно ничего не возьму. Я пошел по воле Божьей, не отрекусь». Они тогда ему: «Ну, смотри». И уехали. Потом сняли его с должности. Пришел муж домой, сказал: «Ну, завтра заберут меня». Стал он по ночам валенки валять, пятеро детей ведь было. А через некоторое время пришла повестка в суд. Мы все собрались и пошли. Спрашивали его там, и он все отказывался. А народ, который в зале сидел, удивлялся — от всего отказывался. Что только не говорили! Такую неправду! Потом спросили: «Сколько ты брал за валку валенок?» Он промолчал. Они ему: «Сейчас тебя забираем, дадим пять лет». А он им: «Сколько Богу надо, столько и дадите. Забирайте». Взяли его и осудили на пять лет.

Я попросила дочь Саломеи: «Сбегай, кусочек хлеба отрежь и ему положи». Принесла она хлеб, и он в карман положил. Забрали его и увезли на машине. Идем мы обратно, а Настя как даст мне: «Посадила мужика! Посадила человека!» А Саломея сказала ей: «Не трогайте вы ее. Она и так без памяти, ни жива ни мертва». Пришли мы домой, начали молиться, потом спать легли. Утром встали, опять помолились, и ребята мои плакали и тоже молились с нами, сыну уже было десять лет.

А на суде приказали нашу овечку и козу не пускать в общее стадо. Пошла я к дяде Леонтию, попросила взять мою овечку и козу, дескать, мне не дают, может, молочка принесешь ребятам. Как мужа забрали, у меня ворота сняли, я в то время в лесу была. Пришла — а у меня в огороде лошади стоят, капусту и морковь жуют. Пошла я в огород, а там сосед капусту мою забирает себе. А потом приехали и все, что росло в огороде, увезли. Стали вызывать и требовать: «Откажись от веры, а то детей заберем». Я отвечала: «Нет. Детей у меня пятеро, вырастут они в вере. И все».

Через некоторое время и мне пришла повестка в суд. Саломея предупредила всех наших. Помолились мы утром, ребят я оставила с соседкой и пошла на суд. Судья спросила: «У тебя дети молятся?» Я сказала: «Молятся. И утром и вечером со мной». Стали обвинять меня: «Ты в школу детей не пускаешь, молиться их заставляешь». Я им: «Проверяйте! У них только четверки и пятерки. И ни одного пропуска нет». А суд решил: «Отобрать троих детей!» Оставили мне самых маленьких, их в детдом еще не принимали. Старшим сказали, они заплакали, обняли меня.

Еще день мне разрешили побыть с ними, пришли мы домой, помолились вечером, утром я завтрак им сварила и накормила их. Потом подъехал на лошади сын моей подруги, он приехал детей в детдом забирать, сказал: «Давай собирай их скорей, в сельсовете ждут». А мороз сильный был, я ему: «Они ведь замерзнут». Постелили сено в телегу, положили детей туда и повезли. А я как упала в дверях в обморок, больше уже ничего не помнила. А на другой день подохла лошадь в колхозе, на которой детей моих увезли в детдом. Вот как Господь наказал их!

Пока везли их пятнадцать километров, они замерзать стали. Завезли их в деревню, покормили и согрели там, потом повезли дальше еще двадцать километров. Ночевали у одной татарки и только на третий день приехали в нужное село. У какой-то тетеньки побрили их и привезли в детдом. Детей там было двести или триста человек. Две недели держали детей моих отдельно и с детдомовскими ребятишками не соединяли, чтобы они не научили их молиться.

Вечером пошла я к соседям, а они мне вилок моих не отдали. Пришла домой, поплакала, потом сварила супчик, покормила малых детей. Потом пришла ко мне одна старушка и сказала: «Я тебя к детям проведу». Пошла я в Аксубаево к бабушке Лене, а она сказала мне: «Собирайся. Я Пашеньку с тобой пошлю в Чистополь». Купила я пряничков, конфет, лепешек намесила, бабушка Лена собрала им яиц и печенья: «Надо не только вашим детям, но и всем беспризорным дать». Там татарка была, она ухаживала за детьми в детдоме. Пошла она к директору, а он не разрешил мне свидание. Утром пошла я опять к директору, он опять на свидание не пустил. Но детей при нас вывели во двор, выстроили строем, и мы смогли хоть увидеть их.

И тут директор сказал мне: «Встань перед строем!» Я встала. А директор при всех на меня: «Бессовестная мать! Как тебе не стыдно! Тут все беспризорные, без отца и матери, а ваши при живых родителях — и в детдоме. Да они вас кормить не будут в старости». А дочка моя, в галстуке красном, вышла из строя и сказала: «Вырастем, будем почитать папу с мамой. И будем папу с мамой кормить». Директор отвернулся и заплакал, потом сказал мне: «Идите. Сейчас все позавтракают, и дети к вам на свидание придут. Но только на час». Дочка с собой девчонку привела, подружку, а сын — приятеля, мальчишка этот в сенях стоял. Ребята гостинчиков им дали, они и убежали.

Мы с детьми поговорили, передала я им все гостинцы, в конце сказала им, чтоб они сказали директору, что мама с бабушкой заболели, лежат, прийти не могут и просят еще о свидании. Потом мы ночевать пошли, наплакалась я. Дети вечером пошли к директору и все, что надо, сказали, а он им в ответ: «Пойдите и посмотрите, если умрут они, мы их тут и закопаем». Утром мы позавтракали, пришли опять, и их пустили к нам. Но директор сказал им, что разрешает писать домой письма, но чтобы меня он больше здесь не видел. Ребята пришли, рассказали нам все и так радовались. Мы просили их передать директору поклон, отдали мешочек с гостинцами, сказав детям: «Раздайте всем ребятишкам». И они ушли.

Пришли мы с Пашенькой домой в Аксубаево, у бабушки ночевали и рассказали ей все. Пришла я домой и захворала. В письме детям в детдом написала: «Мы пришли домой. Слушайтесь всех, что заставляют, то делайте. Поклон всем подружкам и товарищам». А потом думала-думала, что дальше делать. Весной, когда растаяло все, Салма-нида предложила мне: «Айда, сходим в детдом. Я тоже хочу посмотреть, как там ребята. Подготовим все и пойдем. Когда вернемся, начнем копать огород наш». У меня-то отобрали, а у них еще был огород. Ну, пошли мы, зашли опять в Аксубаево к бабушке Лене. Она нам много дала с собой, другие знакомые тоже всего надавали, получилось по большой посылке. Пришли в детдом, вызвала я директора: «Миленький, отдайте их на каникулы домой. Я подпишу. Столько дней буду их держать, на сколько дадите». А он сказал: «Как кончат учиться, приходите за ними. Я отпущу их на месяц». Ушла я, а сердце у меня болит, опять засобирались к ним.

В детдоме татарка сказала, что не пустят нас к ним, а директор пустил. Дети прибежали, радостные. И разрешил он мне взять детей на месяц. Пришли домой вместе, а я не знаю сама, что делать теперь. Я их молиться заставляю, они молятся и плачут. Накануне того дня, когда мне надо было их вести обратно, к нам пришли все наши проститься. На следующий день рано утром мы пошли. Как только вышли из дома, а до детдома от нас пятнадцать километров, птички вокруг нас вьются и чирикают. Сынишка мой пытался поймать их, а они отлетают, потом опять близко летят. В Аксубаево зашли к бабушке Лене, она плачет, молится, просит Господа. Поели там и дальше пошли. Как из села вышли, опять птички за нами: «Чивыр-чивыр-чивыр». Просто чудо! И эти птички всю дорогу за нами летели, всю дорогу до детдома!

Два года пробыли там дети. Муж Иван в это время был еще в ссылке. Первым убежал оттуда сын, и его не искали. Стал он учиться в Старо-Тимошкине. А через некоторое время муж приехал, сказал: «Меня отпустили ребят посмотреть». Ему постоянно твердили: «Откажись от всего и ребят возьмешь из детдома». А он им: «Нет, не откажусь. Ребята пока маленькие, когда подрастут, тоже к вере придут». А потом старшая дочь скорехонько прибежала домой, да еще с подружкой. Я ей: «Что ты наделала! Сама убежала да еще подружку с собой прихватила. Теперь меня посадят».

А подружка сказала мне: «У меня в Казани тетка живет, я к ней поеду. Дай мне только на дорогу пять рублей, я уеду». У меня ни копейки не было, пошла к соседке, прошу ее: «Дай мне пять рублей взаймы». Объяснила я ей все, сказав, что, если я девочку оставлю у себя, меня заберут. Дала она мне пять рублей. Проводили мы девочку до Аксубаево, там посадили ее до Казани. А с дочерью-то теперь что делать? Дали мы телеграмму тетке моей, что жила в Находке, чтобы приняла ее. Вскоре ответ пришел: «Выслали вам денег на дорогу. Пусть срочно выезжает». И отправили мы ее на самолете в Приморский край, а было ей всего тринадцать лет. Они ее там встретили, дали телеграмму нам, что все в порядке.

В детдоме осталась одна младшая. Послали ее в Кустанай учиться на штукатура. Оттуда письмо пришло: «Папа, если ты за мной не приедешь, я здесь сама свою жизнь решу». Получили мы письмо, стали думать, что делать. Пошел муж к дяде, которому овечку отдали, попросил денег, как бы за овечку, потом у сестры тоже попросил — и все помогли, дали денег. Поехал Иван, а адрес в Кустанае забыл. А дочь далеко услали, он ехал и спрашивал на всех станциях, в общем, доехал все-таки, показали ему, где училище. Подъехал, а дочка прямо в воротах к нему бросилась. Пришел он к директору, сказал, что дочь забирает. А ему в ответ: «Мы ее одели, обули». Он заплатил, сколько денег у него было, и забрал ее домой.

Пошла она в десятый класс в селе Старо-Тимошкино, а от нас ходить ей туда надо было пять километров. Я стала искать там квартиру, пришла к знакомой, прошу: «Пусти дочку пожить». Она мне: «Я пущу, Катя, но только в переднюю избу не пущу ее. А в задней есть коечка». Причина простая была. У этой знакомой на квартире жила учительница, и она с владыкой Михаилом молилась. Поэтому, чтобы дочка не увидела ничего и не выдала, ее и пустила она в заднюю избу. Когда владыка Михаил приходил, бабушка звала дочку на печку погреться, чтобы он прошел к учительнице. Помолятся они, а ночью он уходил.

Пришла дочь на каникулы, а в доме и днем стали молиться. Иван мой после ссылки пошел табун пасти и продолжал молиться, ходил по многим домам. Огород у нас отобрали, и дети набирали в лесу ягод и грибов. Потом дети наши помогали нам во всем: и продуктами, и деньгами. Продали мы свой дом, купили дом в Аксубаево и переехали туда.

А потом дети построили у нас во дворе свой дом, дочка с нами стала жить. Во время переезда, когда вещи складывали, увидела я возле трубы воск. Откуда, думаю. И вспомнила, как все было. Раньше мы ходили молиться обычно в разные дома: в Мокшино, Васильевку и Киреметь. Собирались ночью, молились, а утром домой шли. Но на Троицу молились всю ночь у нас, и народу из разных сел собиралось очень много, в двух избах молились. Негде было всем разместиться, и кто-то в нашей передней избе на полати залезал, молился там, а свечи около трубы ставил. До сих пор помню — такой молитвы, как у нас на Троицу, никогда больше не было!

Я-то сама никуда уже не ходила, с детьми оставалась, мужа посылала, а сама дома молилась. Потом уж не могла отойти от мужа ни на минуту, он пять лет хворал. Как-то весной три колодца вырыл и надсадился — заболел тяжело. И когда колодец рыл, черепа нашел. Раньше здесь был березовый лес, может, кладбище было рядом. Когда на Крещение к нам приходили молиться, брали воду из того колодца, и она как святая была. Муж наказывал: «Никуда не ходи, молись, как молилась всегда».

Как-то совсем больной лежал, не вставал уже, и вдруг поднялся и пошел. Я подумала, что до ветра, а он вернулся и спросил: «Ты ничего не видела?» Я ему: «Нет, не видела». А он мне: «Приходил владыка Михаил с сумочкой и стоял здесь. Пошел поглядеть на него, а там уже никого». Через несколько дней опять сказал: «Вижу, у глубокого колодца владыка стоит, сказал, что с этого места ни шагу, это место будет дорогое. Только кто тут будет — не знаю».

Перед самой смертью муж наказал мне: «Всех птиц корми, всех кошек и собак корми, всех людей и даже пьяниц — всех пригласи и корми. Сегодня мальчишечка пришел, корми». Я кормлю, каждый день он ко мне ходит, а я и не знаю, что за мальчишечка. Еще Иван сказал: «Если кто тебя обидит, проси прощения, говори: “Простите меня, я такая и есть”. Всегда все возьми на себя, а Господь тебя сам простит. Никогда не обижайся, но свои руки не распускай».

Из воспоминаний Марии254

Церкви у нас не было, была только километров за двести с лишним от нас. В тридцатых годах было сильное гонение на христиан, к сороковому все церкви были закрыты, священников совсем не осталось. Но после войны к нам стали приезжать тайные священники, по домам служили, крестили и исповедовали. Когда Пасха была, верующие тайно собирались в самом большом из домов, ночью приходил священник и служил. Отец мой всегда ходил в эти дома, там и причащался, а мама — редко, дома молилась. Отец сходит причаститься, а в следующий раз уже мать шла. Про священников тайных говорили, что они истинные.

На нас родители особо не давили, мы ничего не знали и на службы эти не ходили. Потом отец уехал в Татарию, пробыл там два года, все время письма слал — писал нам, что есть священники, что молятся на Святых ключах, что душу спасать надо. И в душе моей что-то разгоралось: «Вот бы нам туда!» А когда отец вернулся, стал рассказывать маме: «Там не жизнь, а рай. Ничего здесь теперь не жалко. Давай собирайся, уедем туда. Там столько молятся! Пешком ходят к ключам, везде молятся». Маме вроде не очень хотелось все бросать, говорила ему: «Куда нам ехать? У нас семья, страшно с места сорваться». А он ей: «Там рай будет земной! Там и едят, и пьют, и все есть — Господь все дарует. Поедем!» Все-таки он ее уговорил, собрались они и уехали. А я уже замужем была, четверых детей родила, хозяйство было, квартира. Мы не поехали, а через два года отец письмо прислал, сообщил в нем, что Филарет едет к нам, чтобы детей наших окрестить. И опять звал: «Собирайтесь, приезжайте сюда».

Раньше приезжал к нам какой-то священник, детишек крестил, в воду их погружал и миром помазал. А потом объяснял нам, что мы — грешники большие и надо молиться и просить Господа, чтоб Он нас не оставил. После отъезда родителей у меня трое детишек появилось, мучилась я, что не крещеные они. И вот приехал Филарет, да не один, с ним человек десять было. Остановились они у знакомых на сахарном заводе, туда и приехали мы: сестра моя Люба с мужем и двумя детьми и я с тремя. Старшую дочь оставила по хозяйству, уехала от мужа тайно, чтобы не помешал мне, он против был.

Филарет встретил нас, окрестил наших ребятишек, миром помазал, а приехавшие крестными стали. Потом рассказал, как у них там молятся, рассказывал об отце Михаиле. Много не рассказывал, побеседовал с нами, окрестил новых ребятишек, на коленках их подержал, орехи им погрыз (сам грыз, а им зернышки давал). На прощание сказал: «Приезжайте, я благословляю вас приехать, если пожелаете. Поможем устроить вас».

Я вернулась домой, сначала мужу ничего не говорила, а потом стала уговаривать: «Поедем! Любаша наша все время болеет, может, там она хоть вылечится, если климат переменим». Просила, даже плакала, я уже была согласна и на то, чтоб он меня туда увез и бросил — даже так. Муж был неверующий, но и против веры он не был: тогда так и верили, куда мир, туда и они. Я, правда, маленько Господа боялась, если праздник какой — пуговицу даже не пришивала. Муж уходил из избы, а я падала да плакала: «Матерь Божья, как мне быть? Ну, пусть он привезет меня и бросит там». Так уже решилась я.

Смотрю, сестра моя собирается туда, а муж мой против. Плакала я, конечно. А в тот день было голосование, утром встали мы, и муж не пошел на голосование, вместе не пошли — как нам Филарет объяснил. И он вдруг сказал: «Давай продавать все». Я ничего не поняла, а он мне: «Давай попробуем. Продадим все и поедем. Рискнем, будь что будет». Я обрадовалась: «Слава тебе, Господи». И повели корову на базар, свинью зарезали, курей продали, квартиру сдали. Только собрались ехать, даже билеты купили, а тут нам телеграмма от отца пришла, что надо воздержаться, подождать пока, потому что батюшку Филарета посадили — ночью в дом приехала милиция, допросили его, документы все составили и забрали. Что делать теперь нам? К кому ехать? И кто нас там будет устраивать? А у нас уже ничего не было, вещи собрали, квартиру сдали. Ну, подумали мы и решили ехать.

Четвертого апреля приехали в почтовой машине в село Аксубаево. Сначала пожили на квартире у матери, потом домишко нашли и сняли квартиру там за двадцать пять рублей. Деньги скоро все кончились, муж ездил в Чистополь устраиваться, брал деньги на питание и дорогу — так все наши деньги и ушли. Скандалы начались, муж ругался: «Во всем ты виновата». Осенью как-то напился пьяным, собрал свои вещи и уехал обратно. Так мое желание исполнилось, осталась я одна с детьми и только молилась: «Господи, не оставь меня!» В доме родителей стали жить, по договору нанималась и огороды копать, и дрова пилить, и ямы копать.

Отец нас в пять утра поднимал, вместе читали утренние молитвы, потом «Живую помощь», двенадцать раз «Верую», еще два-три раза «Матерь Божию» и «Спасителю», тогда только шли на работу. Владыка Михаил все молитвы написал и прислал. Отец мне тетрадку дал, и я молитвы эти переписала, а потом уж наизусть стала молиться. Работали мы до пяти часов, прибегали, умывались, а потом бежали молиться в разные места. Кажется, и усталости не было, летели, как птички. На праздники все время на общую молитву ходили, а там казалось — на воздухе стоишь. Вот и было утешение. И дочь моя старшая Галина на службы ходила и на Святые ключи. Даже не думали, что посадить могут или детей отобрать.

На Ильин день пришла с работы, только села за стол, заходят к нам двое молодых: «Кормите детей, сами поешьте, а потом с нами пойдете. Вас вызывают в Дом культуры». Я им: «Я ведь на работе». Они мне: «Там недолго будете. Потом на работу пойдете». Пошла с ними, по дороге знакомому крикнула: «Петр Васильевич, меня повели под конвоем. Если заберут, то хоть передачу принесите». Пришла туда, а там уже родители и наших много, почти всех туда свезли. Народу — полный клуб. А за неделю до этого у меня старшую дочь забирали. Я ушла на базар муки купить, пришла, а соседи мне: «У тебя девчонку старшую с маленькой увезли. За ними гонялись, они как поросята визжали». У меня все оборвалось. Куда увезли? За что увезли? Бросила этот пуд муки, в Дом культуры побежала.

Прибежала, наверх поднялась, а там — длинный коридор и двери в кабинеты. Куда идти, где они? Сама плачу, бегу, и когда до половины добежала, увидела, из последней двери вышла моя дочь с малышкой на руках, той только три годика было. Подбежала к ним: «Что такое? В чем дело? За что тебя забрали? Что спрашивали?» Она тоже плачет, сказала: «Про вас спрашивали. Как молитесь? Где молитесь? Куда ходите?» Спросила: «Ну и что ты говорила?» Она мне: «Я ничего не говорила. Потом на какой-то стул сажали, на электрический, что ли, чтоб я сказала им все. Я закричала, и меня ссадили».

Начали там каждого допрашивать, мне дали слово. А я и разошлась, как холодный самовар, все им высказала, что было на душе: «Что, советская власть разве так делает с детьми? Говорите, что детей воспитываете, а вы не воспитываете, а пугаете их только. Что вы делали с ними, почему, как поросят, гоняли. Что они вам наделали? Ладно, еще ребенка двенадцати лет, а трехлетнего? Совсем перепугали». Стали оправдываться: «Да не было этого». Я опять: «Как не было, если соседи все видели, как испугались дети и кричали! Шила в мешке не утаишь». Они стали кричать мне: «Сядь! Сядь, Мария!» А нас фотографируют, только лампочки вспыхивают. Я выговаривала, выговаривала всем, потом все-таки села. Конечно, им нагоняй после был, своя местная власть это делала.

Сынишка мой младший как ангелочек был, вся улица его любила. Один дед говорил мне: «Ну, у тебя ребенок как ангел. Прибежит, на дворе уже шапку под мышку и Рождество поет». Другим детям конфетку давали или пятачок, а ему рубль. А в пятьдесят восьмом году сынишку моего трактором задавило, пять лет ему было. И владыка Михаил написал мне: «Это тебя Господь испытал. Крепись, Мария». Остались мы с дочками втроем, старшая дочь уже замуж вышла.

Дети мои в школе никому не подчинялись, в пионерах никто из них не был. Потом учительница пришла и запретила детям кресты носить. В Казахстане если ребенок с крестом в школу приходил, то учителя не проверяли и родителей не вызывали. А здесь учительница специально проверяла и учеников настраивала. Однажды пришла дочь вот с такой шишкой на лбу. Что такое? Она со слезами: «Я только выходить из класса стала, а из-под лестницы меня поленом прямо по голове со словами “богомолка”». Я ей: «Неси крест, дочка». И на дверях дома у нас ребята постарше все время кресты рисовали. В селе было много верующих, всем также доставалось.

И после суда в пятьдесят восьмом году притеснения верующих продолжались: одного посадили, второго в ссылку сослали. У меня обыска не делали, а в остальные дома часто приходили и все там отбирали: и книги, и иконы. Оставшиеся иконы мы между семьями распределили, но и их забрали, иконы-то старые были. У сестры Кати пятеро детей было, так в шестьдесят пятом троих старших отобрали, на сани побросали, придавили и увезли в детдом, а она в обморок упала. Потом сын и дочь сбежали, а младшую послали в Кустанай, и отец ездил туда, продав последнюю овечку на дорогу.

И меня один из сельсовета постоянно вызывал с работы, нервы трепал, все допрашивал: «Куда ходите молиться? Кто туда ходит? Как вы там молитесь?» Я ему: «Как молимся, так и молимся. Приди да послушай. В основном по домам молимся, а в большие праздники на Святых ключах. Не запрещено ведь на ключах молиться». А потом я его во сне как-то увидела, мы бежали, а он нас догонял, и с ним еще кто-то, мы в какой-то сруб спрятались, а он подполз под сруб и сказал: «Не бегите. Как молились, так и молитесь. Наша работа такая, допрашивать вас». Потом он расшибся в гостинице и вскоре умер, а перед смертью сказал: «Наказали меня христиане».

Раньше ведь нам ни огорода не давали, ничего, все отнимали, говорили: «Эй, “богомолы”, пусть вам Бог подаст». Мы ходили, копали огороды, там кормили нас, может, рубль дадут, и ладно. Осенью зарабатывали, тоже копали, и сестры муж помогал, раствор месили, строили и много чего делали. Потом сказали оставить квартиру, но пришла знакомая верующая и предложила: «Помогу тебе. Будешь работать, пасти табун». Я ей: «Три девчонки остались, на кого я их брошу. Пасти-то ведь надо весной и до самого снега». Все-таки решила, никакого выхода не было, пошла пасти. Год проработала и смогла купить маленькую избушку, как баню. Перезимовали в этой избе, на второй год опять пошла пасти. А дети растут, надо их одевать. Ездили в Кошки два года на уборочную, зерно молотили. После этого дед один взял меня в помощники лес рубить. Так и работала все время, то больница наймет, то клуб дров нарубить.

В семидесятых годах я заболела, увезли меня в Казань, в больницу положили. И просила я владыку Михаила помочь мне, и вот уже двадцать шесть лет после этого живу. Девчонки мои стали работать: одна на комбайне, снопы подбирала, другие на жатве. Потом я из больницы пришла, а в семьдесят пятом году у меня забрали младшую в интернат. Ведь в пионеры и в комсомол нельзя было нам вступать, не разрешали. И вот объявилась там одна змея — то ли учительница, то ли вожатая. Я у дочки увидела комсомольский значок, давай ее бранить. Она сказала: «Мы с классом собрались, все обсудили, решили, чтоб были в классе все комсомольцы». Дочь пошла в школу и нажаловалась, что мама ругается. Сначала домой пришли, забрали ее вещи и увезли ее в интернат в Азнакаево.

А потом лишили меня материнских прав. Как же переживала я, как плакала! Так обидно было! Дочка там год пробыла, а я молилась, и упование было только на Бога и на владыку Михаила. Потом дочь приехала, сказала мне: «Прости меня, мама, но я не вернусь». На второй год я сама туда поехала, пришла в школу при интернате, а дочка вышла и сказала: «Я уеду с тобой». И уехали мы с ней на автобусе, а через день за ней приехала учительница. Мне она ни слова не дала сказать, только дочери все выговаривала. Потом учительница увела дочь, а я слегла — совсем плохо мне стало. А осенью дочь сама приехала, и больше за ней уже никто не приезжал.

Владыка Михаил во время суда, когда в перерыве на прогулку вывели, Василия Ивановича255 благословил: «Василий Иванович, подойди ко мне! Оставляю на тебя Церковь». И на коленях его благословил. Василий Иванович отсидел свой срок, пришел из заключения256 и зачитал письмо владыки, что теперь он может совершать литургию сам. Сначала, правда, не решался, но потом владыка Михаил написал ему, и он стал служить в доме в Мокше. Василий Иванович служил часто, не только по праздникам, а в любые знаменательные дни, и если народ приходил, всегда служил. Мы по договору работали, но каждый день бежали в Мокшу за пятнадцать километров. Туда и обратно бежали на службу, если опаздывали, нас пускали.

Василий Иванович не заставлял нас часто причащаться, говорил — как сами знаете. Те, кто был на службе, несли покаяние и говели, потом причащались. Василий Иванович сначала делал общее покаяние, а потом подходили, он голову накрывал и исповедовал по полчаса и больше. Мы причащались часто, в год семь-восемь раз, а то и чаще, каждые посты и часто по праздникам. И просвиры ели, как кто приедет из деревни, мы им сразу просвиры готовили. Нас много было, поэтому привлекали внимание милиции. Они заходили, спрашивали: почему у дома велосипедов много, у нас ведь молодежи много было. Потом нам стало легче, богослужения совершались уже днем, а ведь раньше только ночами молились.

Из воспоминаний Василия Калинина

В пятьдесят восьмом году нас снова арестовали. Осудили меня257 и отправили в лагерь в Мордовию258, там мы вместе с Михаилом Васильевичем были. В десятом лагере259 мы с ним под замком двенадцать лет были в тюрьме на особом режиме. Там было здание, где рукавицы шили, и тамбур. Там «блатные» были, они там пили, а в тамбуре у них сапожная была. Их оттуда выгнали, и я там стриг рукавицы, полторы нормы делал. И вот пришел туда ко мне такой Абельманов, ссученный «блатной». А он здоровый, плечи такие, на груди орел выколот. Говорит: «Я пришел к тебе!» — «А чего пришел?» Он ничего не сказал. А я в тамбуре нашел ломик, прут длинный, а на конце припаяно, хотел его вынести. А он говорит: «Давай я его отнесу, брошу».

Я доверился, сижу, стригу рукавицы, дверь открыта. Вдруг хрясь мне по голове, я только поднял голову, сразу меня как будто горячей водой облили. У меня рядом лежал материал непротекающий, и сразу туда много крови набежало. Череп выдержал, на восемь сантиметров кожа была разбита, когда я второй раз поднял голову и нагнулся, он мне вдоль спины ударил. Вот этот самый Абельманов, «сука», его напичкали пилюлями. Это все начальство, больше никто. А когда он третий раз замахнулся, я тогда руками схватил прут, тогда еще здоровый был. Он растерялся, не смог вырвать ломик, и скорей в зону.

А им деваться некуда, повезли меня в больницу. Врач мне зашивал, семь швов положили, я это помню, хотя смертельный был. И что-то мне под нос положил, я спать захотел. По Божьей милости я ничего не чувствовал и на другой день уже ходил молиться. На другой день приехал опер: «Вы, Калинин, составили акт? Абельманова этого отправим в закрытую тюрьму. Подпиши». Я подумал-подумал: «У отца Серафима Саровского хребет перебили воры, он не жалилися. А я буду подписывать?» Говорю: «Не буду подписывать». — «А почему?» — «Потом придет, совсем меня забьет. Хотите за мой счет себя сохранить?» Когда я вернулся, Абельманов появился, просил прощения. Я говорю: «Прощу за это, а там пусть тебя Господь накажет за это». Абельманову дали три года тюрьмы во Владимире и там лупили его как собаку. Это не игрушка, ломом по голове. Без страдания никто не обретет вечной жизни. Я там каждый день шел на смерть, никогда не думал, что выживу.

Как-то нес я два тюка рукавиц и проходил мимо надзирателя, татарина. А он как даст мне ногой под нижнюю часть в пах! Вскоре образовалась там незаживающая язва. Сначала я сам рану завязывал, потом уже гной из нее ниже колена тек. Три года гнило у меня, но никакой помощи не было. Продолжал ходить на работу, деваться же некуда. А потом приехал главврач, глянул и ужаснулся: «Что с тобой?» Я ему: «У врача спросите». Он приказал: «Чтоб завтра был в больнице». А Михаил Васильевич предупреждал меня: «Смотри не делай операцию. Зарежут тебя». Вот привезли меня туда, женщина-врач была, вроде латышка, как глянула: «Что это такое? Необходима операция». Выписала мне тройную порцию сахара. А я ей говорю: «Операцию делать не буду». Она говорит: «Ну, не будешь, погибнешь. Самое большее — полтора года поживешь». Так вот прошло уже не полтора года, двадцать лет уже прошло, все исцелилось, все засохло. Это не чудеса разве? Это ведь по Его милости.

Кажется, в семьдесят втором нас хотели с владыкой разлучить, сказали мне: «Калинин, иди. Мы тебе дадим отдельную камеру, и ты будешь молиться». Я не иду. Во второй раз они меня стали тащить, а я взялся за батарею, их пять человек не могли сдвинуть. Потом как-то оторвали. Вошел я в другую камеру, вижу, что бесполезно сопротивляться. С тех пор встречались мы с ним только на прогулке, во дворике

91

93

94

95

98

99

100

десять на десять метров, где гуляло по сто человек, на один час пускали. Там повернуться негде было, шеренга по десять человек, два раза шагнула, повернулась и опять шагнула — вот такая прогулка. Я хоть на работу ходил, а он все время сидел в камере, тут же и параша. А надо ведь совершить молитву, ее надо исполнить, совершить победу.

Потом разлучили нас, и когда мы с владыкой расставались, он сказал мне: «Ты, Вася, освободишься. Не оставь меня». И это было тоже чудо! Люди одну норму не могли сделать, а я четыре делал — и за это прогрессивка. Люди зарабатывали каких-то тридцать-пятьдесят рублей, а я с прогрессивкой — свыше сотни. Эти деньги я посылал

В 101

восемьдесят третьем году меня выпустили с каторги , и я поехал в Казань. Сколько всего отсидел: на ссылке около трех лет был, в Армавире около года, на Воркуте тринадцать и еще двадцать пять. Свыше сорока лет.

Из воспоминаний Любови

Однажды в семидесятые годы на праздник Явления Иконы Божьей Матери молились мы в одном доме в Казани. Молодежи было полно, многие на велосипедах приехали. Боже мой, какое пение было! Но кто-то донес властям, что мы собрались. Вечером мы хорошо помолились, и не было никого, а утром милиция приехала, потом еще подъехали на машинах. Народу в избе полно было, свечей много горело, жара невыносимая, окна все открыты, так что ничего нельзя было утаить.

Я утром пошла на Святой ключ, так и там слышно было пение. А когда они подъехали, я успела предупредить дедушку Петра. Он метлу взял и вышел с ней, как с автоматом. Вроде как подметает крыльцо после кур. Зашли они во двор, спросили: «Что у тебя?» Тот удивился: «У меня? Молятся». Они ему: «Сейчас подгоним машину грузовую и всех в милицию отправим». Он: «Никого и никуда не пущу, пока служба не кончится. А служба кончится, накормлю обедом, напою, и тогда уж куда хотите, туда и везите. У меня обед сварен, что я его выливать буду? У меня родители умерли, дети умерли, обед я со-

4 июля 1978 — этапирован из Дубравлага в Пермскую область, 20 октября этапирован в ИТК-36, там признан инвалидом 2-й группы, 13 марта 1983 — этапирован в следственный изолятор Казани, 25 марта освобожден, в течение 6 лет находился под надзором.

брал, так что никого и никуда я не пущу». Согласились они: «Ну, хорошо. Пусть кончают службу, пусть обедают. Мы подождем».

Сели они, посидели, потом в сарай пошли. Увидели велосипеды и хотели их забрать, но дедушка запретил: «Вот выйдут хозяева, тогда и разговаривать с ними будете». Опять сели, ждут. Кончилось моление, стали на стол собирать, а эти все сидят и сидят, все ждут. Пообедали все, и опять никто никуда не вышел, только передали этим: «Подгоняйте машину, пожалуйста. Мы сейчас все вместе выйдем». Уехали они. Все ждут, а машины все нет и нет. Никакой машины нет, и никого нет. Стали тогда выходить по одному из дома, и кто огородами, кто улицей, кто направо, кто налево. Так все и разошлись.

Как-то отец встретил Евдокию, сестру отца Михаила. Она ему сказала: «Брат-то умер у меня, прислали телеграмму». А отец ей: «А Господь не умирает. Он будет вечно жить». — «Как не умирает. Мне ведь телеграмму прислали». — «А что телеграмма. Он умер телом, а духом-то живой». Потом уже отец Василий Калинин рассказывал после возвращения, что в лагере он защищал отца Михаила, а его за это избивали. Говорил, что отец Михаил в лагере такой кроткий был, не разговаривал ни с кем и почти не сопротивлялся, когда приставали к нему, что там они старались быть вместе, но их постоянно разлучали...

Детям своим всегда говорила: «Тело — прах, а душе спасение надо. Чтоб спасение получить, надо хоть чуть-чуть стремиться к Богу». А девчонка моя: «Мама, в душе все равно молимся. А вот креститься не можем, как будто кто-то по рукам бьет». Я ей говорю: «У тебя же своя комната есть. Зашла туда и перекрестилась. И Богу честь, и люди не видят». Дети раньше упрекали меня, что из-за нас с отцом их обижали, «богомолами» обзывали в школе, поэтому они кресты снимали. Теперь, правда, не упрекают и кресты носят. Я-то сама утренние и вечерние молитвы знала наизусть, а сейчас утренние еще помню, а вечерние уже забываются.

Из воспоминаний Анны Кандалиной

В шестьдесят третьем я вернулась из ссылки на родину. Потом нас хотели из деревни выгнать, но одна бабушка предложила нам: «Прописывайтесь у меня». И мы купили у нее дом, отремонтировали его, прописались. Огород у нас был, мяса ведь я с шестнадцати лет не ем. Жили с мамой и дочерью, катали свечи, веночки делали, ходили их продавать. Потом иконы обряжали, у людей ведь они валялись на подволоке, так мы привели их в порядок. Зимой нельзя было на горку ходить, а летом народ туда прибывал, там много молились. Раньше туда по сто человек ходили ночами и молились.

Когда наш пастырь Михаил написал, что мы можем рассказывать о нас, стала говорить. Раньше ведь нельзя было, за это расстреливали. Всегда особенная духовная поддержка была от нашего пастыря Михаила. А народ неверующий и сейчас презирает нас, дескать, власти не покоряемся, и насмехается, «богомолами» называет. А верующие, что подчинились церкви, жалеют меня. На нас начальство смотрит как враги, вот последний огород забрали, ведь в колхоз работать мы никогда не ходили и на выборы тоже. Советскую власть я не признаю, и власти плохо ко мне относятся, говорят про нас: «Возмущают народ. С Америкой связаны». Если бы я паспорт получала, то мне другой бы дали, ведь кто в Магадане был, те на особом счету.

Нас перестали тревожить, только когда гласность началась. Когда Ельцина выбирали, паек давали, и мне хотели дать, а я сказала: «Я не продажная шкура. Привезите мне машину золота — и то не нужна она». А они все настаивали, чтоб взяла. Тогда я им сказала: «Хорошо, принесите в дом. Но я обратно вам принесу в сельсовет». Отстали все-таки. Мне пенсию давали за то, что в лагере была, но я не взяла. Тогда стали на меня давить, а я сказала им: «Не откупитесь». У нас многие верующие пенсии не получают.

И что это такое — реабилитация?..

Я ни от чего отрекаться не хочу, чтобы все это забылось и загладилось...

ГЛАВА III


Истинно-православные христиане в Липецкой области1


Обзор следственных дел

В августе 1926 года во главе Липецкой епархии был поставлен епископ Уар (Шмарин)260 261. На его квартире постоянно собирались священнослужители епархии, в конце 1920-х годов они активно обсуждали вопросы отношения духовенства к начавшейся в области коллективизации. Владыка Уар утверждал, что крестьяне не хотят идти в колхоз, коллективизация проводится насильственно, труд в колхозе принудительный, так что «крестьянин в колхозе будет голодать», и предполагал, что «тогда советская власть не удержится». Очевидно, эти разговоры стали известны властям, и за владыкой было установлено постоянное наблюдение.

Осенью 1934 года епископа посетил Кирилл Сурнин, священник церкви из села Студенки Липецкой области. Там местные власти решили закрыть церковь, чтобы использовать ее под ссыпку хлеба, как это сделали в соседних селах. Владыка посоветовал отцу Кириллу убедить председателя приходского совета «не подписывать договора с Заготзерно о передаче храма». 7 января 1935 года в селе Студенки прошло собрание приходского совета. На нем верующие, воодушевленные примером активного сопротивления соседей, не допустивших снятия колоколов262, решили храм не отдавать. В январе

1

2

1935 года епископ Уар (Шмарин) был арестован по доносу, возможно, в нем говорилось о роли владыки в решении верующих. Но доказать ничего не удалось, и епископа освободили.

10 апреля сельсоветчики в Студенках сделали попытку снять колокола с колокольни церкви, но небольшой группе прихожанок удалось отстоять храм от надругательства. Тогда 19 апреля в село прибыли представители конторы «Металлом», чтобы снять колокола. 20 апреля они приступили к работе: сначала сбросили маленькие колокола, потом взялись за самый большой. Собралось около пятидесяти прихожанок, они стали растаскивать инструменты, не давая работать бригаде, кричали: «Бабы, не давайте снимать колокола. Надо бить этих голодранцев». Работа была прервана, вызвали милицию. Пришли два милиционера, произвели выстрелы в воздух и задержали нескольких женщин, активно сопротивлявшихся и бросавших камни, от которых, впрочем, никто не пострадал. В апреле-мае 1935 года были арестованы еще 7 человек4, среди них священники Константин Софийский, Кирилл Сурнин и диакон Михаил Исаев, обвиненные в «систематической контрреволюционной агитации». А 8 июня 1935 года был арестован и епископ Уар (Шмарин), как «идейный руководитель массового выступления религиозных масс». 11 сентября владыка Уар был приговорен к 8 годам тюремного заключения5, священник Кирилл Сурнин, диакон Михаил Исаев и председатель приходского совета — к 5 годам лагерей, члены приходского совета — к 3 годам лагерей.

* * *

В середине 1934 года в Липецкой области странствующими проповедниками активно распространялось «Слово Божие о наступивших временах антихриста». С их участием в селе Куймань в домах Дмитрия Петровича и его дяди Федора Ивановича Чесноковых6 проводились ночные встречи с верующими: молились, читали Евангелие, пели акафисты и духовные стихи. Встречи проходили также в домах Марии Зиминой или Матрены Чесноковой, а руководитель общины, Иван Гамаюнов7, был тесно связан с липецкими клириками и часто приглашал их проводить тайные богослужения. Его

4

5

6

А. П. Гончарова, М. В. Исаев, К. В. Софийский, К. М. Сурнин, А. И. Титова, Т. И. Чернышева, Ф. И. Чернышева.

Отправлен в Карлаг, где в 1938 — арестован, приговорен к ВМН и 23 сентября расстрелян. По словам дочери, на самом деле был посажен в камеру с уголовниками и зверски ими забит. Чесноков Дмитрий Петрович, родился в 1910. Чесноков Федор Иванович, родился в 1898. Крестьяне-единоличники, родились и проживали в селе Куймань Трубетчинского района.

Гамаюнов Иван Степанович, родился в 1907 в селе Куймань Трубетчинского района, где и проживал. Крестьянин-единоличник.

сподвижник Федор Фарафонов263, которого сам епископ Уар благословил на проповедничество, призывал верующих быть «крепкими духом и не отступать от учения Христова». По его указанию активные члены общины несли слово Божье в ближние и дальние села и организовывали там новые общины верующих.

До 1937 года тайные службы с участием большого числа верующих проходили также на Животворных ключах под Липецком, наставники общины и монахи-проповедники после службы говорили проповеди и давали наставления. Гаврила Завалюев264, говоря о пришествии антихриста, доказывал, что «непогрешимым перед Господом может быть лишь тот, кто не будет подчиняться антихристовой власти, не пойдет в колхоз, так как колхоз — дело рук сатаны, не будет пускать детей в школу, где они становятся неверующими». Проповедники предрекали, что «скоро наступит последнее время, у многих любовь и вера охладеет, многие отступятся от веры», и призывали участников «поступать во всем свято и избегать грехов». Каждого нового участника спрашивали, готов ли он переносить скорби достойно и хранить все в тайне. При вступлении в общину новые члены должны были внести «вступительный взнос» в виде продуктов и денег от продажи имущества — как следование евангельской заповеди «пойди, продай имение твое...». Эти взносы делились между членами общины.

В конце 1937 года в Липецкой области была арестована большая группа верующих, и среди них руководители Гавриил Завалюев с сыном Александром, Федор Фарафонов с сыновьями Михаилом265 266 и Степаном11, Иван Гамаюнов, братья Василий Петрович и Дмитрий Петрович Чесноковы, активисты П. П. Зимин и С. П. Пригарин. Арестованные обвинялись как участники «широко разветвленной антисоветской организации церковников, именуемых ИПХ2, деятельность которой была направлена на развал колхозов, подрыв экономической мощи Советского Союза и свержение советской власти». По версии следствия, эта организация была создана в 1930-е годы Гаврилой Завалюевым и Федором Фарафоновым по указанию Липецкого епископа Уара «на почве резко враждебного отношения к коллективизации и ликвидации кулачества». В начале 1938 года шестеро

обвиняемых были приговорены к высшей мере наказания267 , еще 5 человек268 — к 10 годам лагерей.

После этих событий многие активисты перешли на нелегальное положение, скрываясь от ареста в потайных местах. С 1938 года руководителем верующих в селе Куймань стал Федор Чесноков269, продолживший работу по созданию новых общин с помощью проверенных активистов. В дальнейшем авторитет Федора Чеснокова все более возрастал, и наставники других общин постоянно советовались с ним, признавая своим руководителем. Общины верующих возглавили проповедники: в Липецком районе — Иван и Василий Титовы, в селе Дон-Избище под Лебедянью и группу в Орловской области — Сергей Денисов, в селе Грязновка Трубетчинского района — Иван Гончаров, в селе Порой — Николай Кожин, в селе Теплое под Лебедянью — Елена Смольянинова, в Данкове и пригородах — Агафья Пригарина.

О местах тайников и ям, где скрывались наставники и руководители общин, знали только самые приближенные и доверенные лица, к ним допускались лишь после предварительной тщательной проверки и в присутствии доверенных лиц. Был установлен сигнал — три стука в оконное стекло — для оповещения о посетителе, если же стук был в дверь, это говорило о нежданном посетителе. Беседы проходили только по ночам, всем было указано приходить на них тайно, не по улице села, а огородами. Во время беседы дом, где проходила встреча, охранялся лицами, специально выделенными из молодых верующих, они и предупреждали в случае опасности. В каждом селе был свой наставник, который и поддерживал связь с другими руководителями, через него передавали письменные указания о приеме новых членов и давали советы. Места встреч часто менялись, о чем заранее предупреждалось.

* * *

8 марта 1941 года в селе Куймань были арестованы десять верующих270, обнаруженные в доме Марии Шушуновой, где «все выше названные лица пели антисоветские песни и молились, у всех присутствующих были разные религиозные книжки». Далее в рапорте сообщалось, что книги были отобраны, а участники направлены в сельсовет. Вскоре задержанных отпустили, кроме Надежды Лямкиной и Александры Ушаковой. 16 июня была арестована единоличница Прасковья Камышева17, 21 июля — монахиня Мария Зимина, принесшая для нее передачу. Последняя на допросе показала, что арестованные молились сначала в доме Чесноковых18, а после ареста хозяина Федора Павловича и его сына Федора стали собираться в доме Ушаковых19.

Наконец, в ночь с 1 на 2 июля 1941 года в селе Куймань в доме Марии Чесноковой, бывшей инокини Иоанно-Казанского монастыря, была арестована Евгения Чеснокова20, причем ордер на ее арест, как «руководителя контрреволюционной организации церковников», был утвержден полутора годами ранее, 22 января 1940 года. Но тогда она успела скрыться и была объявлена во всесоюзный розыск. Вместе с Евгенией была задержана ее дочь21, а также хозяйка дома, инокиня Мария. Арестованные входили в группу «сестры во Христе», не имели паспортов, не участвовали в выборах и во всесоюзной переписи населения, не пускали своих детей в школы22. На первом же допросе Евгения Чеснокова заявила: «Я не являюсь руководителем, а также активным участником контрреволюционной организации, для меня этот вопрос непонятен. Я человек верующий и иду только за Господом Богом». Она подтвердила, что советскую власть не признает, так как эта власть «идет против Бога, притесняет верующих, закрыла церкви», и после ареста мужа, племянника и сына23 стала ее еще больше ненавидеть и «категорически реши-

24

ла не выполнять ее законов» .

В начале сентября 1941 года в селах Лебедянского района25 были

26

арестованы еще семь верующих , привлеченных к следствию по делу группы Евгении Чесноковой, — они также посещали тайные моления в селе Куймань. Следствие считало всех арестованных участниками «ликвидированной в 1940 году контрреволюционной организации под руково-

17

18

19

20 21 22

23

24

25

26

Именно она и назвала других членов общины верующих, хотя практически не посещала тайные моления из-за двух малолетних детей.

Чесноковы Федор Павлович и Евгения Сергеевна.

Ушаковы Михаил Семенович и Мария Павловна.

Чеснокова Евгения Сергеевна, жена Чеснокова Федора Павловича.

Жданова Мария Федоровна.

По словам свидетелей, в начале 1941 года они «высказывали клевету в отношении власти и пораженческие настроения в будущей войне».

Муж Чесноков Федор Павлович и племянник Шушунов Павел Михайлович были арестованы в 1937 году, сын Чесноков Федор Федорович — в 1939 году.

На суде она заявит, имея в виду и свою арестованную дочь: «Я довольна, что арестовали мужа и двоих детей. Они осуждены и уподобились Богу».

В поселке Болотовские Дворики, селах Павловское и Порой.

А. М. Аксенова, М. В. Голубых, В. И. Копытина, Д. Ф. Наумова, Т. М. Невейкина, Н. А. Па-шинина, М. И. Шерстнева.

13

14

15

дством братьев, Василия Петровича и Дмитрия Петровича Чесноковых, и Кирилла Максимовича Зимина». Все они обвинялись «в ведении среди населения активной контрреволюционной деятельности, направленной против существующего строя».

21 сентября 1941 года на судебном заседании все обвиняемые отказались от защитников, заявив, что за них «заступится Господь», и отказались признать себя виновными. Евгения Чеснокова отказалась давать показания, заявив: «Я верую в Господа, признаю только законы Божии, законы советской власти не выполняю». На вопрос обвинителя ответила: «Я довольна, что арестовали мужа и двоих детей. Они осуждены и уподобились Богу». Ее дочь Мария Жданова подтвердила, что категорически отказалась получать советский паспорт, заявив суду: «Я человек верующий и ненавижу советскую власть». То же подтвердила и Мария Чеснокова. В последнем слове обвиняемых звучали слова, исполненные стойкости и мужества: «Я на все согласна, куда хотите, туда меня и девайте» (Евгения Чеснокова); «Что будет, то пусть и будет» (Мария Жданова); «Никто не защитит, кроме Господа. Власть ваша» (Мария Чеснокова). Лишь Мария Зимина просила о снисхождении. 21 сентября 1941 года Е. С. Чеснокова, М. Ф. Жданова и М. И. Чеснокова были приговорены к высшей мере наказания, М. Г. Зимина и П. С. Камышева — к 10 годам лагерей. Приговоренные к расстрелу категорически отказалась подписать копию приговора и обжаловать его и 25 сентября были расстреляны.

Вторую группу верующих судили 25 сентября 1941 года, и подсудимые были приговорены: 4 человека271 — к высшей мере наказания, 3 человека272 — к 10 годам лагерей, Н. А. Пашинина — к 8 годам лагерей и А. Ф. Ушакова — к 5 годам лагерей273. В тот же день смертный приговор был приведен в исполнение.

* * *

15 октября 1942 года в селе Теплом, во время поиска дезертира Василия Дмитриевича Смольянинова274, в подвале дома была неожиданно обнаружена его сестра Елена Смольянинова275, руководитель общины верующих. На до-

27

28

29

30

просе она подтвердила, что вместе с матерью276 277 входила в общину «братьев и сестер» и участвовала в их тайных молениях. Паспорта она не имела и работала по договору в частной швейной артели в Лебедяни, никогда не работая в воскресные дни и по праздникам. В 1938 году, когда пришли арестовывать ее мать, ей удалось спрятаться в заранее подготовленном убежище в доме. После этого она перешла на нелегальное положение, работала в Лебедяни, а ночевала тайно в доме, с началом войны скрываясь от отправки на оборонные работы. Дверь дома всегда была на запоре, окна занавешены, и если кто-то стучался в дом, она пряталась в подвале . В селе ее практически не видели уже долгое время, лишь раз-два в месяц она ночью появлялась у родных и проводила там дней пять.

На допросе она заявила: «Советская власть мне не нужна, и я ее законы не выполняла и выполнять не буду: не участвовала в выборах и в переписи. На оборонные работы и на трудовой фронт не пойду, так как там работать грешно». На допросе категорически отказалась отвечать на вопросы об участниках тайных молений, о чем была составлена справка от 4 января 1943 года: «На следствии об интересующих нас фактах — сектантах в селе Теплом — ничего не рассказала, несмотря на то что она об этом хорошо знает». 21 января ей предъявили обвинение «в неподчинении законам советской власти». 28 апреля она была приговорена к 5 годам ИТЛ и отправлена в лагерь.

* * *

За годы войны во многих районах Рязанской278 и в селах Красненского района Орловской области появились новые общины верующих. Члены их собирались тайно по домам, молились, вели беседы на религиозные темы, читали Библию и Евангелие, пели акафисты и духовные стихи. К середине 1942 года число участников этих общин превысило 400 человек, причем большая часть их вышла из колхозов, старики и женщины активно уклонялись от мобилизации на оборонные работы и трудовой фронт по религиозным убеждениям, а молодежь скрывалась от призыва в армию. Например, Иван Чесноков прятался в яме, вырытой его отцом Федором Ивановичем под печкой дома, не желая защищать советскую власть, так как «за нее стоят нечестивые».

32

33

При приближении немецких войск руководители общин стали проповедовать о приближении «меча Господня», призванного уничтожить советскую власть, предлагая верующим совершать общее покаяние. Первый обход верующих был проведен двумя наставниками в декабре 1942 года, второй — с февраля по май 1943 года, третий — летом. И об этом вскоре стало известно властям. С октября по декабрь 1943 года в Липецкой области были задержаны 49 верующих, среди них наставники общин с Федором Чесноковым во главе. Все они, по версии следствия, были участниками той же «широко разветвленной антисоветской организации истинно-православных христиан», но теперь деятельность ее была направлена «на свержение советской власти и установления немецкофашистского режима». Из числа обвиняемых семнадцать молодых верующих уклонялись от призыва, остальные уклонялись от мобилизации на оборонные работы и трудовой фронт, находясь на нелегальном и полулегальном положении, скрываясь в специально устроенных тайниках, ямах и скирдах сена.

Федор Чесноков, названный «тайным руководителем широко разветвленной антисоветской организации истинно-православных христиан», не отрицал, что для него: «Советская власть всю свою деятельность ведет против указаний Святого Писания и учения Христа, поэтому я буду бороться против советской власти и от этого никогда не откажусь». Его сын, Иван Чесноков, заявил на допросе: «В Красной армии служить не буду, это грех, ведь в Писании сказано “неубий”». 5 августа 1944 года обвиняемые были приговорены: 5 человек (руководитель Федор Чесноков и наставники общин279) — к 10 годам лагерей, 23 человека280 — к 8 годам лагерей, 8 человек281 — к 5 годам лагерей, 10 человек282 — к 5 годам ссылки в Казахстан. В декабре 1944 года семьи осужденных были высланы283, дома их изъяты в пользу государства, а некоторым из родных пришлось скрываться, перейдя на нелегальное положение.

* * *

Несмотря на репрессии, оставшиеся на свободе верующие во главе с новыми наставниками продолжали собираться на тайные ночные моления, хотя количество участников их и уменьшилось. Теперь наставники предупреждали верующих, что власть будет и далее преследовать их, сажать в тюрьмы, даже расстреливать за принадлежность к истинной вере, но они должны твердо продолжать путь верности Христу. И эти слова вскоре подтвердились. С 3 марта по 10 апреля 1945 года в селах Данковского284, Добровского285 и Трубет-чинского286 районов было арестовано еще 25 верующих как участников той же «антисоветской организации истинно-православных христиан».

Материалы следствия свидетельствуют: многие арестованные проявляли стойкость и мужество. Руководитель общины в селе Куймань, нелегалка Евдокия Третьякова заявила на допросе: «Я не признаю соввласть как власть антихриста и считаю, что подчиняться ей грех». Семен Поликанов, руководитель общины в деревне Сугробы, в доме которого проходили тайные моления, показал на следствии: «Еще мой дед Петр Егорович287 говорил мне, что придут времена, и люди будут объединяться в артели, в которых одни будут обогащаться за счет других. Артели те будут создаваться властью антихриста, которая не верует в Бога, и ты не должен вступать в те артели, а жить вольной птицей. С самого начала, увидев несправедливости в колхозе, когда труд не оплачивался, я понял, что колхозы и есть те артели, а власть антихриста — это и есть соввласть, поэтому решил никогда не работать на соввласть и выполнять только Божьи законы». А верующая Наталья Гончарова заявила следователю: «Соввласть я не признаю и намерена не признавать ее и далее, работать на нее не буду и оказывать любую помощь ей не желаю и не буду».

В июле 1945 года арестованным было предъявлено «Обвинительное заключение», в котором говорилось: «Деятельность организации, будучи облечена в религиозную форму, направлялась на непризнание соввласти, неподчинение ее законам, противодействие всем ее мероприятиям». Верующих обвиняли в том, что они «вели паразитический образ жизни, нигде не работали, занимались хищением хлеба с колхозных полей», а своих детей не пускали в школы, воспитывая их «в духе ненависти к соввласти». 28 августа 1945 года почти все они были приговорены к различным срокам наказания .

40

41

42

43

44

* * *

Заключенный Петр Чесноков288 встретился в лагере и подружился с иеромонахом Филаретом (Русаковым)289, после чего предложил своему отцу, Федору Чеснокову290, познакомиться с ним. Сначала Федор Иванович и отец Филарет переписывались, и последний рассказал Федору Ивановичу о своем духовном наставнике, иеромонахе Михаиле (Ершове), находящемся в лагере, предложив написать ему. Федор Чесноков был убежден, что налаживание связей между общинами очень важно, но пастыри у общин должны оставаться прежними. Соединение же с новым пастырем возможно лишь в случае полного совпадения убеждений, только тогда возможно будет войти с ним в духовное общение, причаститься и покаяться в грехах. Он все-таки написал письмо иеромонаху Михаилу, но ответа не получил.

* * *

В середине 1950-х годов Федор Чесноков, после освобождения из лагеря поселившийся в Воркуте, стал разрешать единоверцам работать на предприятиях и брать отдельные документы. Направляя им письма-наставления, он для конспирации использовал в них особый шифр291. Если в письме было написано: «Была свадьба у дяди Лукашки, нас приглашали, но мы не пошли» — это означало, что прошли выборы, но в них никто не участвовал. «Буря прошла, нас никого не зацепило» — означало, что прошли выборы, но верующих не тревожили и не предлагали принять в них участие. Наставники групп приезжали к Федору Чеснокову и в Воркуту, например Мария Чеснокова292, после освобождения из лагеря воз-

45

46

47

48

главившая группы веруюших в селах Липецкой и Тамбовской областей. Связным Федора Чеснокова стал и Николай Еремин, вернувшийся после освобождения из лагеря в Липецкую область и живший на нелегальном положении. В 1956 году он сжег свой паспорт, чтобы уклониться от воинского учета, и стал вести бродячий образ жизни, распространяя среди верующих наставления Федора Чеснокова. Последний и сам выезжал к единоверцам, например в Томскую область, призывая их твердо стоять в вере.

А в 1958 году власти получили от «доброжелателя» письма Федора Чеснокова к заключенным-единоверцам50, отбывавшим лагерный срок на Колыме. Эти письма якобы были найдены «открытыми»51. Очевидно, после этого вся переписка Федора Чеснокова стала проверяться. Обнаружилось, что он отправляет письма истинно-православным, проживающим в Липецкой и на спецпоселениях в Акмолинской, Томской и Тюменской областях. В июне 1958 года Федор Чесноков был арестован в Воркуте как «руководитель и наставник нелегально действующих групп истинно-православных христиан». 8 сентября к следствию по его делу были привлечены арестованные в селе Куймань Мария Чеснокова и Николай Еремин. 26—28 февраля 1959 года на судебном заседании Федор Чесноков и Николай Еремин были приговорены к 10 годам52, Мария Чеснокова — к 7 годам лагерей.

Федор Чесноков отбывал свой срок в Мордовии, после освобождения был выслан в Тобольск. И в Сибири, и на своей родине, куда он вернулся в конце 1960-х годов53, продолжал принимать активное участие в организации тайных молений. Скончался Федор Иванович 10 февраля 1982 года.

ИТЛ и отправлена в лагерь. В 1954 — освобождена из лагеря, вернулась в село Куймань и возглавила общину истинно-православных христиан.

50

51

52

53

М. Разомазов, О. Сопова.

Строки из письма, которые привлекли внимание чекистов: «Мы здесь все прописаны, кому можно обойтися без прописки, пущай так обходятся, а кому нельзя, то можно прописаться. А как же в городе жить без прописки, это дело квартирное. Мы все имеем справки на руках, и почти все молодые работают на производстве. А кому можно так обойтися, то пусть не работают».

31 марта 1959 года срок наказания был снижен с 10 до 7 лет.

Поселился в селе Селки близ Липецка.

Из воспоминаний Ивана Чеснокова1

Отец мой, Чесноков Федор Иванович, родился в 1898 году в селе Куймань Трубетчинского уезда Рязанской губернии. Мать, Чеснокова Евдокия Николаевна, родилась там же и в том же году. В Первую мировую войну отец воевал, в Гражданскую войну его забрали в Красную армию. И сколько жил — а умер он в 1982 году, — всегда считал, что самый большой, так и не прощенный грех совершил в жизни, когда участвовал в войне. И всю жизнь за него молился. Думаю, что не по своей воле воевал, во всяком случае, на братоубийство он не был способен. Их в семье было три брата, двое старших, Петр и Илья, погибли в Первую мировую, отец остался один.

Вернувшись из армии, отец работал на шахте в Донбассе, обзавелся своим хозяйством. Была хорошая лошадь, корова — ни в чем не нуждались и жили в достатке. В семье детей было четверо: брат Петр, сестра Наталья, я, Иван, и брат Павел293 294. Семья наша была глубоко верующей, папа пел в церковном хоре. У отца была сестра, Мария Ивановна, она ушла послушницей в монастырь в селе Сезеново295, потом приняла монашество. Когда начались гонения, в начале тридцатых разогнали их монастырь. Часть старших монахинь вместе с игуменьей забрали, остальные разбежались кто куда, а тетя Мария пришла к отцу.

Коллективизация в наших местах проходила позднее, в тридцать втором году, — немного запоздали. Село наше было большим, около тысячи двухсот дворов, но «активистов» было не более пяти человек, остальные все — люди как люди. Когда начали насильно загонять в колхоз, то верующие, их около ста семей было, не пошли в колхоз. За это кого облагали налогом, кого кулачили, отбирая все, даже солому с крыши снимали у некоторых. И все это за неуплату налога. Сначала соседей наших раскулачили — их четыре брата было, — они после революции крупорушку завели и еще что-то. Они к нам перешли жить.

1

2

Потом за отца взялись: «Записывайся в колхоз». Отец уклонялся от ответа и куда-то уехал работать. Но лошадь успел продать, а корову у нас забрали. И зерно на семена, и картошку последнюю — все, что можно было, забрали. Остались мы нищими и голодными, а ведь четверо детей в семье было. Отец в район поехал, чтоб узнать: «Почему так? Я за советскую власть воевал, а у меня все забрали». Ему ответили, что в деревню направлен уполномоченный, он разберется. Отец, вернувшись в деревню, пошел в сельсовет. Там сидел парнишка молодой, совсем мальчишка, перепоясанный ремнями, пистолет у него.

Отец к нему: «Как же так, чем детей кормить?» Тот у местных активистов спросил, мол, кто такой, воевал ли. Они подтвердили: «Да, он воевал. Но у него ведь сестра-монашка». — «Ах, сестра-монашка! И он еще чего-то хочет? Обложить его десятикратным налогом на имущество!» А где взять? И так уже отняли все, что было. Вот так разобрался уполномоченный. Родные и знакомые не дали нам погибнуть, собрали что могли, дали выжить.

А в тридцать третьем году голод коснулся нас всех. Поговорил отец с племянниками Василием и Димитрием: «Надо выжить». А для продажи самый стоящий дом был наш, кирпичный, с огородом шестьдесят-восемьдесят соток, — там все хорошо родилось. Отец поменял наш дом на более плохой, и к дому была доплата в деньгах и коза. К празднику козу зарезали, а деньги и мясо разделили между верующими поровну. Потом обрезали и огород, остался кусок земли у дома, я там сажал картошку. В тридцать третьем отца арестовали, обвинили в неуплате налога. Налоги-то непомерные были! Дали ему три года ссылки, отбывал он ее на железнодорожной станции Чириково, что-то строил там. Вернулся в тридцать пятом и от преследований стал скрываться. Стал работать с племянниками, Василием и Дмитрием, они мастерами были — складывали печи по деревням, этим семьи и кормились.

Во время коллективизации сняли колокола с церквей. В селе их две было, летняя и зимняя, во имя Андрея Первозванного и Скорбящей Божьей Матери. Когда стали снимать колокола, смута началась, народ пытался воспротивиться, собрались как-то отстоять. Вмешалась конная милиция, всех разогнали. И они сделали свое черное дело! Но церковь еще продолжала существовать до тридцать шестого года, служил там всеми уважаемый отец Тихон, там и отпели нашу Наташу. Потом арестовали батюшку Тихона с семьей, никто не знал, что с ними стало. Так и канули... Для наших верующих наступило смутное время — привыкли ведь постоянно ходить в храм. А тут ощущение было, что земной шар остановился. В соседнем селе Сухая Лубна церковь сохранилась, и там для проформы служил «красный» священник. Кто-то из верующих стал туда ходить, но мы не признавали его.

Что делать? Подходило Рождество Христово. А наши родственники жили рядом, четыре-пять домов, братья двоюродные, племянники. И решили собраться для молитвы дома. Монахиня Аксинья, безногая, отец и тетя моя, Мария Ивановна, они знали службу хорошо, так что Рождество справили дома и мирским чином. Потом к нам стали присоединяться другие верующие, так образовалась община. Собирались, у кого дом просторный, стараясь не попадаться на глаза. Приходило по пятнадцать-двадцать верующих, по праздникам иногда и больше. Молиться начинали с вечера, здесь же ночевали, кто жил далеко, и утром продолжали, акафисты читали. Двойные рамы на лето оставляли, чтобы не было слышно, когда молились. Душно было, ну и что? Двери в сени открывали, а когда много верующих было, в потолке доски поднимали, чтобы воздух проходил.

Когда церковь в селе закрыли, ходили молиться в Липецк, там епископ Уар служил в храме в пригороде, в Студенках. Потом появились Гавриил Яковлевич Завалюев и Федор Андреевич Фарафонов, они проповедовали по селам. С владыкой Уаром познакомились сначала Дмитрий и Василий Чесноковы, племянники моего отца, дети брата его Петра, потом и отец мой. Как-то епископ Уар собрал их всех и сказал: «Я вас благословляю, идите проповедуйте, что пришел антихрист. Настает великое испытание, всем будет трудно. Мы, православные, должны молиться. Нас разлучат, мы с вами здесь последние дни. Что с нами произойдет, одному Богу известно».

Потом арестовали епископа Уара, Федора Андреевича Фарафо-нова и Гавриила Яковлевича Завалюева. Нам становилось все труднее, как будто мы из другого мира были, ведь единоличниками мы были. Видно, озлобляло колхозников, что они работают, а им ничего не платят. При советской-то власти в колхозе ведь ничего не платили — только сатана мог придумать, чтобы человеку за его труды ставили палочку, трудодень этот. А ведь раньше в имении графа Трубецкого многие верующие работали, там и кормили, и платили неплохо. Мама рассказывала, что когда еще совсем молоденькой была, то ходила туда зарабатывать, на приданое собирала. И если человек приходил со своими харчами, то ему платили пятьдесят копеек в день — по тому времени это большие деньги были, — если же на харчах графа, то по сорок копеек в день. Неделю отработал — получи в конверте деньги. Три месяца мама отработала — вот и приданое ей.

На нас-то этого хомута не было, и они понимали уже, в какую яму попали, когда записались в колхоз. Сами попали в колхоз и хотели, чтобы и мы там были. Начали они нас припекать, помогая властям. Активист Черныль и две женщины — одну из них звали Мат-ренщина, такая баба была распутная, — ходили и кулачили. Они ходили с «красным метлом» по избам и забирали все, вплоть до носильного белья. Если книги церковные находили, кричали: «А-а, вы “сектанты”, “богомолы”!» И забирали их. Один раз к нам пришли, тогда я и увидел, что такое «красное метло». Две палки и плакат на них: «Уничтожим гидру контру! Уничтожим до основания!» И забра-

4

ли у нас сковородку .

Ведь было так: все, что в доме было, старались на себя надеть, так как одежду с людей не снимали, а брали обычно то, что висит или лежит. Забыл валенки надеть или что — обязательно унесут. Лазили везде, даже в печь заглянут, в чугун, чтоб выяснить, чем мы питаемся. А если комсомольцы приходили, то обязательно какую-то гадость сделают — если на плите что стояло, хоть стекло да бросят туда. Такая обозленность была у них! Управы на них не было, им была дана власть. Сколько пришлось в детстве натерпеться!.. Ведь если зайдут «советчики», то без пинка не обойдется, хоть дети, хоть кто. Приходят, и если мать на виду оставила кофту или юбку, обязательно прихватят. Даже вот мячик, я им играл, забрали. Тогда любой верующий всегда держал дверь дома запертой, чтобы в случае незваных гостей быстро успеть одеться, чтоб одежду не забрали, а тем, кто скрывался в доме, спрятаться.

Вскоре арестовали племянников отца, Дмитрия Петровича и Василия Петровича Чесноковых, молодых и сильных. Они открыто говорили, что советская власть — сатана и сатане служить не будут, что Ленин — антихрист. И было ясно, что их ждут испытания, и они готовы были пострадать за Христа, несмотря на то что у них были молодые жены и по двое детей. Они их любили, но пошли на страдания ради веры, ради Бога. От них не было никаких известий, говорили, что осудили их без права переписки. Так и канули они в вечность!.. После их ареста отцу пришлось уйти в подполье, скрывался в ближних селах. 296

В тридцать шестом году были первые выборы. Верующих в общине прибавлялось, уже много было, и тогда все однозначно решили — на выборы не ходить. Постарались спрятаться в тот день, а кто не успел, троих-пятерых мужиков, грубо в сани запихивали и везли на голосование. Ну, привезут туда, а человек отказывается. Как они там над ним глумились и смеялись! А двери в избе нельзя было закрывать на щеколду, бесполезно это было — дверь могли сломать, в окна залезть. Уж как они бесновались! И кто больше всех бесновался? Самые бедные, кто работать не умел и не хотел, кто поспать любил, но хотел жить хорошо, кушать и одеваться справно. Когда власть бедноты пришла, тут вся эта пена и поднялась...

Когда к нам приехали, маму хотели отвезти, а мы с Павлом в маму вцепились — и все. Тогда они Петра сграбастали, ему уже восемнадцать исполнилось, и отвезли туда. Там ему и бумагу подсовывали, и ящик, но он вырвался и убежал. Вот так прошли первые выборы. Верующие не пошли, непокорные, и что самое страшное — дали пример другим. Вот за то, что другим пример подавали, их и преследовали. А в тридцать девятом году пришли и за матерью: «Собирайся!» Причем арестовывал ее активист, муж двоюродной сестры. Ну, мать помолилась с нами, попрощалась со мной и младшим братом — ему только семь лет тогда было, — и мы ее со слезами проводили. Потом, правда, ее отпустили.

В тридцать девятом году брата моего старшего Петра призвали в армию, а он отказался. Ну как сатане служить? Его арестовали и привели в сельсовет. Когда я понес ему передачу, меня увидел куйман-ский милиционер на лошади и заметил на мне крест: «Ах ты, “богомол”!» Разозлился, сорвал крест и два раза ударил меня плеткой по спине крест-накрест. Заплакал я, убежал, но дома никому не сказал. Я носил брату передачи в Трубетчино, потом его перевели в Данков. Вскоре брату восемь лет дали и в лагерь на север отправили — он оттуда писал нам. Уже с неделю прошло, когда мать стала меня купать и увидала: «Что это?» А там на спине следы от плетки синие. Пришлось рассказать, как все было. И мама сказала: «Ну, ладно. Господь терпел и нам велел».

Община наша постепенно росла. Из села Большие Избищи много народу было, из Данкова — Анна Даниловна Пронина с тремя внуками, знакомые тетки моей. Старшие внуки ее потом в армию пошли, а младший, Павел, молился с бабушкой во время войны. В сороковом году опять мать нашу арестовали, но прошло полдня, и она вернулась.

Как же мы обрадовались! Прошло время, третий раз ее арестовали. Мы поутру, как и в первый раз, встали, помолились Богу и в слезы... Но ее опять отпустили. И так раза четыре ее арестовывали, уводили, потом отпускали, думали, наверное, за что посадить. В пятый раз пришли и увезли в Данков. Мы с тетей Марией Ивановной туда ездили, у нее были в Данкове знакомые, и мы там жили некоторое время. Когда я приносил маме передачу, то видел, как и хлеб, и яблоки резали на мелкие кусочки, чтобы чего-то в них там не передали. Поплачешь и уйдешь оттуда...

Началось следствие, и осудили ее, беспаспортную, как бродягу, без определенного места жительства. Дали ей три года и отправили в лагерь. Остались мы с братом жить в своем доме одни: мне тринадцать, ему семь лет. Трудно приходилось нам, по всякому обзывали нас. Голод коснулся всех. За нами все-таки приглядывали верующие наши, постирают нам, продуктами помогут, ведь огород у нас отобрали. Изредка приходила и тетушка моя, монахиня Мария Ивановна, приносила гостинцы. Она скрывалась, жила то на станции Лев Толстой, но больше в Данкове. Перед войной сильные гонения были, особенно на молодежь. И ведь что делали? Привозят в НКВД молодых девушек, поиздеваются, поглумятся, изнасилуют и отпустят297. Но ведь они приходили, рассказывали матерям обо всем. И это было в порядке вещей...

Из воспоминаний Павла298

Родители мои, Федор Иванович и Евдокия Николаевна, были глубоко верующими, истинно-православными христианами. Раньше они ходили молиться в церковь. Помню, раз или два мать носила меня в церковь села Куймани, в ней меня и крестили. Я родился летом, на Троицу, в тридцать втором году. Священник сказал: «Как назовем? Петром? Петров пост скоро». Но Петр в семье уже был, и меня назвали Павлом.

Отец мой, Федор Иванович, рассказывал мне, что жили они вместе три брата в одном доме, в бедноте жили. Когда началась револю-

ция, отец вступил в Красную армию. Потом пришел домой, съездил на праздники к родственникам в какие-то села, то ли Доброе, то ли Теплое. Там знали, что Федор Иванович был толковый мужик, а тут послали его изымать излишки у крестьян и дали в руки винтовку. Его в одном из сел спросили: «Что ж ты, Федор Иванович, приехал сюда?» Стыдно ему стало, винтовку в кусты зашвырнул и домой вернулся. Потом его забрали в Трубетчино, там таких, как он, обычно немедленно к расстрелу. Но потом прошел слух, что можно заплатить выкуп за освобождение. Все три сына с семьями жили вместе, и корова была одна на три семьи. Но дед Иван сказал, что сына Федьку жалко, и повел продавать корову в Липецк, чтоб выкуп заплатить. Вскоре отпустили всех, кто заплатил и кто не заплатил выкупа, а без коровы остались сразу три семьи.

Потом отец уехал в Донбасс. Работал на шахте, спал в бараке на верхних нарах. Проработал около семи месяцев, хорошие деньжонки заработал и вернулся в деревню. Купил там корову и жеребчика, молодого стригунка орловской породы. В то время в стране начался НЭП. Отец хорошо отзывался об этой экономической политике, говорил, что тогда мужику полегче стало. Люди стали оживать, приобретать что-то, хотя и не знали, какая сейчас власть, не то царская, не то Ленин управляет ими. А потом, рассказывал, пришла коллективизация — начали все отбирать и всю скотину забрали. Правда, колхозов еще не было, была какая-то артель, но почти как колхоз. Все в эту артель вступили. Вот как-то поработали, сели обедать, а один, у него скотину раньше отобрали, и говорит: «Федор Иванович, ты вот суп ешь, а он ведь из наших овец».

Отец рассказывал, от кого он истину познал <об истинноправославных христианах>: от Федора Андреевича299 и Гавриила Яковлевича300 и двоюродных братьев, Василия Петровича и Дмитрия Петровича301. Они ходили в Липецк молиться Богу, встречались в Студенках302 с епископом Уаром, и владыка сказал им: «Что же, мужики, видите сами, какое время настало. Грабят, отнимают все, такая власть наша. Видно, последнее время настало. Собирайтесь по домам, молитесь Богу, наша вера не должна угаснуть. У вас есть книги, читайте, пойте, молитесь, собирайтесь по возможности. Общая молитва, она больше

Богу полезна, чем если мы будем по одному молиться. Я вас благословляю».

Отец в молодости был балагур, с ним можно было говорить на все темы. Он не то чтоб был замкнутый человек, в религию ушел и больше ничего не видел. Он с любым человеком мог поговорить: с мирским ли, верующим — и наставить его. Умный он был, если б не был умным, не стал бы руководителем общины. Когда храм закрыли, стали собираться верующие у него дома и молиться. Когда собирались, двери в избу закрывали на крючок, обязательно были дежурные, они вовремя предупреждали, чтобы можно было спрятаться гостям. А хозяева, если чужие заходили, старались показать, что их застали врасплох. Что, как?.. Когда власти при обысках находили у кого-то Евангелие или книги святые, то отбирали и сжигали. Часто тут же на глазах сжигали...

Собирались верующие по воскресеньям, там и там по домам, ведь все не могут собраться, как в церкви. Особо не лезли, чтобы за священника, но пели «Иже херувимы», «Милость мира», хотя официальная Церковь и говорит, что вроде бы нельзя петь не в храме. Но наши все равно пели. Епископ Уар ведь сказал, что, если что не так, вам Господь простит, главное, не забывайте Бога и веруйте. Есть Евангелие, чтения святых отцов, вот и читайте, больше вам некуда лезть. В политику они никуда не влезали и о ней не рассуждали. Она грязная — эта политика.

К отцу приходило, я помню, очень много народу. Верующие наши помногу молились: утренние молитвы прочитать, несколько акафистов прочитать. И нас, детей, заставляли, мы стояли наравне со взрослыми. И отец брал Евангелие, особенно из посланий апостола Петра, и говорил: «Вот здесь все сказано, как нам вести себя, истинно-православным христианам, как и что». Отец говорил: «Наша православная вера есть зеркало, в которое бросил дьявол камень, и оно разлетелось на куски. Получились разные течения разных суждений: одни так рассуждают, другие этак». Отец старался подходить к нашей истинно-православной вере больше по книгам, чтобы идти истинным путем, не уклоняясь по разным путям.

В школу нас родители не пускали учиться, чтобы с миром не связываться, говорили: «Будешь мирским, забудешь о Боге, забудешь обо всем». Родители наши старались, чтобы мы поменьше с мирскими людьми сталкивались, да и сами старались ни с кем не связываться, даже со священниками, так как знали, что все они и везде связаны с

НКВД, агентура ее. Брат Иван всего два класса окончил, он-то меня, маленького, выучил читать. Евангелие я читал, отец говорил, что если и дома служишь, Евангелие должно читаться на славянском языке, как в храме. На что у нас мать была неграмотная, ни одного класса не окончила, писала плохо, могла и букву пропустить, но наизусть знала четыре акафиста: «Спасителю», «Божьей Матери», «Николаю Угоднику» и еще кому-то, я уж не помню.

Книги божественные находились не на видном месте, сколько искали их, ни разу не нашли. Были у нас акафисты, Библия иллюстрированная в картинках, я много смотрел ее, интересовался, это же история. Столбик текста в Евангелии был наполовину на русском, наполовину на славянском, и отец говорил мне: «Давай по-славянски почитай». И я читал, хоть маленький был. И не было ни одного дня, чтобы меня и брата Ивана не заставляли читать Евангелие, по две-три главы, иначе гулять не пойдешь. Мы собирались на полянках за селом, там бегали, играли в лапту и в мячик. Сперва я погуляю, потом Иван. А потом шли Богу молиться. И нам, детям верующих, бывало, чтобы к родне пройти, приходилось огородами идти, задами, чтобы никто не видел. А если улицей идешь, сразу же мальчишки в крик: «А! Вот он идет!» И начинают камнями в тебя кидать и обязательно отлупят. Было так, правда было...

До ареста родителей я был, если не соврать, раза три на беседах. Очень тяжело было, жара невыносимая... И столько народу было, все приходили на эти беседы. На этих беседах, я помню, сначала назидания из Святого Писания, потом покаяния были. Люди каялись в грехах, некоторые вслух, потом уже стали говорить негромко, про себя, то есть не так, как раньше выкрикивали: «О, Господи, прости меня, вот я нагрешила в том-то и в том-то и то-то сделала, прости меня». Когда каются, а хор весь поет: «Господи помилуй, Господи помилуй». И сейчас каются негромко, про себя. Беседы проходили после службы, и никогда они не были связаны с политикой, никогда не рассуждали о мирских делах, этого даже в помышлениях наших верующих не было.

В колхоз отец не пошел, он говорил: «В колхоз пойдешь, значит, пойдешь с миром. Значит, и Бог не нужен». Тогда начались гонения, все отнимать начали, были большие издевательства. Отец говорил, что сейчас наступило последнее время, что такое житье больше не может быть. Я тогда возрастал плохо, родители ведь были в гонении, кормились плохо, уродом я был, дистрофиком. Потом, когда отцу пришлось скрываться, совсем нечего стало кушать. Иногда он навещал нас, тайно пробираясь в дом, но помочь уже ничем не мог.

Потом и матери пришлось скрываться. Приходили власти, искали родителей наших, иногда даже попадало нам от этих властей на орехи. Спрашивали: «Где отец?» Конечно, мы не могли сказать, где родители скрываются. Брату особенно часто при таких посещениях доставалось от них, лупили его, конечно. Потом и мать арестовали и увезли на Дальний Восток. Тогда верующие навещали нас, среди них Александра Пригарина, монашка Семеновского монастыря. Когда монахинь разогнали, она в село вернулась, ходила по людям, читала псалтырь по покойникам, а дома ботинки делала11. Ей за них кто ведро картошки даст, кто чего, ведь надо было как-то жить. Она молодая была, часто навещала нас и приносила нам поесть.

Я маленький был, но помню — она ни свет ни заря где-то наберет стеблей подсолнуха, «бутылок», и бросит топиться в печь эту вязанку. Все время приносила она нам эту топку (дров ведь совсем не было)...

Из воспоминаний Анны Чесноковой1

Дедушка наш, отец папаши, грамотный был, он много читал. Он умер в двадцать четвертом году и перед смертью наказывал сыну, отцу нашему Федору Павловичу13, и жене его Евгении Сергеевне никуда, ни в какой колхоз не записываться. Няня наша, Мария Федоровна14, старшая сестра Чесноковой Матрены Федоровны, в колхоз тоже не ходила, родственники ее все были верующие, все молились. В город ехать не хотели, боялись потерять веру. А тогда выбор был только один — или в колхоз, или в тюрьму. Так они соглашались в тюрьму. А когда арестовывали, верили в то, что дети не по-

11

12

13

14

Делала тряпичную основу сверху, а там с подковыркой из конопли веревки — подошвы, чтобы покрепче были. Как лапти переплетет, и получались отличные ботиночки. Чеснокова Анна Федоровна, родилась в 1918 в селе Куймань Трубетчинского уезда Рязанской губ. в крестьянской семье. Крестьянка-единоличница, до ареста проживала в селе Куймань, после освобождения из лагеря — в Липецке. Троюродная сестра Чеснокова Ивана Федоровича, живущего в Рязани.

Чесноков Федор Павлович.

Жданова (урожд. Чеснокова) Мария Федоровна.

гибнут, что Господь их сохранит. А когда высылали их, то и детей отправляли с ними.

Как жили мы в двадцатых годах, и вспоминать страшно. Когда раскулачивали всех, все отнимали, полы в избах выламывали, крыши и те снимали (раньше ведь у многих железные крыши были). В Куй-мани было тысячу двести домов, большое село было, одних христианских домов было семьсот. И из семидесяти домов стариков и детей выгнали зимой на мороз.

У нас крыша тоже была железная, но мы заранее сняли, покрыли сеном, хотя это не спасло нас, и сено сняли. У нас две риги большие были, в одной навоз хранился. Раньше ведь печь навозом топили, зимой собирали его в кучи, а весной и летом сушили — лес-то здесь маленький был. В другом углу риги была резка специальная для соломы на корм скоту. Этой резкой нарезали солому, посыпали мукой — это и был прикорм скоту для зимы. Свеклу, картошку варили скотине. Было у нас много амбаров, наполненных хлебом и крупой, их пытались спрятать, закапывали, а «активисты» все равно вырыли. Было у нас и три огорода: на первом сеяли коноплю для масла, на других — овощи. Все отобрали и не давали ничего сажать.

Мама смелая была, ее братья скрывались в Новолипецком лесу, там выкопали яму и спасались. Голодно, есть нечего — это было в тридцать первом году. Одну лошадь отцу удалось схоронить, он ее как бы продал, но когда надо было, мы брали и пользовались ею. Мама припрятала овса, ржи, мы хотели отвезти родным, но оси у телеги были железные, слышно было, как поскрипывали, когда везли. Проследили за ней и утащили овес и рожь у нас. Но мама насобирала кое-чего, картошки, свеклы — и мы поехали. Проехали восемнадцать километров, доехали до Копченки, и шина лопнула. Но там товарищ отца помог. Приехали мы к ним, а они такие голодные, что свеклу сырую стали грызть. Пшена им намочили, ржи, день у них побыли и вернулись обратно.

Конечно, тогда голод страшный был. Мама за всю жизнь намучилась с нами, дети малые, а всю скотину и два амбара с хлебом забрали в тридцать первом году. В горнице все для зимы было приготовлено: и песок, и горох, и мука — все забрали. И чугунки, и кочережки, даже рогачи взяли, которыми раньше доставали котлы. Не в чем варить стало, дети плачут в голос: «Няня, мы есть хотим». А что и в чем варить?.. Как сейчас помню, мама на печке лежит, все на себя надела, что могла, чтобы вещи не забрали, а отец у окна стоит, одна рука в кармане, другая висит, и только слезы, как горох, из глаз. Они ему: «Чего плачешь? Пишись в колхоз». А он: «Не буду писаться, потому как колхоз безбожный. А мы — христиане верующие, и предки все наши верующие».

Начальники в нашем селе были как бандиты, невозможно было жить. Особенно же Василий Михайлович из сельсовета, день и ночь ходил по селу, издевался, посадил даже своего свояка. Ночью ли, днем приходили к нам в дом постоянно, все блочные двери сбили, чего-то все спрашивали, искали кого-то. А колхозники все равно ходили голодные и грязные, им некогда было даже умыться. И что отобрали у нас, куда-то подевалось, только телеги и остались, а скот весь полег.

А как же натерпелись мы от «активистов»! На нас они всегда злые были, боялись мы их. Ведь с дубинками ходили, могли при встрече и избить. Издевались над нами, били окна камнями, так что мы все головами под лавками спали. Пусть уж по ногам бьют! Один комсомолец с сумкой камней придет, соберет ребятишек и натравит их, чтобы они эти камни в окна бросали. Все окна нам выбивали. Утром собирали мы кусочки стекол, вставляли и глиной замазывали, а на следующую ночь все повторялось. Только стеклышко-глазочек какой найдешь и вставишь — так все равно завтра выбивали. А этот ненормальный днем и вечером стоял и все смотрел. Невозможно было просто жить...

Потом отец устроился работать сторожем на складе, и мы с родителями и малыми братьями уехали в Москву. Там жили по карточкам, голодно, а мы ходили на поле, собирали капустные листья, из них мама щи варила. Кусочек какой добудешь и думаешь: самой ли съесть или ребятишкам отдать? Да еще домой надо было что-то собрать. Ребятишки постарше побирались, ели гнилушки, а Иван, Темка и Коля еще ползунками были. У Коли рахит был: ножки кривые, а головка большая болталась. Крупу давали, сейчас я ее в рот не возьму, а раньше за счастье считали. В ночь ходили стоять в очереди за ней, давали по одному килограмму на человека. Мы как-то все девять человек пошли, набрали девять килограмм, и сестра повезла крупу в Куймань. А на вокзале у нее все украли, приехала в деревню с пустыми руками. Сколько слез было! Но вскоре мама с нами опять вернулась в село, а сестра Матрена приехала позднее.

Из воспоминаний Матрены Чесноковой

В нашей деревне было строго, днем никогда не собирались, молились только по ночам, старались прийти на молитву в темноте и уйти затемно. Когда наш христианин приходил, в окно стучал три раза, а мы спрашивали: «Кто?» Тот называл село, откуда он, тогда ему открывали. Часто собирались в нашем доме, приходило человек по тридцать. Мы вначале помолимся, молитву каждый читал, я читала вслух, остальные про себя, три акафиста зараз. Кто-то из братьев выбирал место из Нового Завета, читал, и проповедь толковалась, потом все вставали и пели духовные стихи. Братья Чесноковы, Василий и Дмитрий, на священство смотрели отрицательно, но мнение их по этому вопросу было разное. Они говорили нам о последних временах и предупреждали: «Кто хочет молиться — на крест пойдет. Господь страдал и нам велел». Но маленько ошиблись они, думали, что как в тюрьму нас возьмут, Господь нас к себе из тюрьмы и возьмет. А мы вон сколько живем...

При Чесноковых общее покаяние проходило редко, сначала читали «Покаянный канон», потом молились, потом каждый подходил к иконе и, стоя, вслух каялся, затем три раза поклон пред иконой, а все слушали (при каких-то грехах большое смущение было у молящихся, не все можно вслух говорить, да при детях). Но это редко было. По окончании службы расходились по-тихому, кто далеко жил, оставались ночевать у нас. Ребятишки всегда были понятливые, стояли на страже верно, лишнего ничего не болтали.

С Иваном Прокопьевичем303 ходили мы петь в Мичуринск и в село Локоток. Он с тридцать седьмого года скрывался, тогда хотели его забрать, а Василий Михайлович из сельсовета предупредил, что его хотят посадить. Тот и стал схораниваться. Скрывались и Василий с Дмитрием Чесноковы. Они часто ходили по ночам по селам, собира-

15

ли и наставляли всех, а нас брали с собой петь. Ходили мы с ними в Воронеж, Мичуринск, Богоявленск, Ряжск, в села Грязновку, Данков, Мокрое, Щекино. Зимой в снегу по колено, летом в грязь идем по полю, ведь по дороге нас могли заметить. Братья сначала сидят, читают, потом проповеди говорят, а когда устанут — мы поем. Ходили мы петь по двое и по трое, иногда по пять человек, и мама меня с радостью отпускала.

Сначала меня взяли работать в сельсовет, я там несколько часов сидела, потом домой уходила. В тридцать седьмом году было голосование, отец как раз на Миколу приехал домой из Москвы, привез кое-что. Мама испекла оладушек и пошла к няне Марии, сказав: «Что-то душа моя волнуется, что-то не то». Только она ушла, мы обедать сели, и вдруг в дверь стучат. Мы открыли, а там стоят трое комсомольцев с милицией. Отец на печку залез, думал, не увидят его, а они ему: «Федор Павлович, вы дома? Пойдемте в сельсовет». Он пиджак надел и пошел с ними (потом писал нам, что простить себе не мог, что и не простился с детьми, не думал, что заберут его). Мы перепугались все, трясемся.

Потом собрали ему испеченных оладушек, рубашку еще положили, и Анна, она моложе меня была, понесла ему все. Я-то не пошла, боялась, что заберут. Скоро Анна пришла, а наутро узнали мы, что в Куймани полдеревни забрали, и среди них Василия и Дмитрия Чесноковых (их дом был третьим от нас). Увезли всех сначала в Рязань, а потом в Мичуринск. Мама собралась, и хоть денег не было, поехала туда. Мама неграмотная, читать не умела, но зла ни на кого не держала. Она постоянно скиталась: работала у людей, полола и выполняла любую работу — и все за еду. Брат мой тогда был в Москве304, изредка приезжал к нам, помогал, потом снова уезжал. Он догадывался после ареста отца, что его рано ли, поздно возьмут, но ведь надо помогать. Как-то приехал к нам, а его уже поджидали, взяли, но судили уже в Москве (в 1939 году).

После ареста братьев Чесноковых мы все равно продолжали ходить по селам и молиться, но с Федором Ивановичем305 ходили уже реже. Между собой мы называли себя христианами, а потом из лагеря дядя мой пришел и сказал, что именоваться надо истинно-православными христианами. И на этой почве был некий раскол: Федор

17

18

Иванович говорил, что как пели, так и надо петь. А дядя сказал ему: «Ты еще молодой и не знаешь. Как я сказал, так и надо петь». Так мы сейчас и поем. За нами следили постоянно, так что мы ни к кому не ходили, никакой возможности не было, да и бесед уже не было. Мы знали, что нас посадят, власти ведь запрещали слово Божье говорить, а мы говорили и по селам ходили. По ночам ставили патрули, и тяжело было пройти из села в село, так мы ползком пробирались по огородам.

Мужчин у нас ни одного не осталось, даже родному брату моему пришлось хорониться. Прятались в подполе или на чердаке. В полу выкапывали «хранючки»: под печкой вырывалась яма, люк делали таким, чтоб человеку только пролезть, четыре доски сбивали и донышко засыпали землей. Петелечки делали и крючки, этими крючками зацепишь этот люк, и человек по пять туда прятались, люк закрывали и землей присыпали сверху, ушек видно не было. А в ямках, где хоронились, были трубы, чтобы можно было там сидеть и дышать спокойно, труба выходила во двор, ее не видно было.

Когда к нам приходили с проверкой, то ходили-ходили, а не догадывались, что у нас ямки были. Потом нашлась одна предательница, рассказала все, стали обнаруживать эти ямы и вытаскивать нас. Однажды мы спрятались от «советчиков» впятером, они пришли и сидят, часов до двенадцати сидели. Мы сидим, дышать уже нечем, я и говорю, что открывайте, я помираю. Открыли крышку, и нас вытащили оттуда. А мы совсем девчонки, я самая старшая, мне лет двадцать было. Они спрашивают: что да зачем? Поговорили, но в тот раз отпустили. После этого мы стали делать «хоронки» в печи, подоконник вытаскивали, загораживали досками, и там по одному можно было спрятаться...

Из воспоминаний Наталии Гончаровой306

В 1929 году началась коллективизация, и родителей принуждали записаться в колхоз. В колхоз вступать «грех», так как наша семья относилась к истинно-православным христианам. Отец категорически отказался. У нас забрали весь скот, тряпки, посуду, продукты, выта-

щили вторые рамы окон, оставили нас голодными и холодными. В 1933 году была засуха, наступил страшный голод. Отец, бабушка и один ребенок умерли. Маму обижали кто и как мог: и власть, и люди, потому что не колхозники. Старший брат не выдержал и уехал, осталось нас трое и мама. Голод заставил нас побираться. У мамы оставалась одна старая шуба, и ту власти сорвали с плеч за налог, а налоги были непосильные.

Наступила зима, топиться было нечем, стены и окна покрылись снегом. Мы малы, а маме было не под силу добыть дров. Но в школу мы ходили. Хотя были голодные и холодные и одежда на двоих с братом, но учились хорошо. В школе тоже испытание: родителей в колхоз гнали, а нас — в пионеры. Мы отказывались, боялись греха. А еще я увидела, что галстук похож на кровь. Крепился он зажимом, а на зажиме вверху написано: «Будь готов», в середине костер, а внизу — «Всегда готов» в этот костер. Меня это сильно напугало. До семи лет я ходила в сельскую школу, в 1939 году уехала к сестре в Калинин, где проучилась еще один год, хотя совсем неудачно...

Из воспоминаний Александры Самариной10

Дедушка наш был начитанный, и он предсказывал, что будет впереди, умер он в двадцать седьмом. Мы знали, что в колхоз «грех» идти, и многих верующих забирали, кто не ходил в колхоз. Нас в семье было семеро детей: одна уже умерла, одному полтора года и еще народилась девочка. И ни один из детей в школу не ходил. Я с двадцать четвертого года. В тридцать первом нас раскулачили, я еще в школу не ходила. Все взяли до основания: постели, детскую одежду всю-всю, даже хлеб печеный взяли. Только голые стены оставили, на нас старенькие пальтишки надели. Мама говорит: «Дайте стакан пшена, ребенок встанет, я сварю ему кашки». А женщина с ними была, говорит: «Александра Степановна, приходите завтра в амбар, мы вам десять килограмм дадим». А мама: «Если сейчас моего пшена не даете, то завтра у вас не выпросишь».

Из дома нас выгнали ночью в январе месяце. Три семьи согнали в один дом, и нас туда пригнали — а там ничего нет. Бабушка меня 307 взяла за ручку, повела побираться: кто картошку даст, кто очистки даст — так и сварила суп, поели мы. В селе нашем сказали всем: «Кто будет подавать, всех будем наказывать!» Все боялись, за помощь могли даже раскулачить, и бабушка меня водила в другие села. А мама наша ходила работать по людям: кто просо, кто фунт хлеба даст. Она принесет, бабушка хлеб этот нажует и в марлю маленькой девочке, которая народилась, дает, чтоб сосала, она с голоду умирала. И давала хлеб мальчику, которому полтора года. А сама мама голодная приходила, траву ела.

Три картошки бабушка вот в такой чугун бросит и варит. Никто не давал с огорода ни лебеды, ни свекольника, чтобы сварить щей, ничего не давали. У нас за огородом полигон был, четыреста гектаров, где летчики учились бомбить, — его охраняли. Туда за щавелем ходить запрещали, если поймают, закрывали в блиндаже. Но мы все равно ходили. Бабушка поднимала меня в четыре часа утра, сама бабушка с мешком, а я с сумочкой маленькой. Шли мы и щавель конский там собирали, и из этого щавеля бабушка варила нам щи. А у нас уже ножки опухшие, мокрые все. Потом уже двух братишек забрали родные, а старшего Ивана мама отвезла к отцу.

Отец, Федор Николаевич, работал в то время в совхозе «Красный колос». Он как выучился на тракториста, сразу ушел из колхоза, там же одни палочки ставили, а в совхозе платили. Он не знал, но почувствовал — плохо, сердце рвется, взял коня и всю ночь добирался. Его повстречали, сказали: «Федор Николаевич, завтра приедут и тебя заберут. Семью раскулачили и выгнали». Раньше телефона не было, посланники были, в сельсовете дежурили, сегодня ты, завтра я, и куда надо сельсовет их посылал. Отец сразу на вокзал, лошадь отпустил, а сам на первый поезд — и в Воронеж. Там у него знакомый дружок был, они самые богатые в селе были, но уехали заранее, и он там уже каким-то начальником стал. Отец к нему, а тот ему говорит: «Если ты сейчас придешь домой, тебя могут забрать и расстрелять. Сейчас новый совхоз организуется, иди устраивайся там». Отец туда уехал.

Меня и сестру постарше отдали к старикам, скотину пасти. Я еще в школу не ходила. И там тоже тяжко было. Ну как так можно? Картошки они наварят, поставят в коридоре — ешь! Утром свесят фунт хлеба, спрашивают: «Почему картошку не ешь?» А она уже стоит там не знаю сколько дней. От нее уже нитки тянутся, прокисшая она уже, и я не могу ее кушать. И молока она мне никогда не даст хорошего. И чуть свет она меня поднимала, чтобы я корову пасла, чтобы она траву ела. Вот так я жила...

Отец приехал, пришел к маме, говорит: «Иди забери Саню». Она ему: «Ты что, Федор, ведь есть же нечего?» А он: «Иди забери, не могу больше! Никого нигде нет, она сидит одна, чего-то напевает и плачет». А у меня ничего нет, я в одном платьишке сяду на пенечек, ноги закрою, чтоб тепло было, и плачу, корову пасу. Что мне было тогда? Пригоню ее, а бабка меня заставляет траву рвать, корову кормить. Потом уж мама пришла и меня забрала. А отец хлопотал через Воронеж, чтоб нас не трогали, чтоб восстановили. Потом он взял нас к себе в «Красный колос», в какой-то дом, квартиры-то нет. Ему под зарплату хлеб дали, так мы хоть есть стали. Огород нам дали, немного восстановились мы.

Но учиться там негде было. Дети подрастали, надо было в свое село возвращаться. Отец говорит: «Мать, надо уезжать отсюда. Сейчас пока в селе поживем, а потом в город уедем, детей учить». — «Как скажешь». Вернулись мы, дом нам отдали. А у мамы вся родня — церковники, молились всегда. Церкви все были закрыты, была одна, но сказали — «обновленческая», не ходили они туда. А мы чего знаем? Но здесь мы соединились с Титовым Василием Дмитриевичем, потом стали все собираться, и мама стала туда ходить. Они нам ничего не говорили, днем и ночью служили, а у Тарасова собирались по сто с лишним человек. Дышать было нечем, приходилось даже вскрывать доски в потолке, окно-то не откроешь.

На молитву собирались в разных домах, в основном это были дома маминых родственников, они первыми стали молиться. На молитву собирались тайно, шли огородами, через село мало кто шел. Собирались затемно и уходили, когда темно было. Окна закрывали одеялами, а также следили, чтоб чужой кто не зашел. Мама и нас, детишек пятерых, водила, мы тоже молились. А отец встанет и маме так: «Что я вижу? Чему ты их, мать, учишь?» И вот однажды случился пожар в его мастерской, и у него обгорели руки. Тогда-то он и осознал, что был не прав. Еще он ругал мать за то, что я бросила школу, а после этого он повредил глаз. Три раза он ругал мать, и три наказания у него случились. Тогда он матери и сказал: «Меня Бог наказал». После этого он ее больше не ругал, стал тоже молиться, хотя и работал в совхозе.

Нам запрещали сажать огород, говорили, что дом ваш, а земля нет. Когда же мы вернулись с «Красного колоса», нам разрешили сажать, но «братья» сказали маме, что не надо ничего делать на огороде,

так как будет «конец света». Я маме говорю: «Давай посадим, раз нам разрешили. Даже если конец света будет». Но мама говорит: «Я не знаю. “Братья” не разрешают». Я тогда несовершеннолетняя была, говорю: «Может, нам не все слушать, что “братья” говорят?» Отец молчал, он в нашем разговоре участия не принимал. Все-таки посадили мы огород и сажали до ссылки, до самой войны.

Я крестик носила, даже когда в школу ходила. Но вот пионерский галстук на меня повязали, я пришла домой, а мамина сестра его сняла — и в печку. Я ей говорю, что меня в школе будут ругать, а она: «Ты Боженьку не боишься, а боишься, что ругать будут». Я промолчала. Потом нас в школе как будто презирали, смотрели на нас как сквозь пальцы, пальцем показывая. Не разрешали вступать в кружки, нас так и называли — «кулаки». Верующие девочки были младше и старше меня, но в моем классе я была одна. С детства презирали и кричали: «кулаки», «кулаки», «кулаки». Потом сказали нам, что в школу ходить нельзя — «грех», устрашили нас «концом света». Из-за этого я бросила школу, хотя мне так жалко было, я уже в седьмом классе была. Это еще до Финской войны было, в тридцать восьмом.

А уже в тридцать восьмом году, помню, забирали наших верующих. У кого-то дети оставались, их верующие по пять-семь человек группировали , и старики их принимали — надо же как-то детей сохранять. А я подростком была, вот и ходила к старикам, помогала что-то в огороде делать, чем-то топить — надо же им помогать. А тут стали больше и больше забирать наших, старших забрали, а нас еще не брали. И мы помогали, ведь они плохо жили, эти бабушки старенькие. Мне мама что-нибудь кушать даст, я им несу. Меня бабушки просили, они же неграмотные были: «Почитай, милая. Тебе Бог здоровьечка принесет». Прочитаю им «Матерь Божью», «Святителю». Девчонки играют, а я читаю, не могу отказать...

Из воспоминаний Анны Чесноковой

После тридцать восьмого года стали забирать и наших женщин. Маму-то еще в тридцать третьем забрали, посадили на лошадь и повезли в Лебедянск. Но, не доезжая Хмелевки, возчик ее заснул, а мама с телеги спрыгнула и по ржаному полю, прячась, ушла в лес. Там она

Помню, у Тарасовых и Левшиных в Студенках.

заблудилась и два дня не могла выйти, ничего не ела. Господь ее направил на большак, там она сориентировалась и ночью пришла к племяннику. Родители его были раскулачены, а он сам записался в колхоз, ему дом и вернули. Мама в том дому скрывалась, они на работе, а она голодная сидела, но считала, что страдает за Христа, и нас к этому приучала.

После этого ее еще четыре раза брали, но потом отпускали. А летом сорок первого мама как-то вечером пошла к няне Марии Федоровне. Посидели они вместе, вдруг в дверь стучат. Многих в тот день взяли, даже няню, беременную на седьмом месяце. Когда маму вели мимо дома нашего, ей даже не разрешили зайти проститься с нами, детьми, не дали собраться, у нее ни паспорта, ничего не было. Я в тюрьму пошла, передачу ей передала. Шла побиралась, кусочков наберешь и в Данков. Там охранники были из верующей семьи, они маму привели как-то, и пустили меня к ней на свиданку. Как увидела я ее, прямо в голос закричала: «Мама, я умру! Мама, я умру!» А она мне: «Ты такая хорошая стала. Как ты умрешь». Я со слезами ей: «Мне ребятишек жалко, Ивана с Алексеем. Лягу спать, задремлю, а они передо мной стоят и плачут: “Няня, мы есть хочем. Дай покушать”. Я плачу, ничем накормить их не могу». Она меня стала успокаивать: «Ничего, ничего...»

В деревне одни старушки да молодежь зеленая осталась, взрослых мужчин не было ни одного. Старух мы на носилках таскали, а были еще сами такие слабые. После обыска все книги у нас взяли, все псалмы, не по чему стало молиться нам. Читали лишь покаяние и акафист намного реже. Наш брат двоюродный Дмитрий успел схорониться и домой только ночью приходил. Он начитанный был, с понятием, говорил мне: «Аннушка, возьмут тебя, тебе придется работать. Ты такая видная. Тебе придется выдержать этот крест, и Бог знает какой». Как придет братишка ночью домой, так меня на следующий день и брали. Поводят-поводят по улицам до сельсовета, потом отпустят. В мае сорок первого года на пятый раз и меня взяли, вместе с братом малым Николаем. А в сорок третьем году взяли молодых Козиных, когда они пробирались на молитву ползком по меже в картошке. Всех взяли, остались дети и старухи. Когда мы вернулись из лагеря, они рассказывали, как плохо им было... И что без нас село стало пустым. Нас сначала пригнали в тюрьму в Данкове, и там, когда началась война, я встретилась с мамой и няней, но посидела с ними только неделю. Потом ее на суд взяли, а из суда сразу в смертную камеру посадили. Позднее осудили к смерти и Александру Ушакову, она в тюрьме родила еще мальчика, и его забрали старшие дочери, он выжил.

В Данкове в карцере сидели бабки, сидели как спекулянты, за растрату, они сети вязали. Бабки утром вставали, молились, читали и не работали, в камере сидели. Нас, девушек молодых лет двадцати четырех, пятеро было308. Подозвала меня Пригарина Александра, боевая такая, и запретила нам работать, предупредив: «Если хоть что-то в руки возьмете, спасения не будет». Она рассказала, что мать Степана309 передала, что хоть в тюрьме и невозможно было с кем-то увидеться, но ей удалось с Дмитрием Чесноковым встретиться, и он сказал ей: «Кто в руки хоть челнок310 возьмет, тот не спасется». С кухни придет кто-то и зовет: «Ну, монашка, пойдем. Помоги картошку почистить, капусту порезать». Если монашка главная укажет, кому идти, мы идем, а если не укажет, то уж не пойдем. Боялись...

А в сороковом году, еще перед моим арестом, взяли Ивана, родственника нашего, жену его Марию Семеновну и Александра Лупенско-го, он холостой был. В тюрьме ведь работали некоторые из Данкова, там много верующих семей было. Так они в тюрьме специально изображали жестокое обращение с нами. Как схватит кто-то из этих надзирателей меня за косу и кричит: «Иди полы мыть». И приведет меня к их камере. Я полы тру-тру, а они расспрашивают, как дела у нас и кто там сидит. Я расскажу все, надзиратель меня обратно уводит. Да разве бы я пошла полы мыть так просто?

В тюрьме мы на коленях молились, читали мы не про себя, а вслух. А я ростом-то дылда большая, самая рослая была, охранникам в волчок и видно, что я читаю. Меня и наказывали за это чаще других. Но всякий день и утром, и вечером, и в праздники мы молились в камере, читали кто что знал. А в карцере холодно было, намучились мы. А как глиной промазали и печь поставили — задохнуться можно, пар идет. Там пятнадцать человек было, друг на дружке сидели, на одно лежачее место пять человек. В карцере мы до лета просидели. А летом нас в одну камеру посадили и судили. Сначала приговорили к двум годам и отправили в колонию Раненбург. Там мы отказались от рабо-

22

23

24

ты, и нас отправили в Оренбург, в августе опять судили. Дали всем разные сроки: от четырех до десяти лет. Мне дали пять25 и отправили через Рязань в Актюбинск26.

* * *

Когда вышла я на волю, тут еще страшнее стало. Всех наших на ссылку погнали, в селе негде стало жить. Пришлось мне сначала у знакомой, Надежды Андреевны, жить. А когда пришла я домой, моего гонителя сразу предупредили, что я появилась. Он как взял меня за руку и не отпускал: «Простишь меня или нет?» А я ему: «Не только прощу, а молюсь Богу за тебя день и ночь. Вы довели нас совсем: еду у нас отбирали, мы на ходу падали от голода. А сейчас, слава Богу, я выгляжу как человек». Брат мой Николай рассказывал потом, как сослали их без одежды, как ходили они километров за двадцать босиком и побирались. Так что арест для меня благом стал, я бы здесь с голоду померла. И гонитель мой как встретит меня, так всякий раз и спрашивал: «Простила ли ты меня, Анна Федоровна?»

Из воспоминаний Николая Жданова11

Мать забрали в первый день войны и расстреляли. Мать расстреляли за что? В колхоз не пошла, а соседка была «задушевная» ее подруга, жила через три дома от нас. Мать, может, когда и что не так сказала ей, и та пошла и заложила... Соседка «задушевная» рассказала и о сбежавшем с фронта Жданове Трофиме. Он прятался в другом доме, пришли и застрелили его.

Остались мы с крестной бабушкой. До 1942 года отец мой, Жданов Григорий Иванович, прятался дома, специально для этого был сделан ящик. Стены широкие, видел, когда проходили мимо, и прятался в подоконнике. Вечером седьмого апреля сорок второго года пришли «по заказу», уже знали, где отец находился. Пришли, 311

25

26

прямо не спрашивая, выдернули подоконник, вытащили и давай, конечно, издеваться над ним. Били на наших глазах. Мы на печи сидели, я и младший братик, старший не помню где был. Младший сидел на корточках, а я на нем лежу и реву. И натура моя такая, хотел ведь кирпич выломать и кирпичом в них. Но... не хватило смелости. А мысль-то была. И его то с одной стороны ударят — упадет, поднимется, — то с другой стороны. Потом отца на улицу вывели, пистолет наставляли.

Побольше года мы с крестной пожили, потом в сорок четвертом утром на Казанскую приехал участковый и зачитал крестной постановление о высылке — двадцать четыре часа на сборы. А какие двадцать четыре, когда прямо тут же забрали, два часа не собирались. Крестная: «Что брать?» — «Что есть берите». А что там брать? Нечего. Крестная: «Картошки можно накопать?» — «Копайте». Крестная пошла, давай подкапывать картошку, жалко ведь оставлять. Да и кому оставлять, если всех увозят? Соседка приходит: «Ты что делаешь? Давай дергай быстрее». Два мешка надергали, «гороха» правда, повезли с собой — этим потом и спаслись. Привели нас к сельсовету, собрали прямо на площадке, на улице, а в ночь нас увезли в Лебедянь.

Из Лебедяни везли в телячьих, совсем голых вагонах, весь эшелон был забит народом. А по дороге ведь бомбили поезда, но наш состав не тронули. В дороге давали сухой паек: рыбу горбушу или хлеб. Крестная была старостой вагона, вот она пойдет получит на всех и по пайкам делит. И где поезд остановится на станциях, она побежит, наломает веток где-нибудь, разведет костер и варит картошку. Успеет сварить, не успеет, гудок загудит, мы все в вагон, она чугун забирает и несет — и полусырую ели. Двадцать один день везли нас, кого-то в Тюмени отцепили, кого-то в Омске, потом нас до Новосибирска довезли. В Новосибирске отцепили состав, погнали всех в баню, потом отвезли в Томск, а из Томска уже пароходом до села Подгорное.

Здесь пересадили на баржу и отвезли до Усть-Бахтяра, там по колхозам нас распределяли работниками. Им нужны работники, приехали покупать нас. У моей крестной было четверо, трое нас и двоюродная сестра с нами ехала, ее мать вместе с отцом нашим забрали, и она вместе с нами воспитывалась. У Анны Клепиковой из Куй-мани восемь ребятишек и у Александры Клепиковой четверо было. Привезли нас, значит, в Гореловку, от Усть-Бахтяра двадцать километров, дали по землянке на две семьи. Нам дали типа землянки низенький такой деревянный домик, весь врос в землю, и вот там мы жили: нас двенадцать ребятишек и двое взрослых, бабушка третья. Вскоре одна девочка у Анны померла, с голоду конечно. Осталось нас одиннадцать. Какие с нас работники, от одиннадцати и ниже?!

В Гореловке был колхоз «Ударник», но наши в колхоз не ходили. Сначала ходила побираться бабушка, потом и мы пошли. Тут осень, картошка подошла. Взрослые пошли зарабатывать, мы помогали подрывать картошку. Два ведра нам давали. Зиму сорок пятого перезимовали, и нас перевели в дом, где было еще две семьи, еще плотнее стало, еще больше народу было. В ссылке мы собирались и молились, но по-прежнему ходили молиться только ночью, днем не разрешалось. В избе закрывали одеялами окна, читали на память, пели, голоса хорошие были. Мы детьми воспринимали нашу жизнь как должное, не роптали. Деревня была длинная, народу собиралось в то время человек по сорок, на похороны собирались все, коллективы большие, там не гоняли, И никто не ходил работать в колхозе. Местные обзывали нас и «богомолы», и «резаные», рязанские значит.

Еще одну зиму перезимовали, потом в ссылку собрались. Сначала ребятишек собрали в детские дома от матерей. Вот мы сироты были, нас не взяли, а кто с матерями был, одного возьмут, одного ей оставят — такое разделение было. В детский дом забрали, немного погодя старушек в инвалидный дом забирают. Остались мы с одной крестной. А в сорок шестом — это уже третья ссылка — отправили в Ер-шовку. Жданова Анна Ивановна собралась опять переезжать в землянку, но мы уже подросли, с братом Иваном ходили побирались, человек восемь нас собиралось. Побираться ходили по три-четыре человека, часть проходила по одной стороне деревни, часть — по другой. В сентябре роса холодная, а мы босиком. Староверы попервости подавали, а потом нас много развелось, подавать стали реже, но не обижали, оставляли ночевать. По весне мы ходили собирать колбу, траву такую, очищали ее и этой колбой питались.

Однажды зимой мы с братом набрали кустов, ребятишек много было, собрались ночевать в одном месте. И кучей все идем, человек, наверное, восемь. Погода была снежная, снегу много было, лоток нам дали, мы на нем везли все. До одной деревни дошли, брат говорит: «Обернись, зайди на двор, может хлебушка дадут». Я забежал. И тут лошадь на меня — это с леспромхоза шел обоз. Спереди кучер был, а по четыре подводы бесхозные были. Я глупый был, на ходу заскочил на подводу, догнал ребят и бросил брату-то хлебушка, а сам дальше поехал. Ребят вроде там много, друг другу помогали, а тут брат отстал. Они его сначала везли, везли и бросили. Он один остался. Я домой прихожу, крестная спрашивает: «Где Иван?» Я говорю: «Идет. Там их много идет». — «Что ж ты бросил его одного, иди встреть». Я собрался, отдохнул и пошел встречать. Встретил, он километра с полтора, может быть, не дошел, уставший. Пришли, он говорит: «Теперь мы не пропадем. Хватит». Мы хлеба привезли две сумки большие. Супчик сварили, поели, легли с ним на печь и заснули. И вдруг в двенадцать часов ему плохо...

Потом мы нанимались рубить дрова по два-три кубометра — распилить, наколоть и сложить, — но в праздничные дни мы не работали. Сколько мы пережили, сколько же нам досталось! Мы-то жили в избушке, а некоторые за деревней в логу, в землянке летом и до глубокой осени. Утварь была та, что захватили из дома. Помню, брат поймал зайца и за зайца выменял алюминиевую ложку, она после долго была у нас, уж истерлась вся. Тайком стали возвращать наших стариков, разыскали и вернули всех. Украдкой воровали, потом пешком шли. В сорок восьмом году привели бабушку, чуть живая была, до того худая. она пешком прошла триста километров. В пятьдесят втором украдкой возвращались дети из детских домов, все прибежали украдкой, кто выжил.

Впервые мы пошли работать в пятьдесят третьем году312, а до этого — абы как. Я пошел работать погонщиком, а весной пятьдесят пятого пошел плотничать. А в пятьдесят четвертом году мы взяли землю, чтобы обрабатывать, раскопали целину. В пятьдесят шестом я уже подрос, построил свой домик. В пятьдесят седьмом году организовалась строительная организация, я там плотником работал. В армию меня не забирали, а младший брат был в армии. В шестьдесят четвертом году у меня уже семья была: старшему сыну четыре года и младшему, Кольке, четыре месяца. Я приехал в отпуск, а колдунья та, подруга «задушевная», еще жива была. Она осталась уже совсем одна: двое сыновей ее сгорели, первая дочь угорела, а другая умерла от инфаркта. Идет она мне навстречу и спрашивает: «Ну, как вы там?» — «Нормально».

Из воспоминаний Ивана Чеснокова

В сорок первом брать стали всех подряд. Тетку мою, Марию Ивановну, арестовали, потом я узнал, что ее расстреляли 5 ноября 1941 года в подвале Ряжского НКВД, когда немцы подходили... И остались мы совсем без присмотра. Отец изредка наведывался, но его уже усиленно искали. Однажды приехали ночью трое и стали искать везде. Один вывел меня во двор, грозил пистолетом: «Говори, где отец? А то здесь и закопаю. И никто не узнает». Вспоминаю сейчас, что тогда почувствовал: будто ноги у меня отнялись, оцепенел просто. Ткнул он меня пистолетом в зубы, даже сейчас щербина осталась между двумя передними зубами. Но ничего не добились они от меня, уехали. А мы как молились при родителях, так и продолжали молиться.

С началом войны началось самое страшное — стали забирать у всех все выращенное. Летом еще проще было, можно хоть подработать, копать огород за еду. Тогда же к нам снова приехали, узнав за это время, что у кого-то была такая же «хоронюшка» в печке, как у нас. Но все наши знали уже, что это место известно и прятаться там бесполезно. Всю печь они разворотили, нашли «хоронюшку», а там лишь кепка отца. Как приходили они, всякий раз хоть по пинку, но обязательно нам доставалось. После их ухода пришлось мне самому печь складывать, я уж к тому времени знал, как дымоход и все остальное складывать. Так что восстановил все как было. В первую же ночь мы с братом угорели, видимо, печь еще не просохла. Я первый очнулся, и, когда понял, что угорел, первая мысль была: «Что с братом?» Вспомнил сразу, что от угара первым делом надо хрен понюхать и сжечь кусок овчины. Все сделал как надо, голова перестала болеть. И брат не угорел.

К нам приближалась война. Страшно было. С Украины начали скот гнать, бросали его везде. Представляете, по полям ходили, и можно было лошадей поймать, впрячь для работы. Потом появились дезертиры, хотя с ними не церемонились, ловили и сразу расстреливали. Первым у нас дезертировал председатель колхоза, коммунист, его поймали и расстреляли. Нашего соседа, тракториста, тоже поймали, дали десять лет и в лагерь отправили. Жена его совсем больная осталась и вскоре померла. Таких трагедий много было. Верующие ведь открыто говорили: «Мы не будем воевать»313. А у дезертиров в душе одно было: «Лишь бы не попасть на фронт». Они стали ходить к нам молиться, хотя и среди них были действительно верующие. Знал я таких: один признался мне, что к верующим примкнул, чтоб облегчить свою жизнь и избежать войны. А другой на Воркуте рассказал мне, как он спасался от войны, ему тяжело досталось, пришлось все-таки шестнадцать лет просидеть в лагере, но на войну он не попал.

Маму увезли в лагерь на Дальний Восток, на станцию Среднебелая Амурской области. Пробыла она там три года, в сорок третьем срок кончился. Дали выезд до Новосибирска, а оттуда с большими трудами до Ряжска. Под Пасху, на Страстной неделе, смотрю, идет мама. Она была страшно измучена, вся завшивела в дороге, так исхудала! Отмыли ее, накормили. Сколько радости было! Отец хоть и скрывался, но встреча их произошла. Прошло три месяца. Летом был какой-то церковный праздник, и к нам в общину, как мы потом узнали, внедрилась подпольщица-предательница.

Месяцев шесть ходила эта женщина на молитву по домам, была и в том доме, где отец мой прятался и Арзамасов Михаил Борисович. Так эта предательница проследила, куда пошел отец, и следом пошла, увидела, в какой дом он вошел, и привела милицию. Отец прятался в надежном месте, но они пригрозили в дом этот гранату кинуть, он и сдался. К утру в село грузовая машина прибыла, ее окружила толпа колхозников, а отец с Михаилом лежали в кузове связанные. И колхозники кричали: «А, сектанты!» Кто клок волос у отца вырвет, кто клок из бороды. Увезли их в Рязань. Тогда же, в сорок третьем, нанесли последний удар по нашей общине. Сначала арестовали всех активных членов, а в сорок четвертом выселили в Тюмень и Томскую область всех, кто не был в колхозе, даже кого просто подозревали, что молится с нами, — всех. А кто сразу после войны освобождался, их снова сажали. Многие тогда отпали от нашей веры, слишком непосильной ноша оказалась.

А до этого меня тоже арестовывали, пятнадцать лет мне было тогда, но мне удалось сбежать из сельсовета, потом старался на глаза не попадаться. Но в один прекрасный день, в октябре сорок третьего, пришли за мной председатель колхоза, председатель сельсовета и еще какой-то мордобой из другого села. Так специально делали, у него не было ни родных, ни знакомых в нашем селе, он подбирал себе команду, и они делали что хотели. Сначала печь сломали, затем меня на глазах у брата сильно избили, потом связали руки, принесли цепь, на которой быка водят, привязали к ней и повели по селу. По дороге зашли в какой-то дом, самогон сами пили, а меня к кровати привязали, на колени поставив. Хозяйка в доме, дети ее, и никто из них и слезинки не проронил. Потом привели в сельсовет, приехала милиция и отвезла меня в Трубетчино, в КПЗ30.

Посадили меня в камеру, в ней уже по два-три месяца сидели люди: обросшие, грязные, вшивые. А у меня весь бок синий, рука опухшая — все болит. На второй день вызвал меня начальник Глазунов, он в белой бурке ходил, веселый такой. Взял он веник, вытащил из него самый большой прут, взял половой тряпкой меня за нос — и давай этой хворостиной сечь по голове. Кровь, слезы из глаз, нос распухший! Отмолотил он меня и отпустил в камеру. Пришел я, а в камере никакого сочувствия — там все такие же избитые.

А во двор КПЗ каждый день привозили расстрелянных дезертиров, и из нашей камеры человек по семь-десять брали и заставляли могилы копать. Просидел я в камере дней десять, потом посадили в «воронок» и отвезли во внутреннюю тюрьму Рязани, а там прожарили все вещи мои в вошебойке. Там тихо было. Провели меня в камеру, а там три койки, два человека сидят, в углу параша стоит. Ночью я спал как убитый — вши не кусали. Прошло два дня: в десять часов вечера отбой, в шесть утра подъем. На третий день в десять вечера вызвали меня, привели к следователю, он стал задавать вопросы: «Как относишься к армии? Какой веры?» А ведь грех защищать нам ту власть, которая надругалась над людьми и над верой.

Следствие продолжалось десять месяцев, вызывали иногда меня как свидетеля. Ночью вызвали меня как-то, вошел к следователю, а у него сидят отец с матерью. Очная ставка. Поздоровались, мать сунула мне гостинец-сухарь. Минут двадцать разговаривал с ними. Бочков Дмитрий Дмитриевич, старший следователь, дал нам возможность на очной ставке повидаться. Он вел все дела верующих. На меня он смотрел как на забитого и недоразвитого подростка. Потом следствие закончилось, и я подписал постановление об окончании следствия31. В августе приговорили меня за антисоветскую агитацию и дезертирст- 314 315 во к пяти годам лишения свободы316 и из внутренней тюрьмы перевели в общую тюрьму317...

Из воспоминаний Павла

В сорок первом году вместе со всеми нашу тетку Марию арестовали за антисоветскую пропаганду. Брат Иван говорил мне: «Павел, ведь тетка у нас была такая трусиха. Она боялась всегда. Какую пропаганду она могла вести против советской власти? “Молитесь Богу”, — говорила она, и больше ничего. Наверно, к стенке ее поставили»318. С того времени мы с Иваном стали у тетушки жить, а в нашем доме жили другие. А где-то в сорок втором году смотрим — мать наша идет через огород. Освободили ее с Дальнего Востока. Она долго ехала на попутных товарняках, добираясь до дома, и ноги у нее все в чирьях были. Болела много, прикладывала разные пластыри.

Потом мать решила на старое место вернуться. Вымыла, вычистила там все, мы и перебрались. А в сорок третьем году отца все-таки поймали и арестовали, тогда с ним много верующих наших арестовали, и мать с ними. Но некоторые успели спрятаться и остались на воле. Их разыскивали. Нашу невестку Прасковью тоже искали, приезжала за ней милиция, заходила к нам в дом, искала. Увидят меня: «А-а, вот это Федора Ивановича выродок». И один из них одной рукой поднимет меня за подбородок, а сам-то до потолка ростом, и бросит об пол. Было такое дело не раз.

Остались мы с братом Иваном одни. Как-то пошел я за молоком, иду оттуда, смотрю — Ивана ведут на цепи, руки связаны, локоть с локтем. К председателю колхоза ведут, до этого Иван несколько раз сбегал из сельсовета — его арестуют, а он убежит. Они все дожидались, когда он повзрослеет, чтобы посадить его за отказ от службы в армии. Ему еще не было 18 лет. А в последний раз они брата на цепи держали, привязали его к деревянной койке, нашли какую-то трубку и привязали, с этой трубкой его и отвезли. Ивана увезли, а я остался. Пришел домой, вижу, все из избы взяли, даже одеяло тетки-монашки, что на печи лежало, все в заплатках было, и его забрали — колхозных лошадей укрывать.

Мы с Петькой, двоюродным братом, за соломой сходили, принесли по вязанке, какую-то крупу я в доме нашел, мы с ним поели и заночевали. А назавтра пришел Митяга и выгнал нас из дома. Прибежал я к тетке, Марии Андреевне, а там пятеро детей, я — шестой. Так мы и жили, пока нас не выслали. Брат Миша постарше меня был на год-полтора, он нас все время водил на поле: то за чесноком, то за «бутылками», стеблями подсолнечника. Топить нечем, коровы пройдут, собираешь навоз, чтобы его посушить и топить. Собирали сухую полынь стоячую, траву руками в охапки собирали, чтобы топить. Как-то охапки связали и сели на пригорке отдохнуть. А неподалеку колхозные ребята на лошадях работали. Они нас окружили и давай хлестать и лупить кнутами. Мише больше всех доставалось (его потом в Томск сослали, когда всех на ссылку вывезли).

Один раз пошли мы за соломой, по вязанке связали, топиться-то надо было чем-то. А колхозник один увидел и гонялся за нами, гонялся и все-таки поймал. Отнял все у нас и в амбар колхозный закрыл (а ведь как весна начиналась, они эту солому прошлогоднюю целыми стогами сжигали). Потом все-таки отпустил. Миша водил нас и собирать гнилую картошку по полям. Домой принесем ее, а бабка нам лепешки из нее делала, а чтобы не приставала лепешка к сковороде, капустный лист клала или солидолом мазала. Наедимся мы этих лепешек, пока горячие они, а как остынут, то сразу же заклекнут. Но все равно мы их брали с собой, ведь на целый день уходили...

Ходили мы с Мишей и побираться, просить милостыню по селам. Тогда и Федор Федорович с нами ходил, помогал нам. Родители нам все время внушали: «Молитесь, только молитесь. От этого лукавого мира нам нечего ожидать хорошего. Весь мир развращенный до того, что от него ничего хорошего ожидать нельзя. Мы на этом свете живем, лишь бы душу свою спасти, больше нам ничего не надо». Наши верующие говорили: «Надо отойти от мирского. И надеяться лишь на Бога и ждать милости от Него». Они никогда не цеплялись ни за богатство, ни за наживу и не пощадили ни детей своих, ни дома своего, ведь все оставили...

Зимой сорок третьего года бабке тяжело было кормить нас. Она брала нас с собой, шла по селу, и кто-нибудь картошки давал ей. Варила она ее в чугунке, толкла, доливала молока — и мы хлебали. А очистки картофельные мы толкли в ступе с Иваном, сыном Марии Огнянки, он на год моложе меня был. Ступа дубовая, толкач тоже дубовый, тяжелый: и вот мы вдвоем беремся за него, очистки набросаем туда и толчем-толчем. А там после оставались голышки светлые, как кремень твердые. Возьмем их в рот, есть-то охота, а во рту ох как горько... А бабка лебеду соберет, очистки эти картофельные через сито протрет и смешает, потом добавит, может, горсть муки ржаной, заквасит эту смесь — и в печь. И это «хлеб» был, ведь надо же было чем-то питаться. Один раз, зимой сорок четвертого года, очень голодали мы, а к нам приехали официальные власти. А у нас на печи горшки и хлеб лежит, две коврижки хлеба. А они увидели: «А-а, “сектанты”! Они еще хлеб едят!» Схватили эти коврижки — и лошадям. А лошади разве такую «козюку» будут есть, она же с лебедой, с очистками картофельными. И вот бросили они лепешки наши лошадям, а те есть их не стали. Тогда затоптали их...

Кое-как зиму мы прожили. Как-то весной бегал я по улице — смотрю, едут они, власти наши. Подхватили меня и привезли в школу. А мне интересно! За парту посадили, задали по букварю читать. Я сразу начал бегло читать. «А-а, он в школу не ходил, а уже читает». Домой пришел после этого, рассказал бабке, а она заругалась. На следующий день разве пойдешь после этого в школу? Ну, и все... А летом сорок четвертого смотрим — один солдат на улице стоит, один во дворе: «Бабушка, собирайся. Все»35. Она: «Ох-ох, дайте, пожалуйста, картошки с собой взять». Иконы кое-какие собрала и вещи наши на лошади до сельсовета довезла. А мы — пешком. Потом на машину нас погрузили и повезли всю семью на станцию Лев Толстой. Дождик пошел, поместили в какой-то сарай с другими верующими. Бабка из него выбралась как-то, кормить ведь надо нас. Морковки где-то купила, каждому по одной досталось, такие маленькие.

Потом состав подошел большой. Погрузили всех наших верующих в несколько вагонов. Солдаты за нами присматривали, чтоб мы не разбежались. На остановках надо дров найти, что-то сварить, да и в уборную сбегать — в вагонах-то ничего не было. Мишины из Куй- 319 мани, Иван солдатом был, воевал, у него был перебит позвоночник, второй брат его тоже больной был — вот они и прорубили дырку в углу вагона, огородили, надо же как-то ходить <в туалет>. Везли нас в жару, дышать нечем. Мы, ребятишки, высунем головы в окошко, чтобы подышать. Или к дверям подойдешь, там двери двухстворчатые: один подышит, второй подышит. Потом и окошко заколотили, чтобы мы не выпали, остались лишь дырки маленькие. Ни пить, ни есть не давали.

А на какой-то станции пришли и сказали: «Сейчас будет вам еда, идите». Кормили вперед маленьких детей, но еды не хватало, некоторые захватили много, а кому-то ничего не досталось. Сколько там давали, может, ведро на вагон... Так мы и ехали. Один раз селедку дали, потом поехали, а воды нет, а с селедки-то как пить хочется. В какой-то луже набрали воды, напились — и начались поносы. Дизентерия... Часто загонят вагон в тупик, стоим-стоим. Нужные составы пропускали, а нас только потом. Были вопросы к властям — куда везут детей под конвоем? Никто не знал, куда везут, может, расстреливать везут. А по дороге, возле Ряжска Рязанской области, чуть под бомбежку не попали. Смотрим, один состав уже догорает, дымится, его только разбомбили. Наши верующие с сокрушением говорили: «Могли и мы попасть».

Потом привезли нас в Омск, на пристань, где пароходы ходят. На полу лежим, голодные. Бабка Мария Андреевна, жена Петра, отцова брата, с нами, как наседка с цыплятами, своих у нее пять внучат и я шестой. В Омске долго валялись, потом погрузили нас на пароход. В дороге сырую рыбу давали, а как ее сваришь. В кипяток ее положили, она полежала, стали ею кормить, а с нее — опять понос. В село Самара привезли, это возле Ханты-Мансийска, поместили в школу. Там всех расформировали, часть молодых оставили, часть стали растаскивать. Один кричит: «Это моя родня!» Туда-сюда, не разобраться, расшвыривают, как скотину, — этих туда, а этих сюда. Сортировали, кто покрепче, тех в Луговом оставили для работы. Мы все за бабушку вцепились, чтобы нас не разбросали.

И вот нас, нерабочих, самых старых с детьми, погрузили на баржу, подцепили катер маленький и повезли нас от села Самара за сто двадцать километров в поселок Кедровый на Оби. Меня тащили на руках, я корью заболел. Да и все ребятишки заболели, кто корью, кто дизентерией, — все ослабленные были. Привезли туда, бросили прямо на пол в двух бараках. Так и валялись мы без сил. Бабка на работу ходить не могла, куда она нас одних бросит? Иван Васильевич, пятнадцатый год ему пошел, стал работать в колхозе, на лошади возил. Его там, может, и кормили, а мы голодные были. И выжили только благодаря старику Матвею с Даньково. Он, калека, на двух палках ходил, милостыню просил. Просил и молился, а поселок там маленький, обойдет он его раз и второй раз идет просить. Старик душевный был, бывало, заплачет, когда молится: «Душа моя, душа моя грешная, что не плачешь ты?» Если бы не он, в живых никто не остался бы.

Потом в апреле сорок пятого приезжают из Кедрового. Там детдом был, в основном дети, эвакуированные из Ленинграда. Может, указание с района или с области было — отправить туда детей, а то они пачками умирали. Забрали нас всех, привезли, содрали все старье и одели в детдомовское. А с нас сразу кресты сорвали... А в детдоме голова просто закружилась — облепили нас, встретили как дикарей каких-то. Один за ухо ущипнет, повернешься, а он за другое; повернулся туда, а тебе под задницу пинка влепят. Воспитательница только кричит: «Не трогайте их, не трогайте!» Как будто мы с луны свалились... В детдоме были и малыши, и старшие по шестнадцать-восемнадцать лет, совсем взрослые. И все уже знали, что мы верующие. Вечером мы по привычке встали на колени и стали на сон грядущий Богу молиться. А ребята один на одного залезли, накрылись простынями и стали вытанцовывать перед нами. Один вечер, другой... Ну, мы подумали-подумали и решили, что будем молиться незаметно. Накрылся одеялом, руку согнул, чтобы не видели, что молишься, и читаешь наизусть молитвы.

А к верующим там отношение было хуже, чем к изменникам родины. В детдоме лежали на столе, где мы выполняли уроки, журналы «Безбожник». Там нарисованы были попы с большими пузами и крестами. Как попали мы туда, нас постоянно тюкали: «Вот, эти — их выродки». Так к нам обращались и взрослые, и дети, ненавидели попов и также их детей. Потом мы немножко успокоились... Начались уроки, стали нам давать читать. Я хорошо, бегло читал, мне тринадцатый год уже шел, посадили меня сразу в третий класс. В этом классе со мной было несколько из наших: Иван, сын тетки Агафьи, Мишка и Сережка, однофамильцы наши, а по-дворовому Крысины — они раньше учились в школе в Куймани, один во втором, другой в четвертом классе, здесь их записали в третий. Я же в школе не учился, делал много ошибок в правописании, то букву пропущу, то с акцентом местным напишу слово — не получалось у меня грамотно.

В сорок пятом году пришел пароход, и всех ленинградцев отправили домой. Хотели было и нас взять, но потом решили оставить, а привезли сюда ребят из других детдомов, с Волги и Камы. И тут началось... При ленинградцах нас очень хорошо кормили, а тут мы сразу голод почувствовали. Начали посылать нас на заготовку дров для пароходов и для отопления детдома. А я худой, ноги тонкие — сил нет... Обычно «балан» завалишь, пробежишь несколько шагов, отдохнешь, потом рывком поставишь, пробежишь опять. И так — по сто-двести раз, пока дотащишь «балан» из леса в детдом. Сами пилили, сами валили, сами обрубали сучья. Для парохода распиливали «балан» по семьдесят сантиметров, потом кололи и складывали в поленницу.

Посылали также дрова возить. Помню, лошадь Улита такая ленивая была. Нагрузишь ее, везет, а потом остановится — не хочется ей везти. Бьешь ее, бьешь, она пройдет тридцать метров и снова остановится. А холодно ведь, валенки маленькие, ноги мерзнут, рукавицы тоже тонкие. Не знаешь, что делать с ней. Еле-еле привезешь дрова эти, а назавтра — опять с ней ехать надо...

Потом заболел я какой-то страшной болезнью, желтухой, что ли. Повезли меня в Урманскую больницу. Только положили в кровать, а врач, злая такая тетка, закричала: «Вот, “богомолов” этих привезли. Не успели привезти, уже болеют. Да их надо было уничтожить!» Какой-то отвар хвойный давали мне, отпаивали. Потом снова увезли меня в Кедровый, не оставили в Урманском детдоме. А осенью собрали нас всех и повезли на баржонке в поселок Самара, в ФЗУ320 привезли. Медсестра посмотрела на меня, говорит: «Тебя, наверно, не возьмут в ФЗУ. Худой ты, не на что смотреть. Если директор не будет тебя брать, ты спроси: “А каким был Суворов?”» Она меня подготовила, а директор ФЗУ посмотрел на меня и сказал: «Ну, ладно, головастик, оставайся».

Из воспоминаний Анны Лаврентьевой31

Мы жили в селе Студеные Выселки, нас у матери было семь человек. Молились всей семьей с детства, в колхоз не пошли, считали «грех». Жили бедно-бедно, поэтому ничего не отобрали. В селе наставником нашим был Федор Фарафонов, родственник и первый наставник мамы. Его арестовали и расстреляли, после наставниками нашими стали Василий и Дмитрий Чесноковы, тоже наши родственники. У нас в селе каждый год кого-то забирали. В войну отца забрали, мобилизовали куда-то. В сорок четвертом году многих верующих забрали на ссылку, в селе почти никого не осталось, а в сорок пятом и остальных забрали. Не к кому стало ходить, и я уже никуда не ходила, не с кем стало молиться.

А 19 августа сорок пятого арестовали и меня. Когда пришли меня арестовывать, а я девчонка деревенская, маленькая и худенькая, так следователь удивился: «Неужели такую девчонку арестовывать?» Три дня не отправляли, думали, какую статью мне дать. Дали 58-10, часть вторая, и 58-11, как всем политическим. За то, что Богу молилась и в колхоз не пошла, сказала «грех». Забрали меня, как пташку поймали в клетку. Мама моя осталась одна и шесть человек детей, но через год, в сорок шестом, и ее арестовали и осудили. Четыре месяца сидела я в Липецкой тюрьме. В камере нас было четырнадцать человек, пятерых арестовали раньше, да нас прибыло девять321. Полковник Смоленский вел следствие нашей Марии322. Когда она пришла, он вытащил из шкафа папки эти и сказал: «Вот, Мария Петровна, придет время, когда будут составлять жития святых. Вот по этим делам». Она ему: «Хватит вам, кто их будет беречь?» — «Нет, все у нас хранится. Смольянинова Мария Петровна, вот так страдала за веру! Все тут будет описано». Также и вы сейчас это составляете? Ну, ладно. Потом тех, пятерых, осудили и отправили, а нас судили вместе. Меня осудили на десять лет лагерей и пять лет лишения прав и через три дня отправили в Усмань. Мы там просидели две недели, потом направили нас в Челябинск323. Какие страдания перенесли мы ради Христа, и — живые! Нам восемнадцать лет было, и мы с такой радостью шли пострадать за Христа! В Липецкой тюрьме спрашивали: «Сколько дали?» А мы: «Слава Богу, задом наперед, десять и пять». Мы радовались! Как мы шли девять человек по одному делу, так нас почти все десять лет не разъединяли. Мы так и шли. И судили нас, и рядили нас, и били, и колотили — все с нами делали... С такими молодыми! Ну, кто сейчас решится на такой подвиг, как мы решились? На смерть шли, не щадили себя...

Из воспоминаний Александры Самариной

Война началась, отца забрали в армию и брата. Отец говорит: «Я не пойду воевать за безбожников». Он для фронта негодный был, инвалид, а работать на трудовом отказался. Брата Ивана взяли, а он еще несовершеннолетний, сказал: «Не пойду!» Их обоих по пятьдесят восьмой осудили. Во время войны мы продолжали молиться, ничего не боялись. Уже были эвакуированы все заводы. А нам сказали, молитесь: в Липецке немцев не будет. Наши войска отступали, отступали, мы так и остались там, продолжали молиться, и посторонние не знали об этом. А ведь в сельской местности даже за отпевание и чтение молитв могли посадить и псалтырь забрать. Вот какая страшная жизнь была!

Мы знали, что в лагерь посадят, если ходить в храм. Сначала они были закрыты, а потом открылись, но мы знали, что это ловушка. Мы уверены были, что нас правильно ведут, что мы — в ИстинноПравославной Церкви, поэтому в храмы не ходили. Потом и я подросла, и за мной стали следить. Ушла я к «братьям» в Липецк, хотя мама не пускала, говорила: «Да подожди ты, еще успеешь». Война шла второй год, в сорок втором году это было. Там-то меня не знали, а дом наш знали, я приду домой потихонечку и уйду потихонечку, а все больше там. Для «братьев» был закон — если кто в мир ушел, никто не будет ни осуждать его, ни обсуждать. Но для всех это означало, что человек отошел от веры, его даже потом на порог не пускали. Так было с моей теткой, и я этого боялась.

Старшего “брата” мы почитали за святого и боялись его прогневать, потому что он мог наслать кару Божью. Потом “брата” Петра арестовали первым, и он согласился предавать за то, чтоб его отпустили. Это в войну было. Когда пришел назад, остановился у Савиной, потом жил в Панино, где Григорий был руководителем, потом у Татьяны Чумаковой. Отсидел он всего несколько месяцев и пришел зимой, в сорок четвертом году. А у Натальи из Воронежа видение было, она и возвестила, чтобы он, Власов Илья Васильевич, шел домой. А он не поверил и остался. И наутро его забрали, ведь война.

Остался Василий Дмитриевич Титов, жил в Студенках под Липецком: жил и у Татьяны, у которой было четверо детей, и у меня, и у дедушки Тимофея. Как-то Василий Дмитриевич вел беседу в Студенках, и нас вдруг всех, сто пятьдесят три человека, забрали сразу. И «братьев» около тридцати человек, их на машине отвезли отдельно. А нас, как стадо, утром рано погнали: подростки, женщины, старушки. Три дня нас держали, в Воронеж привезли, каждого допросили. Откуда приехал? Кто сказал о собрании? Допросили всех и отпустили.

А маму с ребятишками отправляли в ссылку в Енисейск, вагоны еще стояли на Чугуне324. Я хотела пойти туда, чтобы с мамой ехать, но Василий Дмитриевич сказал: «Нет. Пойдешь к Сергею Степановичу Денисову». Анастасия, жена Василия Дмитриевича, не знала, где он скрывался, а я знала, он в Яблоневой был. Когда мы с ней вернулись, вагоны со ссыльными уже отправили. Я плакать: «К маме поеду». А он сказал: «Пойдешь на послушание». Они решили послать меня, а я боялась, душа была неспокойна. Если я выйду из послушания, мне никто, даже родные не откроют дверь, как, например, тете моей не открывали двери, когда она вышла из послушания. Скажут только: «Александра в мир ушла, закройте дверь!» Все это меня и устрашало.

Это был такой закон у «братьев», никто даже не задумывался. Закроют дверь, куда я пойду, ведь я сама перед своей тетей дверь закрывала. «Братьев» мы считали за святых. Если батюшка на меня плохо скажет, у меня будет кара, мы боялись, что Боженька накажет, да и страх перед концом света был. И я осталась. Осталась, а здесь то один, то другой в тюрьме. И меня посылают, езжай к тому, его судят и отправляют в Усмань. Или в Воронеж, или в Бобров — это пересылочные тюрьмы. И я с передачами ему. Мне адрес дадут, фамилию, имя, отчество, год рождения, и я еду к нему. Мешок с продуктами с собой, так и ездила. Я не знала, кто приносит продукты, сухари, кто чего.

Билетов не было, ездила на подножках товарняков, на крыше, как придется. И только для того, чтобы передачку отвезти. А ведь это же не близко. У Прасковьи Калгановой останавливалась, а так на этой подножке всю дорогу едешь. В тамбур проводник не пускал, билеты давали только рабочим, а у нас ни пропуска, ни билета. Обратно возвращались товарняком, или на чем придется, или с санитарным составом, и тоже за подножку держишься. А сколько раз задерживали!.. «Куда едем?» — «К брату. Брата посадили»325. И говорила, в какой тюрьме брат. Проверяй, что у меня продукты в мешочке и больше ничего нет — ни денег, ничего. Видят они, колхозная, простая девчонка, и отпускали, не забирали. Так всю войну и проездила.

Кончилась война. Я просилась у Василия Дмитриевича: «Пустите меня! Я уеду в Енисейск». — «Как ты поедешь?» — «Доеду. Здесь ездила и туда доеду». Василий Степанович жил в Казани, я и попросилась туда поехать. Но ему надо было написать: «Приезжайте». Написали мне целую хартию писем, и я поехала к нему в Казань. На все воля Божья! Никогда у меня ничего не крали, да и красть нечего, одни мешки из-под сухарей. И все-таки я боялась так, как не боялась, когда в лагерь ехала, ведь тогда я знала, что страдаю за Бога. Но на все воля Божья!

После Рождества поехала я с подружкой Верой, родственницей Сергея Степановича Денисова. Веру надо было отправить туда, она одна боялась. В дорогу мне дали двести рублей, но билеты достать было невозможно. Морозы трескучие были. Думаю: «Подорву здоровье. Ну кому я нужна буду?» И на третий день билеты не достали. Лезу в карман и вижу, что денег, которые мне дали на дорогу, двухсот рублей, нет. Я говорю Вере, что, даже когда я жила у чужих, деньги никогда из кармана не пропадали. А тут Вера да ее бабушка. На кого думать? Меня страх взял, что я все время была честной, нигде не проштрафилась, не взяла ни ниточки. А тут подумают: я собираюсь в Енисейск, значит, деньги и припрятала, — мысль у меня такая.

Поехали мы без денег, будь что будет. Ехали на подножках поезда. Приехали в Казань, отдала эти письма, они прочитали. Хотела я ехать обратно, а дядя Вася мне: «Поедешь с Григорием». — «Нет, поеду одна». — «Билет достанут». — «Знаете, что я никогда с билетом не ездила». — «Нет. Билет достанем». А у меня как сердце чувствовало: «Не надо, дядя Вася». А он: «Нет, не отпущу». Потом билет достали, проводили честь по чести. И на первой же остановке, на станции Юдино, вошел патруль. Стали проверять документы, и мне: «Пройдемте с нами»326. В машину посадили, повезли, а мне на людей смотреть стыдно. Что я, преступница? Что такого сделала? С Григорием мы ехали на разных местах, и что было с ним, не знаю. Григорию еще не исполнилось восемнадцать лет, поэтому его не хотели отпускать одного.

Потом оказалось, у них, в Казани, письма Титова нашли, а я не знала об этом. Меня спрашивают, а я не говорю, я его скрываю. Меня там колотят, в «каталажку» темную посадили. Просто мучили — в одиннадцать вечера заберут на допрос и до света. Придешь, спать не можешь, а в шесть часов подъем. Так следствие было44. В Казани думали, что я дома, и все рассказали по честности, а я отказываюсь от всего. На допросе я смиренно отвечала, казалось, что я преступница такая, стыдно в глаза глядеть, а на самом деле что же я сделала? Сиротам помогала. Разве я мало работала? Ведь не меньше, чем на производстве. Разве не заработала себе на кусок хлеба?

Я боялась быть предателем, я им не рассказывала ничего. И все валила на Сергея Степановича, он в Рыбинске в колонии был, а фактически я поехала от Василия Дмитриевича. В деревне у нас был один безбожник, издевался на допросах как зверь, одну девушку так измучил, что она в тюрьме умерла. Сидела я пять месяцев одна, когда заболела, тогда меня в камеру посадили с Аннушкой Кузнецовой. Потом осудили нас и повезли в Глазов .

Из воспоминаний Любови17

В семье дедушки моего, Александра Касьяновича, было пять девок. И бабушка все молилась, чтоб Бог сына дал, ведь землю-то только на мальчиков давали. Она и стала молиться так: если Бог сына даст, то она его Ему отдаст. Он и родился вскоре, вырос, потом женили его, дочь у них родилась. И стала вдруг жена его болеть и вскоре умерла. Тут бабушка и вспомнила, что обещала сына Богу. Рассказала

44

45

46

47

Она была привлечена к следствию по групповому делу истинно-православных христиан Казани.

5 июля 1947 — ей было предъявлено «Обвинительное заключение», в котором говорилось: «По заданию Воронежской организации ИПЦ проводила активную антисоветскую деятельность, организовав нелегальные сборища, на которых выступала с антисоветскими измышлениями». 1 августа 1947 — приговорена к 10 годам ИТЛ и отправлена в лагерь.

Продолжение рассказа о жизни в лагере — в главе VI.

Христианка из села Куймань.

30

31

32

33

34

38

39

40

42

43

сыну об этом, он и решил в монахи идти. Подвизался на Афонских горах, присылал нам много книг и икон.

Маму замуж выдали, отец был гордый. Мама окончила три класса, работала сельской учительницей, но была богобоязненная. Жили мы бедно, в семье было девять человек, но все учились. А я неграмотная осталась, мы ходили-ходили в школу, а в конце года нас выгоняли: «Вы — фашисты». Так год и пропадал. Папаша сказал, что в колхоз не пойдет, пусть убивают (он в войну умер от голода). Все у нас отобрали, хлеб и юбку какую отберут и соседке за рубль продадут. Мы испечем хлеб, соседи придут и кричат, что хлеб купят, а хлеб этот есть-то не могут — там зерна почти не было. Жизнь была очень трудная, тогда все говорили, что антихрист уже пришел, какие-то сны рассказывали.

Но большинство народа оставалось в деревне, единицы уезжали в город, хотя там, может, и легче было. Тогда верующие собирались и много молились, беседы тоже были, но реже. Собирались ночью по разным домам, чаще у двоюродного брата Федора — у него большая изба была. Родителей его забрали, и мы к ним ходили молиться. Брат мой Михаил, двадцати шести лет, молодой, красивый, проповедником был, его в тридцать седьмом году забрали. Книги прятали на кухне, была сделана там лазейка в маленький погребок, там и Василий327 прятался. Никто не отступался, все держались, все ждали Царствия Божьего на земле...

В деревне Порой, за двенадцать километров от Куймани, была у нас знакомая молитвенница, Надежда Павловна. Мужа у нее, Ивана Степановича, раньше забрали, хозяйство разорили, даже крышу дома снесли, а детей у нее четверо было. Мы с Мавриным Иваном для нее ходили за дровами: одежду из простыни сошьем, чтоб на снегу можно спрятаться — нам ведь не давали собирать дрова в лесу. По целине ползем, столбышки от подсолнуха рвем и собираем в вязанку, ведь если увидят, отберут и изобьют. Однажды с Иваном пошли за дровами, а тут председатель колхоза: «За чем идете?» И давай бить нас по головам «за пропаганду».

Во время войны я скрывалась, боялась, что сошлют, пряталась у тетки и у знакомых колхозников, в Липецк уезжала. В то время в Куймани-то было уже много верующих, колхозников мало осталось, выходили из колхоза многие, хоть и рискованно было. Петр Ивано-

49

вич , например, хотел выписаться из колхоза, подал заявление о выходе, так его тут же и забрали (не вернулся он, расстреляли его, по-видимому). Тогда, в начале войны, к нам пришло много людей, мужчины молодые просили принять их. Один пришел на порог, упал на колени и молит: «Возьмите, Христа ради, чтоб душа моя спаслась!» А тут уже в Ельце бомбили. Мы выйдем из избы, поглядим — а там гул, небо красное.

Тогда в войну и пробралась к нам в общину предательница. И нас всех забрали, с собаками пришли, будто звери мы какие. Как же нас били! Потом в кузов забросили и увезли на пяти машинах. Человек сто пятьдесят гнали по Лебедяни, люди ужасались: «Что такое?» Как пригнали, не нашли даже, как разместить нас. Потом почти всех отпустили, но Федора Ивановича и Михаила не отпустили. А про нас сказали: «Эти-то все наши, мы их всегда возьмем». И отпустили. Колхозники говорили, что нас сослать надо подальше. А что делали тогда еще! Погреб откроют да и столкнут туда женщину, она там и погибала. И даже детей кидали...

Нас-то не отпустили, и когда забирали, я ничего с собой не успела взять. Но мне помогали в камере, мы ведь все вместе сидели: Агафья328, тетка Евгения329 и другие. Агафью много допрашивали, обвиняли, что вроде она многих в веру привела. Водили нас на допрос с наганом, как вечер, так сразу на допрос ведут. Спать не давали, сидишь качаешься всю ночь, а утром спать не разрешалось. Не давали спать, не давали хлеба, суп какой-то. Это ведь война была. Допросы были ровно сорок дней, как будто Богом определены. Трудно было...

В камере только начнешь молиться, сразу же надзиратель врывается и давай бить. Потом кого-нибудь заберет — и в карцер. Сейчас как вспомню, так голова болит... Дали мне десять лет и отправили в

Сибирь330.

Из воспоминаний Наталии Гончаровой

В 1941 году началась война, и нас эвакуировали. Я приехала домой и хотела учиться дальше, но меня к учебе не допустили, а определили на окопные работы. Я сделала себе укрытие и скрывалась в нем. Мы всей семьей молились дома, но христиан было много, и мы стали собираться в селе Панино. Путеводителем у нас был Панин Григорий Михайлович. Молились по ночам, потому что преследовали нас, приходилось даже ползти метров сто по картофельному полю до дома молитвы. Окна в доме закрывали ставнями и ставили на улице сторожей, чтобы никто не подошел. Учили нас из Писания, чтобы мы не участвовали в злых делах, не голосовали, не вступали в колхозы, пионеры, профсоюзы, не брали паспортов и пенсий, так как все это относится ко «греху». Писание говорит: «Выйди народ мой из нея, не участвуй в делах ея. Эти дела все антихристианские».

Старших «братьев» и «сестер» забрали, заковали в наручники, побросали в машину и увезли. Остались только старики и дети и несколько человек молодежи, которым удалось скрыться. Однажды, в 1944 году, ночью военные окружили дома христиан, а наутро забрали в машину в чем есть и увезли в Сибирь, в тайгу. Когда перед отправлением построили детей у вокзала, то все шагнули и запели «разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог». Многие умерли, не пережили, потому что их бросили на произвол судьбы. Потом, в 1945 году, арестовали оставшихся «сестер» и «братьев», а вместе с ними и нашу семью331: маму, меня и сестру. Посадили в районную КПЗ. Молиться не разрешали, били пинками. Мне за то, что я читала акафисты на память, замком выбили челюсть и исправили с другой стороны. Паек давали не сполна: вместо 400 грамм давали 300 грамм, суп — один раз в день, и то крупинка за крупинкой, за что и называли его баландой. В баню не водили, вши были в камерах и на нас.

Здесь кончилась война. Просидели мы 14 суток, и нас направили пешком в Рязань. Из обуви на ногах у всех были калоши, привязанные веревочкой, а вели нас в начале апреля по целине, полем. Веревочки порвали калоши, и почти босые шли мы 60 километров до станции Лев Толстой. Шли и всю дорогу молились, прося защиты у Господа, Матери Божией и всех святых. Паек в дороге не дали, «кормили» всю дорогу прикладами, и защиты нам ни от кого не было. Пришли на станцию ночью. Дали нам камеру, грязную от побелки и нетопленую, и мы сильно промерзли. А утром отправили к вокзалу, чтобы ехать в Рязань.

49

50

51

52

в главе VI.

Привезли в Рязань, подвели к дому, написано: «Бюро услуг», а вошли во двор — там внутренняя тюрьма для политзаключенных. Завели внутрь тюрьмы, посадили в общую камеру. Там камеры нас удивили: побелены до половины под краску, койки, матрацы, одеяла, простыни, подушки перовые — все это для политзаключенных. Обыскали нас, сняли кресты, но кресты нам вернула надзорка, ибо она была христианка. Там «печатали» пальцы. Мы все считали это за грех, нам крутили руки, надевали наручники и «печатали»... Потом вывели нас на улицу. Стоит «воронок», стали в него сажать, а «воронок» разбит на тумбочки. По два человека впихнули, даже кости захрустели. Жара непомерная, дышать нечем. Привезли в баню, помыли и обратно в «воронок», так же набили и на место доставили.

Теперь развели по камерам по четыре человека, дали обед: четыреста грамм хлеба и суп. Устали мы, хотелось хоть головой на тумбочки. Стояли у койки и стулья, но только приклонилась — стук в дверь ключами, нельзя спать до отбоя. А отбой был в одиннадцать часов ночи. В глазке беспрестанно движение — подсматривали все. А только дали отбой, только повалились на койку, открылась дверь, надзиратель показал на каждого пальцем и спросил: «Фамилия?» Ответила: «Гончарова». Руки назад, на допрос повели, на второй этаж.

Следователь Сушилин держал меня всю ночь, а задал всего несколько вопросов: голосование, колхоз, школа, пионер. Я отвечала: все «грех». А из этого «греха» получилось целое дело. Он получал за часы, а нас держал всю ночь. Он может дремать, а нам — сидеть прямо. Ну, какой выход? Мы без сна падаем. Узнали: можно искать вшей в голове. Вот тогда нам пришел отдых, одна другую обыскивала, и обе спали. Утром в шесть часов подъем, спешили помолиться, дальше туалет, завтрак, прогулка, обед, молитва, ужин, а после ужина отбой и допрос. И так шесть месяцев. Судила Москва, заочно Особым совещанием, по статье пятьдесят восемь, пункты десять и одиннадцать. Срок мне дали четыре года. После суда направили нас в общую тюрьму332.

* * *

.Сестру освободили, и маму привезли из Рязанской тюрьмы парализованную. Сестра нашла в своем селе квартиру, пожили полгода, потом хозяйку напугали, что они, то есть сестра и мама, не голосуют и

тебя за них посадят. Она попросила уйти. Была весна, сестра просила еще у других людей. Ее пустили, и она маму перевезла по воде на санках. Потом через год я освободилась из крытки333, приехала домой — дома нет: соседи растащили по кирпичу. Пожили вместе на второй квартире, но скоро отказали — квартира продается. Просились к третьей колхознице, тете Груше. Она нас приняла, там мы и похоронили маму. Жили на свое рукомесло: шили одеяла, вязали кому что. Прожили у нее четыре года, голову приклонить некуда. Еще четыре года прожили у А. А. Бахаевой. Стали повторять все, то есть продолжать молиться и идти таким же путем, как и до тюрьмы. Здесь уже пришло нам большое подкрепление. Господь воздвиг не только пророка, а откровение, что сокрыто было от вековых времен, в котором заключалось все пророчество и царство, все святители, которые объясняли про время. Дано это Голошубову Ивану Яковлевичу. Мы стали собираться по домам. Нас продолжали преследовать, переписывали, но не сажали. Это было до 1988 года, а потом свобода. Стали мы открыто молиться, продолжаем и по сей день. Все исполняем так же: у нас нет паспортов, пенсии, не голосуем. Вначале молились по домам, потом в Лебедяни, и, наконец, церковь наша образовалась в селе Силки под Липецком. Дали домик плохой, но христиане московские помогли нам...

Из воспоминаний Александры Самариной

Мой отец в лагере сидел вместе с литовцами, они ему сказали: «Мы вам сделаем другую фамилию, и никто не узнает о вас». Отец освободился, хотел увезти семью в Литву, приехал в Липецк, а нас никого нет. Он поехал к маме в Енисейск, а она никак не хотела ехать с ним. Лишь братишка хотел ехать, спросил у мамы: «Почему ты не едешь?» Она: «Как я могу поехать, раз нас Господь сюда загнал. Допустил это, значит, мы должны умереть здесь». Он ей: «Мам, не надо так думать. Раз нас папа увозит, давай поедем». А жена брата, Евдокия, плачет: «Степановна, как я одна останусь? Вы уезжаете?» Мама говорит отцу: «Федор, я не могу ее оставить». Он: «Возьмем с собой». Потом еще девочка-сирота, родители в тюрьме, она все время около мамы была, тоже плачет. Отец говорит: «Заберем с собой».

Деньги у отца были, он заплатил, всех забрали и на товарном поезде добрались до Красноярска. А в Красноярске сестра моя сидела в лагере, они сходили к ней на свидание. Потом билеты им достали, но только до Свердловска, и одного билета не хватило. Кого оставлять? Ребенка чужого не оставишь, родственницу тоже, мама и сказала: «Знаешь, Федор, ты вези их, а я останусь. Я одна как-нибудь доеду». Вот они до Свердловска доехали, потом сборным поездом дальше поехали, а на станции Кузино произошло крушение поезда. И все погибли. Один братишка остался, он на верхней полке спал, и его на третьи сутки нашли. Он в Липецк приехал, устроился на завод, а потом его забрали, срок дали и отправили в лагерь в Красноярский край. А мама приехала в Липецк к Василию Дмитриевичу Титову, там ее тоже хотели забрать, но дядя Василий отправил ее обратно в Енисейск.

* * *

В январе 1956 года освободили меня, а у меня родных в Липецке тогда никого не осталось. Нас «братья» учили, чтобы мы с родными, которые не молятся Богу, вообще не общались. У папы было пять сестер и братьев, но ни с кем из них не разрешалось поддерживать отношения. У мамы было два брата, они молились, но в то время в тюрьме были, а папиным я не нужна, как я к ним приду. Я не знала, как мне быть, с чего начинать. Решила поехать в Енисейск, нас несколько верующих было. Взяли нам билеты, обычно подбирали сразу несколько человек и в дорогу провожали. С мамой я переписывалась редко, нас в лагере ограничивали, разрешали только два письма, да и потом тоже.

В Енисейск я приехала и пришла сначала к брату отца, он тогда неженатый был. Потом я с мамой и младшим братом встретилась. Мамин брат, дядя Вася, был в Караганде, написал нам письмо и предложил взять его на иждивение, иначе его отправят в дом инвалидов. Я написала брату Ивану: «Помнишь, в какой нищете мы жили, у нас крошки хлеба не было, и ничего, выжили. А теперь, если Бог даст тебе здоровья, ты будешь работать, так что бери дядю, сам Господь Бог тебе его послал». Ну, с дядей Васей Иван и приехал к нам. Потом написал мамин брат, дядя Миша. И когда младший мой брат женился, стало нас семеро: мама, брат Иван, дядя Вася, дядя Миша, брат с женой и я.

Иван пятьсот рублей получал на работе. Но строиться нам не разрешали. И лес поступал не как строевой материал, а только дровами. Зимы там суровые. Мама пошла к тете Шуре, и ей дали этот нестроевой лес. Мы и пристроили к нашему домику комнатку, а уже весной перешли во вторую половину, хотя ни окон, ни дверей не было. А мы как пришли из лагеря, в том и ходили, смены рубашки не было, я целый год в одном платье ходила. И не на что было купить, и жить на что-то надо. Я стала платки вязать и шить — копеечка-то и появилась. Тяжело мы жили, но рядом были духовно родные...

Потом к нам верующих из Копчина привезли, и над ними так издевались. Жили они в холодной бане, а зимы в Енисейске суровые. Жили они очень плохо: накалят кирпичики и берут к себе, чтоб согреться; на кирпичиках же варили то, что осенью собирали, в основном один турнепс. Потом тех, кто помоложе, стали по колхозам раскидывать, а старых оставили. И людям говорили, что это враги, не общайтесь с ними, избегайте их. Осенью две родные сестры пришли картошку копать за то, чтоб их покормили. А тут дождь пошел. Хозяйка их и выпроводила не покормив.

Они так расстроились, что из-за дождя не смогли поработать и остались голодными. А им навстречу учительница шла, спросила, почему они плачут. А потом предложила у нее картошку выкопать, учительница ходила на работу, а они оставались и копали. Очень старались, выкопали все честно, все тридцать соток. Она их хорошо кормила, и картошкой, и хлебушком, и суп варила. Потом учительница пришла на работу и на собрании всем сказала: «Что же вы делаете с народом? У нас по всему поселку нет таких честных, как они. Я уходила, они за целый день грамма не взяли, хотя голодные. Я им говорю, кушайте, а они без меня не кушали. И все мне сделали честь по чести. Мне родная сестра и мать так не сделают, как эти две бабушки сделали». После этого народ не стал избегать их и так бояться. А то придет верующий, дверь скорее закрывали, думали, плохой человек пришел. Вот так они жили плохо.

Марию, Ольгу и Любу Лобзиных, девчат молодых, оставили тут, дедушка их старенький был, он ходил класть печи, за это кто что давал. Сестры тоже делали что могли, где уберутся, где постирают. Потом они халупку себе купили, одна сестра устроилась в больницу работать, другая тоже где-то работала, поднакопили деньжонок и дом купили. У них-то и стали собираться и молиться. Людей наших стало очень много, потом молодежь стала замуж выходить, жениться.

В Енисейске жили только высланные из Липецкого района, а рязанские были в Томской области. Липецких привезли, они почти все выжили, а вот с Кавказа чеченцев привезли, так они все поумирали, там они жили лучше и теплее. А нас-то все время жали, мы привыкли к голоду и холоду, все наши в основном и выжили. И работали, и делали все, даже за очистки картошки, ее-то нам не давали. В Енисейске я была до шестьдесят первого года, пять лет там прожила...

Из воспоминаний Павла

.В 1951 году завербовался в Воркуту, жену-то я раньше в Тобольске приглядел, она ко мне приехала, там и дети у нас пошли. Потом перебрались во Фрунзе, у жены там брат жил. Года три мы прожили в Сукулуке, километров в пятнадцати от Фрунзе, но там тяжело было — арыки надо было строить, пускать воду. У жены родственники в Тобольске остались, она и перетащила меня туда.

Про родителей я и не вспоминал: где они и как они. Потом решил написать в село Куймань, там дядя оставался, а он с родными переписывался. Отец уже освободился, в Воркуте жил, а мать второй срок в Казахстане отбывала, на высылке была, сети там вязала. Она рассказывала мне потом, что их, верующих, начальник любил, знал, что в праздник они работать не могут, но наверстают все в обычные дни. Он никогда не сомневался в них, говорил: «Эти верующие всегда сделают». Потом мать тоже освободилась, к отцу приехала. Вскоре от родителей пришло письмо из Воркуты, я ответил им. А отец написал мне: «Что же ты, Павел? Написал письмо и даже Бога не вспомянул. Ты ведь знаешь, от каких ты родителей. Разве можно Бога забывать?»

В пятьдесят пятом году жена моя настояла: «Поедем к ним». Она выехала в Тобольск, забрала детей с собой, их у нас уже двое было. Я в Воркуту приехал, родители мне написали раньше: «Приедешь в Воркуту, заходи в поселок ВЖД, номер дома такой-то, живут такие-то. Они тебя к нам привезут». Дал телеграмму им, что еду. Иван, брат мой, вышел на вокзале встречать меня. Я иду, а он около меня прошел и не узнал: «Вроде наш или нет?» Так и разошлись. Иван был старше меня на шесть лет, вместе с родителями был арестован в сорок третьем году и осужден. Я его совсем не помнил. Пришел я к нашим верующим по адресу, они-то и проводили меня к родным.

Жили они в длинном бараке у Предшахтной. В поселке тот, кто освобождался, сразу же на скорую руку строил дом. Но мои, правда, купили свой дом у одного старика. Потолок в доме низкий, а я ростом под самый потолок. Мать моя вышла, подошла ко мне. Я ей: «Я ваш сын. Приехал». Она поглядела-поглядела: «Нет, это не наш». — «Как это не ваш? У меня же на шее родимое пятно». Она поглядела и заплакала. Когда я ночью спал, она все сидела около меня, крестила и молилась. Отец мне: «Ну, Павел, давай с нами молиться Богу». Иногда я молился с ними. Побыл я у них немного и поехал в Тобольск. Там тяжело было с работой. И куда мне было ехать? В Куй-мань? Но верующие наши в колхозе не работают, да и родители мне наказ давали: «Павел, не вздумай в колхоз соваться. Ищи какое-нибудь производство».

Тогда я решил ехать в Воркуту, там можно было работу найти. Приехал туда глубокой осенью, направили меня в военкомат, а они меня «цап» и в армию. Старший мой брат Петр в тридцать восьмом году был осужден на десять лет за отказ служить в армии. После отбытия срока вернулся в Куймань, но недолго был на свободе и вскоре снова был арестован и осужден. Отец сказал мне: «Павел, ты же знаешь, мы — верующие, в армию не ходим. Ты делай как знаешь. Мы тебя не можем остановить». Я говорю: «Что же сделаешь? Ведь двое ребятишек у меня с женой».

В армии попал я в железнодорожные войска, мы электрифицировали железную дорогу. Я там был писарем в технической роте (почерк у меня хороший), а в зимнее время при штабе работал. Как-то вызвали меня: «Ну, Чесноков, поедешь домой к своим детям». — «В отпуск?» — «Нет, совсем». Не ожидал я. Жена писала, что живет плохо, что ничего у них нет. И я написал из армии в Москву, чтобы помощь какую-то оказали моей семье. А мне ответили: «Твоей жене уже оказана помощь». Дали ей под посадку огород, там ведь деревня, земли сколько хочешь. Вернулся я к семье, а они все завшивели. Хорошо, что мать жены поддерживала ее немного хлебушком, хотя сами они еле-еле оклемались после войны. На трудодень по 200 грамм хлеба стали им давать, до этого они работали за бесплатно. Пришел я, посмотрел и решил ехать вместе с семьей в

Воркуту, там хоть работа есть, да и родные помогут. Сказал жене: «Собирайтесь».

Пароходом поплыли до Салехарда, а там до Лабытнанги, а потом — в Воркуту. Приехали, сначала у родителей жили. Я сразу пошел на Предшахтную, там устроился работать у брата Ивана. Мне не хотелось жене показывать своих родных, но выхода не было. Она все видела, не противилась, в праздники и воскресенье молилась с ними. Мы у родных прожили всего около месяца, потом я немного пожил у брата Ивана, у него хорошая квартира была, а затем мне дали квартиру.

На праздник собирались у брата, выпивали и вспоминали, как встретились с ним на вокзале, не смогли узнать друг друга и разошлись. Вспоминали с Иваном, как его забирали, как вели его на цепи. Он рассказывал, как заставляли его закапывать дезертиров, которых расстреливали, а он отказывался. И я ему рассказывал о себе. В воскресенье к отцу собирались на службу, и верующие, кто освободился, молились с ним и пели хорошо. После общей молитвы обед был, и я всегда маму похваливал. Одна из верующих, Мария, на овощехранилище работала, приносила огурчиков, помидорчиков хороших. И винца приносила. Отец мог выпить маленький стаканчик, но не больше, он знал, когда можно пить: на Пасху, Рождество, Троицу. Я сам не люблю, когда много пьют, сам сейчас лишь стаканчик, и все, а в молодости все было.

Отец у меня не был деспотом, он всегда говорил: «Невольник — не богомольник, нельзя заставить силком. Человек должен приходить к Богу сознательно, а не так, чтобы ему навязывать свои взгляды. Когда человек от души верит, тогда он искренне верующий, а когда человек так — он неверующий, это сразу видно». Душевный был отец. Вспоминаю, как он в войну не принимал в общину дезертиров. Они приходили в село и старались куда-то залезть, спрятаться, и отец говорил про них: «Эти не мои! Они все равно Богу молиться не будут. Потому что Богу молиться и стариков докармливать — самая тяжелая работа». Он-то знал. И действительно, они побудут немного, помолятся и уходят, не выдерживали они, не могли терпеть — прав был отец.

Потом мы уже жили с отцом и матерью. Зашел как-то к нам Федор Федорович и предложил мне купить за небольшую сумму его комнату. Он уезжал отсюда и сказал: «Возьми, Павел, комнату. Ты хоть будешь рядом со стариками жить. Но заплати мне». Я работал тогда, мог заплатить, купил его комнату и стал жить в ней рядом со стариками.

Как-то под вечер зашел ко мне один человек, сказал: «Я Остри-ков Иван Иванович, следователь из Липецка». Начали разговаривать, я у него спросил, зачем он приехал. А он мне: «Приехал арестовывать вашего отца». Потом он зашел в избушку к отцу, посмотрел, как они живут, ко мне зашел, посмотрел, как я живу. В доме хоть все и чистенько было, но и в сарае у хорошего хозяина так не бывает. Ведь строились на скорую руку, материал использовался что подешевле.

Арестовал он моего отца, осталась мать одна, плакала. А что плакать, они все время знали, что их могут арестовать. Потом уже здесь, в Липецке, к отцу, когда он второй срок отсидел, верующие ходили молиться с сумками. И сосед как-то спросил меня: «Павел Федорович, скажи, почему ваши молящие ходят к твоему отцу и все с сумками? Там, наверно, натащили твоему отцу не знаю чего». Я говорю: «А ты видел, как они обратно с этими сумками уходят? У них в этих сумках все походное, одежда на случай ареста. Они и тогда думали ежеминутно, что их арестуют. И сейчас такие же, и сейчас они снуют туда-сюда с одеждой».

Может, что и приносили родителям. А что может старуха принести? Молоко прокисшее только. Ничего ведь не было у них. Хорошо, что отец у меня был непривередлив к еде, хоть лапоть съест. От отца ничего не осталось, он так боялся лишнего взять. Во время войны одна женщина принесла отцу как милость пшена десять килограмм. А он начал раздавать его верующим кружкой по справедливости. Вот эта одна живет — ей одна кружка; Надежда Павловна с тремя детьми — ей четыре кружки и так далее. Себе оставил немного, чтоб только суп сварить. Иконы у него все старые были, облезлые, стояли все и молились перед ними.

Лежали мы как-то с отцом зимой, разговаривали. Он рассказывал: «Павел, никогда мы ни с кем не были связаны. Я как огня боялся связываться даже со священниками, потому что они все подставные. Они все между собой связаны, все гэбэшники. Наше дело только Богу молиться и просить, чтоб указал, как нам, верующим, пройти этот тернистый путь в этой жизни и не лезть в эти дебри, в политику, в эту грязь». Он сам никогда в это не лез, и наши верующие до сих пор не лезут ни к каким властям. И голосовать не ходят за эту безбожную власть, за эту несправедливость. Верующие все дожидались, когда их арестуют, подвергнут испытаниям и мучениям. И каждый раз верующий шел молиться и с собой вот такой узел тащил...

На Воркуте родители молились свободно, окна особо не занавешивали. А здесь, в Липецке, тряпки на окна всегда навешивали, чтобы не видно было. И я боялся все, зачем наши старики высовываются. Когда кто помирал, они выходили и открыто молились, «душу провожая». Народ едет, смотрит, автомобильная дорога ведь напротив дома. Я ведь прошел в таких стеснениях, что был убежден — лучше прятаться, чтобы никто не видел. Это сейчас всем разрешили, молись на здоровье, а ведь раньше... В восемьдесят втором году отец умер, мать — в восемьдесят восьмом году. Когда отца хоронили, его из Липецка в село Куймань повезли через Лубну, там многие вышли: «Кого хоронят?» — «Федьку». Народу вышло много, все старики вышли. И вот сейчас все вспоминают: «Как нам дедушка говорил. Как нас дедушка наставлял». Всегда доброе говорят...

А следователь Остриков, который в Воркуте отца арестовывал, после его смерти в журнале напечатал всякую ерунду о наших верую-

56

щих : что есть такая вредная секта истинно-православных христиан, которая дожидалась немцев, и т. д. А ведь заходил к нам в дом, видел, в каких условиях мы жили на Воркуте: домишки с обрезков и опилок делали, штукатурили, чтобы как-то прожить. Все это видел он, а написал, что Чесноков Федор Иванович, зловредный руководитель истинно-православных христиан, своим сыновьям двухэтажные дома поставил.

Вот и опять нам встряска добрая... Мы все время в поношении жили, даже я все время старался избежать и не показать, что я верующий, чтобы никто не знал этого. И все время откуда-то всплывало это, откуда-то обнаруживалось. Жизнь прошла в скорбях, да и отец всегда говорил: «Я вам советую, почитайте писание Божие. У апостола Павла написано, что нельзя жениться, будешь связан с женой, будешь удален от Бога». Никому из наших, кто поженился, никому не было хорошей жизни. Вот и я уж как ни старался, когда женился, жене не говорил, а потом все равно выскочило. Если уж есть, то, значит, есть, никуда не денешься. Да и не старались родители, чтобы мы выучились на кого-то. Некоторые дети обижаются на своих родителей. Мой знакомый даже мать свою не подпускал к детям, когда она уже освободи-

Под псевдонимом Иванов Иван Иванович. Статья его называлась «Кто такие истинноправославные христиане». Липецк, 1962.

лась и приехала к нему. Он ей говорил: «Мама, ты бросила меня, я без тебя воспитывался. Сколько мне пришлось пережить! Надо мной столько было поношения и издевательств!» Потом вроде принял ее.

Из воспоминаний Ивана Чеснокова

...После освобождения из лагеря и ссылки прибыл я в Воркуту, где отец с мамой жили. Смотрю, стоит полная женщина, я метров за десять остановился, смотрю на нее. Она смотрела-смотрела, потом руку так сделала, что вроде ей солнце мешает, потом подошла ко мне улыбаясь: «Иван, неужто ты?» — «Я, мама». Она плакать. Я говорю: «Ну что ж теперь плакать? Видишь, живой я, здоровый». Мы одиннадцать лет не виделись, так что без слез не обошлось, конечно. Потом папа пришел, он на работе где-то был. С ним мы в сорок седьмом на Воркуте виделись, семь лет после этого прошло. Начались расспросы, кто да как жил, что произошло.

Они сказали мне, что уже начали освобождаться многие верующие наши. На Воркуте первым — Петр Еремин, он и сделал себе какую-то лачугу. Когда отец освободился, то сразу к нему подался. Их всех потом после освобождения в Воркуте оставляли, как ссыльных без права выезда. Потом освободился Иван Федорович Чесноков, мой двойник. Наши деды были родными братьями, отцы — двоюродными, а мы — троюродными. У нас все общее было334. Он тоже сначала к Петру пришел, а потом дед Ефим, который верующий был, но к общине нашей не принадлежал, построил себе хибару там, где склады были. Ему дали разрешение на выезд, он и продал Ивану Федоровичу ее за бесценок. А тот мастеровой был, сразу пристроил еще комнатку, метров на восемнадцать, туда и перебрался отец. Первое время отец работал сторожем на автобазе, потом ему пришлось уйти с работы, чтобы не работать в праздники. К тому времени работали уже Петр Еремин и Иван Федорович, так что отца могли прокормить.

Прошло какое-то время, отец маму вызвал из Кустанайской области, где она в ссылке была. Им разрешили воссоединиться, и она приехала одна, без конвоя, зарегистрировалась в комендатуре без пра-

ва выезда. Потом все больше верующих стало освобождаться. Сестры Ивана Федоровича, Анна и Матрена, они раньше освободились, срок ведь у них поменьше был, стали приезжать к брату в гости, привозили новости с Куймани. Узнал я, что брат Петр освободился в сорок седьмом году, приехал в Куймань, а его снова на десять лет посадили. Потом и я приехал со справкой, что с сорок девятого был в ссылке. Когда началась воркутинская жизнь, то встал вопрос об устройстве на работу...

Устроился работать электриком на строительстве моста. Там котлованы рыли посреди реки, стояли мощные насосы, чтобы воду откачивать. Работа моя закончилась через месяц, пригласили специалистов, а я пошел работать помощником машиниста экскаватора на породный отвал в карьер. Потом окончил курсы машинистов и стал работать мастером там же. Работала со мной бригада, человек двадцать заключенных, и я с ними — машинист из вольных. На одиннадцатой шахте встречался со своими друзьями. Мой тезка, Иван Федорович, в депо работал, мастером стал и был на хорошем счету.

Потом верующих стало прибавляться, даже тех, кто к нашей общине не принадлежал. Они узнавали, что в этом доме молятся, и приходили. Был среди них Иван, чуваш-художник, он как-то принес нам крест, и на нем были расписаны двенадцать добрых дел (не знаю, его ли это работа или срисовал он откуда-то). Потом он принес портрет Иоанна Кронштадтского, советская власть его «мракобесом» страшным считала. Он не был канонизирован, но мы его все равно почитали, повесили портрет, правда не в красном углу, ему еще нельзя было молиться. Позднее, когда из КГБ зашли к нам, то сразу обратили внимание на портрет Иоанна Кронштадтского и спросили, как этот «мракобес» к нам попал. И крест наш их тоже интересовал, они такого нигде не видели.

Василий из Белой Церкви тоже пришел к нам, узнав, что здесь молятся, он в кочегарке работал. Ровесник отца или чуть моложе, он был серьезным человеком, ходил когда-то к старцам в КиевоПечерской лавре (по его словам, об этих старцах даже советская власть не знала, а он их имена называл). В общине все шло хорошо. В пятьдесят пятом разыскали мы младшего брата Павла, он с семьей жил в Тюменской области. Когда он дал радиограмму, что приезжает в Воркуту, дескать, встречайте, я пошел на вокзал его встречать. Я помнил брата, когда ему лет одиннадцать было, и тут вышел с поезда и прошел мимо меня мужчина в плаще — я в нем брата и не признал, хотя специально приглядывался. Он мимо меня прошел и негромко сказал: «Никто меня не встретил».

Но у него был адрес Петра Еремина, он пошел к нему, а часа через три Петр и привел к нам Павла. Он был обижен, что его никто не встретил, а я сказал ему, что был там и слышал, что он сказал, проходя мимо меня. Мы убедили его, что тут можно устроиться на работу и жить нормально, тем более что он плотником был. Потом Павел перебрался к нам с семьей, женой и двумя детьми, и я помогал ему обустраиваться. Жена моя Наталья к тому времени уже освободилась и жила в Рязани, откуда делала запросы в поисках сына нашего. Потом приехала комиссия, чтобы выяснять, можно ли ей передать сына на воспитание. Наконец ей привезли сына, он был такой изможденный, просто скелет. И по-русски плохо говорил, больше по-комяцки. Жена обо всем написала, просила помощи.

Мне отпуск был не положен, но я попросил отпустить меня, чтобы съездить в Рязань за семьей. Начальник сказал, чтобы я спокойно ехал, хоть на месяц, хоть на два, сколько мне надо будет, дескать, на работе я все равно буду числиться. Собрался я и поехал в Рязань, хотя ничего я там не знал, ведь был там лишь на следствии. Приехал я туда часа в три ночи. Выглядел я хорошо, приоделся, подошел к таксисту, сказал, какая мне нужна улица. Не мог я до утра ждать. Часам к пяти к их дому подъехал, постучал, и мне открыли.

А тут жена выходит. Ну, встретили меня как положено, с тестем и тещей познакомили. Сына-то я видел, когда ему месяцев восемь было, а тут ему уже шесть с половиной лет. Его разбудили — он был маленький такой, худенький. Я ему гостинцы привез, обрадовал. Жена работала бухгалтером в какой-то организации, зарабатывала немного. Я рассказал ей о родных, об общине. Она расставаться со мной не хотела, а в Воркуту я не хотел ее везти. И отец не советовал мне привозить — негде было жить.

Но жена сказала, что хочет ехать со мной. Я предупредил ее, с чем она может столкнуться, и мы решили, что вместе мы теперь не пропадем. Жена взяла расчет, собрала вещи, родители дали ей с собой старинную Библию. Я дал телеграмму, что выезжаю с семьей, чтобы нас пришли встретить. А вечером друзья мои пришли и стали советовать мне переехать в Рязань. Обещали даже, что в партию помогут вступить, а я смеялся, что они мне так помогут, что не только в партию, меня и в Рязани не пропишут. Выехали мы, приехали в Москву, а оттуда в Воркуту — там нас отец с троюродным братом Иваном встречал. Тот знал уже мою Наташу, раньше ее видел.

Стали мы там жить, и хорошо было. Мне ведь все условия создали. Мама жену признала, Наташа с первых дней, как приехала, платок повязала, как все верующие, стала молиться Богу. Она сама по себе человек очень порядочный. Когда мы собирались и молились, сынишка внимательно все слушал, а к концу службы вставал и молился с нами. Его все хвалили, гостинцы давали, но чувствовалось, что он из лагеря, заторможенный такой. Потом, освоившись, он рассказывал, как на помойке картошку собирал, как спал за печкой, а крыша над ним всегда протекала. Тогда ему было шесть с половиной лет...

Как жена вернулась, так моя жизнь и наладилась. Мама с папой приезжали в нашу квартиру, а каждый выходной и в праздники мы ехали на ночь к ним и вместе молились Богу. Старший брат Петр тоже освободился, второй срок он сидел сначала в Абези, потом его перевели в Ухту или Инту. Сестры из Липецка приезжали к нам, у них стали иконы обряжать для продажи верующим, так они их здесь и продавали, в Инте и Ухте.

А в пятьдесят восьмом как гром среди ясного неба. Ночью в квартиру родителей вошли два сотрудника Липецкого МГБ и один воркутинец и заявили: «Федор Иванович, собирайся». Отца отвезли в Липецк. Что там было, мы только потом узнали, но верующие не бросили его и передачи носили. В Липецке на отца уже не давили, говорили, что сейчас такое время, когда за каждое слово можно по три дня спорить. Началось следствие, шло оно месяцев восемь или десять, проходил он по групповому делу истинно-православных христиан вместе с Николаем Ереминым, младшим братом Петра, и Марией Максимовной Чесноковой, женой папиного племянника. Приговорили их всех к семи годам лагерей, и отца отправили в мордовские лагеря. У нас на допрос вызывали только младшего брата Павла, прощупывали, какой он.

В это же время, после десяти лет лагерей, освободился в Инте наконец брат Петр, я к нему с Воркуты на свидания ездил. Приехал он в Воркуту и стал жить с мамой. После ареста папы мы с женой решили все же перебираться в Рязань, но договорились, что сначала она пропишется там, а потом уж я к ней переберусь. Жена работала секретарем, потом в шестидесятом году рассчиталась и уехала в Рязань к сестре. Приехав, она прописалась без всяких проблем у сестры, там одна комната была (у родителей ее еще меньше было). В шестьдесят втором и я перебрался в Рязань, а здесь начались разговоры: «Прописывать — не прописывать». Пришлось идти к начальнику, который удивился: «Ну как это так, мужа к жене не прописывать? Расписаны? Расписаны! Ребенок есть? Есть». Ну и прописали меня в Рязани, стал я работать там сантехником...

Я к тому времени уже курсы окончил по специальности «мастер горной выработки». После этого ходил в карьер, но мне сказали, что сначала я буду экскаваторщиком, а только потом уже буду мастером. В пятьдесят седьмом я получил телеграмму от Петра: «Срочно приезжай. Мама в больнице». Я отпросился на работе, взяв дни в счет отпуска, купил билеты и выехал в Воркуту. Приехал туда, сошел с поезда и чувствую — что-то надвигается, как перед пургой или грозой, воздух весь колышется. И ночью началась страшная пурга, не поймешь даже, откуда ветер дует. Два дня она бушевала, засыпало все, и первые сутки я никуда не мог попасть. Потом выкопал в крыше отверстие и по пояс в снегу отправился в больницу...

После выздоровления мамы мы решили, что она к Павлу в Тобольск поедет, чтобы подготовить там избушку к возвращению отца. Но перед этим она должна была приехать в Рязань, чтобы взять кое-что для отца. Она еще раз хотела к отцу съездить, но я не разрешил. Она поехала к Павлу в Тобольск, а я — к отцу. Он вышел ко мне в полосатой одежде и в шапочке-бескозырке335, и я рассказал ему про свою жизнь в Рязани. В этот раз все получилось без сучка без задоринки, все продукты я передал ему. Ведь там я встретил знакомого чеченца, с которым в Тайшетлаге был. Здесь он уже дневальным при доме свиданий был, с надзирателями запанибрата, вместе выпивали они и чифирили. И он сказал мне: «Привози хоть машину, все передам твоему отцу». У меня с собой десять пачек чая было, так четыре я отцу отдал, а остальные — чеченцу и надзирателю.

Прошло какое-то время, опять надо было к отцу с передачей ехать, у него уже последний год шел. Набрал я целый чемодан калорийных продуктов, им же в лагере на день давали только овсянку-сечку, капусту, семьсот грамм хлеба и девять грамм сахара. Не умрешь, конечно, но голодно. Но в этот раз я ничего не смог передать, что он со мной на свидании съел, то съел, а с собой ничего не смог унести. Не смог я сразу и с надзирателем договориться, потом вышел и разговорился с вахтерами, один из них из Рязани. Они-то и помогли мне с тем надзирателем встретиться, я прямо бегом полетел в дом приезжих, схватил сумки и бегом на вахту. Передал в зону все и возблагодарил: «Слава Богу!»

Пришло время, и отец наконец освободился и приехал к нам в Рязань. Побыл он у нас недельку, мы подкормили и привели его в надлежащий вид. Потом отвез я его в Москву, купил билет до Тюмени, до Тобольска поезда не ходили, от Тюмени туда самолетом или вертолетом летали или автобусом добирались. А в шестьдесят восьмом в отпуск я с сыном полетел в Тюмень, потом речным трамваем через Иртыш, а потом надо было почти километр идти по оврагу к озеру. Отца я увидел издалека, борода его на солнце блестела. Там наших верующих, бывших ссыльных, много было, и они часто собирались у отца.

Соседей рядом не было совсем, так что любой хор можно было собрать и петь громко, даже если кто-то купался в пруду, все равно внимания не обращал. Потом, через три года, у родителей возникла мысль перебраться поближе к своим. В Куймань нельзя было, гонители живы были, тогда они у верующей старушки купили домик в селе Селки, в трех километрах от Липецка, оформили документы и стали там жить. Родители всегда вставали в шесть утра, молились Богу, потом готовили завтрак, после завтрака отдыхали. У мамы сон был, как у младенца. Папа тоже здоровый был, единственное, что у него были проблемы с седалищным нервом — этот след оставили бесконечные сидения во время многочасовых допросов.

По праздникам к ним приезжали верующие из Липецка и окрестных сел, раза четыре в год и я приезжал. На службы тогда собирались человек двадцать-тридцать, на большие праздники или поминки прибывало больше. Иван Михайлович Рябых вел службу, акафист читал, пел он хорошо. Папа уже старый был, но службу стоял, Евангелие читал и апостолов. Одна молодая женщина хорошо псалтырь читала и пела так — заслушаешься. В общине были верующие, приехавшие из многих областей: Липецкой, Рязанской, Орловской. Потом центр общины переместился в село Куймань, где было много верующих.

От соседей и от дороги во время службы отгораживались, белье вешали, тогда человек сорок можно было посадить во дворе на трапезу. После всенощной липецкие возвращались в город, остальные оставались ночевать здесь. А если часов до десяти вечера молились, то куда ж уезжать? Все устраивались: кто на полу, кто в пристройке. А в пять часов все уже вставали на утреннюю молитву. Окна в избе были небольшие, но мы теперь особо не прятались, никакого сравнения с тридцатыми годами. Часть наших осталась в Томске и Тюменской области, они продолжали молиться по домам, и советская власть их не могла сломить. Их считали фанатиками, говорили, что их можно только убить.

К паспортам отношение сначала было отрицательное, до войны еще, когда шла паспортизация. Но колхозникам паспорта не давали, а людям верующим их навязывали. После лагеря дали справку об освобождении, без этой справки же никуда. А на основании этой справки давали паспорт. А что с пенсиями? Отец мой пенсию не получал, в отношении других он не препятствовал, так как других источников существования у многих просто не было. Я тоже получал, но некоторые «сестры» категорически отказывались от пенсии.

От армии некоторые молодые парни отказывались, а другие шли служить спокойно. И на выборы никто никогда не ходил, а отец отказывался открыто. Раньше легче было, когда поражение в правах действовало, проще было. Теперь же мы нашли способ, стали выписываться, а многие просто уезжали в этот день. Но мы не различали — был в армии или не был, отказался от пенсии или получал — молились все вместе. И никогда не ходили в церкви, не признавали мы «красных» священников и тогдашнего патриарха Алексия.

А в восьмидесятом интересные выборы были. Смотрю — идут с ящиком из сельсовета. Вдруг благообразного старичка с большой седой бородой увидели, он как раз на улицу вышел. Они увидели его и к нему:

— Дедушка, здравствуйте. Мы к вам пришли, чтобы вы проголосовали.

— Да не буду я.

— Как не будете, почему? Вы ж «своих» выбираете.

— Да нет, не своих, а ваших. Ваши что строить будут? Кинотеатры. А нам нужно «наших», чтоб церкви строили.

— Так и не будете голосовать?

— Нет, не буду.

— Ну и ладно, — посмеялись они и ушли.

А в восемьдесят втором году папа заболел воспалением легких, мне прислали телеграмму, чтоб я приехал. Я делал все уколы, ставил банки, мерил давление, я ведь знал, что надо делать. В деревне была всего одна медсестра, ходить ей не было возможности, и они хотели отца в больницу положить. Но мы отказались и выходили отца от воспаления легких: кашель прошел, дыхание восстановилось. Правда, я его предупредил, чтобы он на ветру не стоял больше, что любил он. Но постепенно он занедужил, слабеть стал, ему становилось все хуже и хуже336. Скончался он десятого февраля 1982 года. Похоронили его в Куймани под Липецком, сын мой ездил, вообще, много верующих было. Восемь человек на похоронах вычитывали по четыре акафиста, сорок дней за него псалтырь читался. Я приезжал и на двадцать, и на сорок дней.

Потом зашли двое из Липецкого КГБ, к Павлу, что ли. Осмотрели дом, где мама жила, иконостас посмотрели, а он новый был, красивый. А потом кто-то через соседей передал, что они сказали — мама, дескать, как игуменья, будет доживать свой век. Мама осталась одна337, без отца, ее постоянно проведывали верующие, а молиться стали ходить к Григорию, разумному человеку, в Липецке же ходили к Василию. Мама еще шесть лет прожила, до девяноста лет. 17 апреля восемьдесят восьмого скончалась она, на Красную горку. Утром встала, помолилась Богу, а часов в пять сказала сыну Павлу, что ей плохо, что сейчас она умирать станет. Маму положили на постель, она попросила, чтобы «сестер» позвали. Пришли три верующие бабушки, она с ними попрощалась и скончалась тихо, без всяких мучений.

* * *

Пока судьбу расстрелянных мы не знали, то всех поминали «о здравии». Потом выяснилось, что они были расстреляны, с тех времен стали поминать «за упокой». Правда, были разговоры, что они живы, что есть какой-то засекреченный специальный лагерь, где их содер-жат338. Впоследствии выяснилось, что все наши были расстреляны. Сколько верующих погибло! Мы знаем тех, которые были расстреляны, мучеников наших. Первый, кто благословил общину на эти подвиги — епископ Уар (Шмарин), — был расстрелян. Его ученик и последователь Фарафонов Федор Андреевич и его сын Степан тоже. Сын его Михаил Фарафонов был на Колыме и остался в живых. Завалюев Гавриил Яковлевич и его сын Александр были арестованы и расстреляны.

Жданова Мария Федоровна была расстреляна, муж ее Григорий, он в Москве жил, к общине не принадлежал, но тоже был верующим, в 1943 году был отправлен на десять лет в лагерь и не вернулся оттуда. Монахиня Мария Ивановна, моя тетушка родная, и Чеснокова Евгения Сергеевна, мать Ждановой Марии, расстреляны 25 ноября 1941 года. Наумова Дарья Михайловна и муж ее Михаил Самойлович расстреляны в конце тридцатых. Пригарин Степан арестован и как в воду канул. Козин Михаил Андреевич арестован перед войной и пропал339. Зимин Михаил арестован и пропал340. Шушунова Анна, мамина сестра, арестована и тоже расстреляна. Наша сноха Ольга Рухалева арестована в тридцать девятом году и тоже пропала, наверняка расстреляна. Иван Павлович Муренков, интеллигентный человек, охотник хороший, арестован и, по-видимому, расстрелян. Все, кто был арестован и остался в живых, потом нашли друг друга. Эти же люди приняли мученическую смерть.

Знаете, иногда бывает, что вроде и пожалеешь, что судьба так сложилась. Но когда подумаешь, во имя чего все это делалось, то понимаешь — люди отстаивали свои убеждения. Я никогда не осудил ни отца, ни мать, хотя мы, дети, остались одни. Был как-то разговор с отцом — могло ли быть по-другому, не так тяжело, как нам выпало? Ведь если без Бога — и не вынесли бы всего... И сейчас, когда я уже в таком возрасте, я думаю, что правильно они поступили. Не могло быть иначе, надо было поступать только так. Мне запомнилось — я еще мальчишкой был, любил побаловаться, пошалить, — а отец мне: «Надо вести себя более серьезно. Знаешь, какое тебя испытание ждет? Как ты его вынесешь?» Я только после узнал, какое испытание! Мы были обречены на страдание...

ГЛАВА IV


Истинно-православные христиане в Чувашии


Обзор следственных дел

После опубликования Декларации митрополита Сергия многие ревнители православия в Чувашии не приняли ее и развернули в республике активную деятельность. Например, в Мало-Яльчикском и Батыревском районах они, объединившись, имели столь сильное влияние на верующих, что это грозило сорвать планы властей по закрытию церквей и активному проведению коллективизации. «Союз Православной Церкви» в селе Байглычево Мало-Яльчикского района был создан по инициативе псаломщика Александра Григорьева1 и при поддержке благочинного епархии и его заместителя, священника Андрея Хрисанфова341 342 343 на собрании представителей от 13 приходов в марте 1929 года.

На этом собрании Александр Григорьев заявил: «В данное время митрополит Сергий сделался обновленцем, захватил самовольно церковную власть и выдает себя за местоблюстителя патриаршего престола, и поэтому нам необходимо от него отделиться, прервать с ним всякое общение и организовать свой союз. Этот союз назвать Союз Православной Церкви и признать своим епископом проживающего в Ульяновске епископа Аввакума (ссыльного)»3. Александр был убежден, что кроме этого епископа последователей истинного православия в Чувашии уже не осталось, и с ним согласились присутствующие на собрании и одобрили зачитанную декларацию от Аввакума (Боровкова)344.

В правление «Союза» были избраны Александр Григорьев (председателем), Николай Краснов345 и Тимофей Шилов. Позднее при активном участии иерея Андрея Хрисанфова и Александра Григорьева были разработаны устав и программа «Союза», с которыми они ознакомили епископа Аввакума. Он одобрил и окончательно утвердил их, сказав приехавшим к нему: «Крепко стойте за чистоту православия и объединяйте вокруг себя духовенство и верующих». До 1931 года владыка непосредственно руководил епархией, успев рукоположить во иереи Краснова и Макарова, а после его ареста «Союз» остался без епископа.

Священнослужители и активные миряне Союза Православной Церкви, или «аввакумовцы», как их стали называть, вели большую религиозную работу среди населения и препятствовали распространению безбожия и колхозного строительства во всем Мало-Яльчикском и соседних с ним районах, проводя повсюду тайные собрания, что вызывало заметное беспокойство местных властей. В январе 1930 года в деревне Нижнее Янашево в проруби реки Булы была найдена икона Божьей Матери, после чего в народе распространился слух о знамении свыше, от Бога. Одновременно на заборе появилась надпись на чувашском языке: «Кто идет в колхоз, тот идет в ад». Многие крестьяне не вступали в колхозы, а вступившие стали писать заявления о выходе.

20 января был арестован настоятель церкви в селе Байглычево, а 26 января местные партийцы приняли решение снять колокола в оставшейся без священника церкви. Однако 25 января староста общины Димитрий Сусметов привез «неизвестно откуда попа Кузьму, который с 6утра 26января начал службу в церкви». Монах Феофан и монахиня Ирина ходили по дворам и звали народ в церковь. Церковь была переполнена, служба шла долго, а после нее были собраны подписи верующих за оставление колоколов. Затем выступил с речью слепой монах Феофан (Давыдов) и призвал верующих не допустить снятия колоколов, «не останавливаться перед пролитием крови» и предложил всем присутствующим не отходить от церкви, а в случае попытки антихристов подняться на колокольню «ударить в набат, созвать верующих и защищать церковь до последней капли крови».

Тогда представители сельисполкома арестовали и привели в канцелярию священника, церковного старосту и монаха Феофана, но «в это время послышался звон набатного колокола, и толпа верующих, около трехсот человек, собралась около канцелярии и потребовала освобождения задержанных, угрожая в противном случае расправой». Трое задержанных были сразу же освобождены, а сельсоветчики разбежались. По звону колокола прибыли также и крестьяне из соседней деревни Алексеевка, как было, очевидно, зара-

нее договорено, и верующим удалось отстоять церковь и своих братьев, однако ненадолго.

В феврале 1930 года властями были арестованы главные «зачинщики беспорядков»: монах Феофан Давыдов, староста Димитрий Сусметов и секретарь Правления «Союза» Тимофей Шилов. 12—13 июня 1930 года в селе Малые Яльчики состоялся суд над ними: к 10 годам лагерей был приговорен Тимофей Шилов, к 5 годам лагерей — Димитрий Сусметов и к году ссылки — Феофан Давыдов.

* * *

Активная деятельность «аввакумовцев» продолжалась. Новым благочинным округа был избран иерей Андрей Хрисанфов. Еще в 1926 году, сразу же после своего рукоположения, он организовал в своей деревне Ап-Темяши 7 ноября крестный ход, сорвав тем самым проведение демонстрации в честь праздника Октябрьской революции. В своем доме иерей Андрей устроил молитвенный дом при активном участии ревностных прихожанок, Марии Архиповой и Евдокии Егоровой. Как позднее показали свидетели, именно они постоянно «убирают пол, топят печки, ухаживают за лампадами и иконами, почти все время проводят в молитвенном доме; принимали у себя на дому бродячих монашек». Иерей Андрей Хрисанфов, согласно материалам следствия, «заставлял» своих прихожан венчаться, крестить детей, препятствовал раскулачиванию и коллективизации. Он же подготовил к принятию священнического сана Максима Архипова346 347, Николая Краснова и других; в 1930 году их рукоположил епископ Аввакум (Боровков). 7 октября 1931 года иерей Андрей был приговорен к 1 году лишения свободы за несдачу налога и самообложения, а в марте 1932 года привлечен к следствию по групповому делу как один из «инициаторов и руководителей контрреволюционной религиозной организации «аввакумовцев» — Союза Православной Церкви»1.

Тогда же были арестованы еще 6 священников348 и 9 активных мирян349, и среди них Александр Григорьев, инициатор создания Союза Православной

6

7

8

Церкви, а по версии следствия, один из главных руководителей «организации». В начале 1930 года, после ареста иеромонаха Филимона, настоятеля храма в селе Новые Шимкусы, иерей Александр возглавил приходскую общину и действительно оказал огромное влияние на верующих. Он служил в храме ежедневно, службу вел по монастырскому уставу, с раннего утра до четырех часов дня, а по окончании службы долго проповедовал и вел беседы с верующими. На службы он не допускал колхозников и, по словам свидетелей, для этого выставлял «часовых» у дверей храма, чтобы не впускать их в церковь. Его службы посещали более 150 человек, многие женщины приходили из деревень за 30—40 верст от села Новые Шимкусы. Они под влиянием проповедей пастыря в своих деревнях активно выступали против колхозов, например, женщины из деревни Полевые Буртасы добились, что девят-

ч 10

надцать хозяйств у них вышли из колхоза .

А в селе Сабанчино в результате деятельности группы верующих11, имевших связь с Союзом Православной Церкви, в 1930 году более ста дворов подали заявление о выходе из колхоза, и колхоз развалился на 90 %, о чем показал на следствии председатель колхоза. Этой же группе удалось добиться открытия закрытой прежде церкви350 351 в этом селе (и это в период нарастания антирелигиозной кампании!). Настоятелем церкви стал иерей Герасим Чернов352 из села Норваш-Шигали Батыревского района, по вечерам он проводил беседы с верующими у себя в доме. Под его влиянием прихожане активно выступили против снятия колоколов, по показаниям свидетелей, лишь с помощью партийного актива и милиции удалось снять их. После этого дом иерея Герасима был конфискован и в нем поселились комсомольцы, но вскоре он сгорел. Иерей Герасим был арестован по подозрению в поджоге, и тогда прихожанка Евдокия Александрова «организовала толпу женщин и повела их в милицию выручать арестованного». Правда, добиться освобождения священника им не удалось. Позднее Евдокия с группой женщин пришла в канцелярию сельсовета, которая размещалась в бывшем кулацком доме, и потребовала удаления

10

11

12

канцелярии и вселения хозяев в их бывший дом. Правда, тоже безрезультатно... Когда же на нового настоятеля прихода Николая Краснова был наложен налог в 720 рублей, Евдокия обратилась после службы к верующим с призывом помочь и собрала 500 рублей. А после ареста настоятеля она «была командирована ячейкой “аввакумовцев” в Москву с расчетом вернуть попа».

Среди арестованных по делу «Союза» иереев оказался и иеромонах Гурий (Павлов). На истории этого человека следует остановиться подробнее, поскольку именно отец Гурий будет впоследствии в течение многих лет тайно окормлять верующих Чувашии и Татарии, устраивая подземные церкви, проводя нелегальные службы, денно и нощно скрываясь от постоянных преследований властей.

Симеон Павлович Павлов родился в 1906 году в деревне Средние Кибе-чи Шихазанского уезда. В семь лет мальчик поступил в церковноприходскую школу в соседнем селе Высоковка. Через год отец его сильно заболел и умер, и все тяготы воспитания пятерых детей легли на плечи матери. Дети во всем помогали ей по хозяйству, и Симеон в свободное от учебы время пас деревенское стадо коров. С восьми лет он сознательно перестал есть мясо, избегал деревенских праздников, сторонился шумных игр своих сверстников, любил уединение и молчание. С тринадцати лет Симеон стал просить мать благословить его на уход в монастырь, но она отказывала ему, не желала расставаться с сыном.

В начале Великого поста 1920 года Симеон тайком ушел из дома и, пройдя около семидесяти верст, дошел до Александро-Невского монастыря, куда и был принят. В середине 1920-х монастырь был закрыт, а монахов изгнали из келий. Симеон вернулся в родную деревню. Теперь мать его была рада, что сын избрал монашеский путь, и благословила его. Сначала он посещал тайные моления группы истинно-православных христиан во главе с монахом Феодотом на хуторе Кибечи, не признававшей советской власти «как власти антихристовой». Через год участники группы были арестованы, но Симеона не тронули, так как он «в сборищах группы активного участия не проявлял». Позднее Симеон ушел в Макарьевскую пустынь под Свияжском, однако и она вскоре была закрыта властями. Тогда Симеон пошел дальше на восток, за Волгу, — в Раифскую пустынь.

В 1928 году стали закрываться последние еще действовавшие в стране монастыри. Летом была закрыта Раифская пустынь, монахов разогнали силой, а двоих из них, отказавшихся уходить, расстреляли. Узнав, что еще действуют монастыри в Башкирии, Симеон двинулся дальше на восток, в Беле-беевский уезд, где поступил в Одигитриевский монастырь. 11 октября он был пострижен в мантию с именем Гурий353, на следующий день рукополо-

жен во диакона, а 13 октября — во иерея. Затем направлен на служение к чувашам в Казанскую губернию. С весны 1929 года отец Гурий познакомился с мирянином Терентием Макаровым, крестьянином-середняком, сыном владельца мукомольной мельницы, лишенным в 1926 году избирательных прав. Терентий, возглавлявший общину истинно-православных христиан в деревне Хоруй Козловского района и связанный с другими такими же группами в Чувашии, постоянно вел переписку с уфимскими епископами. Он пригласил иеромонаха Гурия к ним в общину, и в этих условиях тот с самого начала был вынужден перейти к тайному служению. Позднее отец Гурий вспоминал о том, как отслужил там свою первую Пасху:

«У меня вся церковь была в котомке. Начинал служить на Пасху. Если есть дом “праздный ” (несемейный), там служили обедню. В деревне был пятистенный свободный дом. Хозяева умерли, и домом пользовались родственники. В этом доме готовились начать пасхальную службу. Вдруг пришел кто-то из знакомых и предупредил, что в деревню приехали милиционеры. И я говорю Терентию: “Собирай все вещи. Уходим”. Только мы вышли, как из-за сарая выходят милиционеры. Они нас не увидали, была ночь, темно. Мы вышли на огород, Терентий впереди, я сзади. А милиционеры в доме все обыскивали. А у меня там кадило было повешено на печке, но они кадила и не видели. Ушли. Что делать? Скоро двенадцать. Нужно начинать службу. На гумне был сруб какой-то, без окон, без дверей. Мы все закрыли снопами соломы и так служили» .

Отец Гурий часто бывал на тайных богослужениях в Казани у иерея Аркадия Волокитина и епископа Нектария (Трезвинского). Несколько раз он исповедовался у владыки, а однажды после исповеди епископ Нектарий неожиданно положил земной поклон Гурию. Тот удивленно возразил, что это ему надлежит сделать поклон епископу, но владыка ответил: «Так должно быть». С апреля 1930 года иеромонах Гурий стал служить в еще незакрытом храме Рождества Пресвятой Богородицы в селе Шутне-рово Урмарского района, поминая в конце службы ссыльного епископа Аввакума (Боровкова), принявшего отца Гурия и его приход под свое руководство. Как и иереи-«аввакумовцы», он воспитывал прихожан в истинно христианском духе, призывая их духовно противостоять безбожию, вести христианский образ жизни и не вступать в колхозы как организации безбожные.

В июне 1930 года на иеромонаха Гурия пришел донос о том, что он во время службы отказался «причащать детей колхозников, а также принимать покойников». По мнению доносчика, это «сильно повлияло на женскую массу колхозников, которая по убеждению еще близка к церкви и является главным тормозом коллективизации, поэтому необходимо священника изо-

Из записи воспоминаний в 1993 году.

лировать». Вскоре на Гурия пришел донос из другого села о том, что «священник из села Шутнерово отказался с иконами пойти в дома колхозников, не причащает колхозников и отказывается крестить, если кумом должен быть колхозник»16. В начале Петрова поста комсомольцы, учителя и милиция пришли в церковь, чтобы арестовать Гурия, но верующие не позволили его увести.

Власти не оставили его в покое, позднее он все-таки был арестован. На допросах иеромонаха Гурия жестоко избивали, по его словам, «били со всей силы наганом в грудь и отбили легкие», требуя назвать имена прихожан, которые написали прошение в его защиту. Но отец Гурий терпел, повторяя: «Не знаю, не знаю...» Он так и не назвал ни одного имени. В камере с ним сидели двое малолеток, ночью они перепилили решетку и сбежали. Гурий тоже ушел с ними, добравшись до Шутнерово, он в храме оставил записку, чтобы его не искали. С тех пор начались его скитания по деревням и селам — теперь вся церковь была у него в котомке: облачение, книги, святые сосуды. Тайные богослужения в частных домах, крестины, венчания и отпевания, исповеди и соборования...

А 1 февраля 1932 года он был арестован в деревне Олмалуй Козловского района, где неоднократно ранее проводил тайные богослужения. При обыске у него были обнаружены «вещественные доказательства» — письма епископов Аввакума (Боровкова), Вениамина (Троицкого) и архиепископа Андрея (Ухтомского). Он был отправлен в Чебоксарский исправдом и привлечен к следствию по групповому делу иереев-«аввакумовцев». Главным обвинением для него стало то, что он «на протяжении целого ряда лет путем бродяжничества и агитации по деревням Чувашской АССР организовывал сектантские ячейки, обрабатывая последних в антисоветском духе»17, что он категорически отр