Book: Мой бедный богатый мужчина



Мой бедный богатый мужчина

Мария Воронова

Мой бедный богатый мужчина

Купить книгу "Мой бедный богатый мужчина" Воронова Мария

© Воронова М. В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1

Мила поставила чашку на стол, так и не отпив чаю.

– Стас, я очень беспокоюсь. От него уже два дня никаких известий.

Ее жених потянулся, зевнул и положил себе еще кусок черничного пирога. Поднялся налить чаю, попутно смахнув со стола пачку салфеток: его крупное тело с трудом помещалось в крошечной кухне.

– Да загулял твой папаша, – усмехнулся он. – Завис у бабы, только и всего. Или, ты считаешь, он должен отпрашиваться у падчерицы?

– Он вовсе не должен у меня отпрашиваться, – мягко сказала Мила. – Но зачем отключать мобильный? И что же это за баба такая, что от нее не оторваться даже ради работы? Я сегодня звонила в клинику, он не вышел после выходных, хотя обычно торчит там и по субботам, и по воскресеньям.

– Это меняет дело… – Стас Чесноков почесал в затылке. – И все же, я думаю, волноваться не стоит. Поехал с друзьями на природу, зарядник забыл, и там у них какой-нибудь форс-мажор случился. Колесо спустило, например. Завтра вернется твой папаша Розенберг целый и невредимый.

Мила ожесточенно помешала ложкой остывший чай.

– Надеюсь, что ты прав. Знаешь, он обалдел немножко от свободы. Я выросла, замуж вот выхожу, – она нежно улыбнулась Стасу, – младших девочек он отправил учиться в Англию…

– Что?! – С Чеснокова моментально слетела его обычная невозмутимость. – Куда он их отправил?

– В Англию.

– На какие шиши?

– О господи… – Мила смущенно опустила глаза, а потом, тяжело вздохнув, решилась: – Все равно пришлось бы рано или поздно тебе сказать: папа очень небедный человек. Он – владелец клиники эстетической медицины «Клеопатра».

– Не может быть! – Стас в изумлении уставился на нее.

– Может.

– Но почему ты тогда живешь в такой квартире? – Чесноков повел рукой, и ручища немедленно уперлась в стенной шкафчик, где что-то задребезжало. – Твой папаша воспитывает тебя по западным принципам? Или просто не считает нужным обеспечивать приемную дочь?

– Ни то ни другое. Розенберг полностью обеспечивает меня. У меня есть счет в банке и большая квартира на Крестовском острове, в которую мы с тобой можем хоть сейчас переехать. Просто, понимаешь… – Она замялась.

– Не понимаю!

– Ну, мы до поры до времени не хотели тебе говорить… И эту квартирку Розенберг специально снял.

Ярко-розовые щеки Чеснокова, из-за которых коллеги прозвали его Помидором, побледнели.

– Специально, говоришь? – Он присвистнул и внимательно посмотрел на Милу. – Я правильно понял, что вы боялись, как бы я не женился на тебе ради денег?

– Нет, но…

– А если нет, к чему эта конспирация?

– Стас, так получилось…

– Ах вот как! – Он ударил ладонью по столу и поднялся со стула. – Значит, так получилось! Мы каждый день встречались, уже месяц вместе живем, и за все это время ты поняла про меня только одно: что я позарюсь на твои деньги, узнав, что ты богата! Я прав? – грозно спросил он.

Мила тоже вскочила.

– Стас, прости… – начала она и попыталась обнять его, но он отвел ее руки.

– Я-то прощу, только что это изменит? Как я буду жить с тобой дальше, зная, что ты считала меня альфонсом?

– Стас, наоборот, мы боялись, что наши деньги тебя отпугнут!

– И вы не ошиблись, – устало сказал он. – Что же мне теперь, входить в семью этаким бедным родственником? Твой папаша Розенберг после свадьбы возьмется содержать и меня, а заодно будет указывать, как мне жить. И ты тоже при каждом удобном случае станешь тыкать мне в нос, что я живу на чужие деньги. На фиг надо!

– Но, Стас, не имеет значения, откуда в семье деньги!

Чесноков посмотрел на нее тяжелым взглядом:

– Если бы это действительно не имело значения, вы не стали бы скрывать от меня свое богатство.

Немного постояв на кухонном пятачке, он отстранил Милу и решительно направился к двери.


Медсестра Диана, натуральная блондинка двадцати пяти лет от роду, заглянула в ординаторскую:

– Лада Николаевна, из операционной везут больного, идите принимать.

Реаниматолог, высокая сдобная девушка средних лет, кивнула, поправила сложную старомодную прическу и плавной походкой отправилась на пост.

Если бы Ладу Николаевну увидели Рубенс с Кустодиевым, то немедленно потянулись бы к холсту и краскам, ибо данная женщина относилась к типу немодных нынче полных румяных красавиц. Слушая ее неторопливую, обстоятельную речь, глядя на округлые, неспешные движения, невозможно было представить, что она способна интубировать трахею и проводить реанимационные мероприятия при клинической смерти. Однако даже в критических ситуациях Лада Николаевна чувствовала себя как рыба в воде. Без крика, без суеты, когда другие доктора только соображали, что же надо делать, она уже переводила больного на искусственную вентиляцию легких и диктовала назначения.

Коллеги любили работать с такой умницей и красавицей. Правда, личная жизнь умницы и красавицы пока не складывалась…

– Интересно, какой подарок нам приготовил Ян Александрович? – Лада Николаевна улыбнулась Диане.

– Ну, даже если больной тяжелый, за хирургическую часть мы можем не беспокоиться.

– Это верно, – кивнула Лада, устраиваясь за письменным столом.

Ян Александрович, он же профессор Колдунов, справедливо считался одним из лучших хирургов города.

Раздался грохот древней каталки, толкаемой по кафельному полу коридора. Стукнула двустворчатая дверь, с силой распахнутая недовольным анестезиологом, и реанимационный пост заполнился людьми.

Лада вытащила из-под подушки пациента историю болезни и принялась листать ее, а Диана занялась перекладыванием больного с каталки на кровать. Помогавшие ей сестры приемного отделения и дежурный анестезиолог не скрывали брезгливости: по окончании процедуры они сразу кинулись мыть руки и после этого быстро убежали.

Только Колдунов, красивый синеглазый брюнет, продолжал устало сидеть, облокотившись на письменный стол Лады.

– Что, опять бомжика нам подогнали? – участливо спросила она. – Чем хворает человечек?

– Как обычно. В канаве подобрали, привезли к нам в приемное. Диспетчеры собирались его в тигрятник засунуть, пока не протрезвеет, но обратили внимание, что у него одна щека существенно больше другой. Меня позвали, говорят: посмотрите, Ян Александрович, флегмона там или, может, свинка? Ну, а какая ж свинка с одной стороны? Полусвинка, что ли? Прихожу смотреть, мужик, бедняга, лыка не вяжет, а лицо разнесло… Будто у него вторая голова выросла. Только мозгов в ней, к сожалению, столько же, сколько в первой. – Колдунов вздохнул, скорбя о глупости бомжа. – Думаю, человек набрался по самые брови, повздорил с коллегами и получил по физиономии. Ну а дальше понятно – иммунитет, подорванный пьянством и неправедным образом жизни, переохлаждение, вот гематома и нагноилась. Я обработал, теперь его можно было бы в отделение везти, но я решил лучше к вам. Не будете ругаться?

Лада Николаевна кокетливо повела плечиком. Впрочем, кокетливость эта была напускной, игрушечной – Колдунов, как многодетный отец, не состоял в реестре потенциальных любовников и интересных мужчин больницы. Счастливый в браке, одаренный многочисленным потомством, Ян Александрович никогда не заглядывался на женщин, будучи для сотрудниц добрым приятелем, но отнюдь не воздыхателем или ухажером.

– В отделении его быстро закопают, – продолжал он. – Раз документов нет плюс еще пьяный, антибиотики нормальные колоть не будут, да и где их взять-то, нормальные? А у него, кажется, пневмония начинается, надо полечить хотя бы денька три.

– Сделаем, Ян Александрович. Изыщем внутренние резервы. Витаминчики, глюкозка, то-се… Мужик-то, кажется, молодой, жалко, если помрет.

Колдунов с хрустом потянулся.

– Как приятно, Ладушка Николаевна, иметь с вами дело. А то большинство наших докторов исповедует принцип: убил бомжа – очистил город.

– Один вы, Ян Александрович, с ними целуетесь.

– А что делать? Терпимость к своим недостаткам – порок, а терпимость к чужим порокам – добродетель. Я просто пытаюсь уравновесить плюсы и минусы собственной личности.

Лада задумчиво кивнула, вытащила из кармана ручку и, не отрываясь от беседы с Колдуновым, принялась строчить в истории болезни стандартный приемный эпикриз: «Больной доставлен из операционной в состоянии медикаментозного сна…»

– Телефонограмму дали? Что говорить, если вдруг из милиции позвонят? Как обычно – избит неизвестными лицами?

– Угу. Лицами, пожелавшими остаться неизвестными… – Колдунов опять потянулся и несколько раз подряд энергично зевнул, прогоняя сон. – Но сдается мне, били они его все-таки не лицами, а другими частями тела, предположительно ногами.

Вполуха слушая колдуновские разглагольствования, Диана обихаживала больного: написала на прикрепленной в ногах кровати табличке: «Неизвестный», установила капельницу в штатив, проверила надежность повязки и привязала руки и ноги специальными ремнями.

Фиксация больного в реанимационном отделении не жестокость, а вынужденная мера – в бессознательном состоянии пациент может нанести себе вред, если оставить его руки свободными.

«Как-то не похож он на бомжа, – лениво думала Диана, разглядывая свежую, без расчесов и гнойников кожу, под которой прослеживались крепкие мускулы. – И на алкаша тоже не похож, лицо не одутловатое. Наверное, опустился совсем недавно… Это добиваться положения в обществе приходится годами, а упасть на дно можно в один миг. Жаль, тело красивое. Сколько ему лет, интересно?.. Никак не больше сорока, жить бы да жить. Впрочем, мы ничего о нем не знаем, кроме того, что он валялся на улице пьяный и избитый. Кто сказал, что напиваются только бомжи? А тело, ей-богу, ухоженное».

Она пригляделась к рукам: грязные, но грязь на них свежая, а не копившаяся годами. Ногти ухоженные, аккуратно подстриженные, а не обломанные. У бомжей не бывает таких рук. И ног таких, с аккуратными пятками, у них тоже не бывает.

Ох, напрасно доктора записали его в бомжи, на самом деле это приличный человек, оказавшийся в канаве из-за рокового стечения обстоятельств!

Сделав вид, что поправляет мнимому бомжу повязку, Диана осмотрела зубы и волосы. Стрижка очень короткая, почти под ноль, можно предположить, что мужика обрили в каком-нибудь санпропускнике. Однако Диана почувствовала, что над его головой поработал дорогой парикмахер. Ну а зубы… Бомж, даже просто малообеспеченный человек, не может содержать зубы в таком состоянии. «Нужно доложить докторам о своих выводах», – подумала Диана.

Но вдруг словно кто-то шепнул ей на ушко: «Это твой шанс. Не упусти его».

Глава 2

Диана Кутепова всегда спускалась в школьный гардероб по левой лестнице. Пусть для этого приходилось делать круг по всей школе, пусть пахло столовскими щами и на площадке вечно толкалась малышня, зато путь пролегал мимо стенда «Наши чемпионы».

Хватало мимолетного взгляда на фотографию Володи Стасова, чтобы сердце Дианы сладко и томительно сжималось, а в живот ей словно ударяла мощная морская волна.

Господи, как она его любила!

Наверное, с сотворения мира никто так не мучился и не страдал от любви, как девятиклассница Диана, навеки отдавшая свое сердце лучшему футболисту школы.

Ученик выпускного класса вряд ли подозревал, что на него обрушился столь мощный поток чувств, скорее всего он даже не знал о Дианином существовании. Но видеть его, наблюдать, как он тренируется в зале или играет в футбол на поле за школой, было для Дианы величайшим счастьем на свете. А уж если удавалось поймать его взгляд… Таких случаев было всего три, но каждый из них отпечатался в Дианиной памяти в мельчайших подробностях.

К несчастью, расписания уроков у девятого и одиннадцатого классов не совпадали, и видеть своего кумира Диане удавалось не каждый день. Что же ей оставалось? Долгие одинокие посиделки на скамейке в Володином дворе в надежде увидеть, как любимый идет домой, да школьные дискотеки раз в месяц, когда Диана безнадежно простаивала весь вечер в углу, ревниво отмечая, с кем Володя танцует медленные танцы.

Но самое страшное ждало впереди – еще одна четверть, и Стасов окончит школу, тогда ей вовсе не удастся видеть его…

Как же она будет жить?

Она вышла на трамвайную остановку. Начиналась мокрая питерская весна, грязный снег оседал на глазах, становясь похожим на куски пемзы, из-под него проступал серый асфальт, и небо тоже было мокрым и тяжелым, как асфальт. Но в лужах стучала капель, настойчиво пела какая-то птичка, от этого веселело на душе, и казалось, что все еще может случиться. Володя разглядит ее среди толпы обожающих его школьниц, поймет, какая она хорошая и как сильно любит его…

Диана промочила ноги, но упорно стояла на остановке, пропуская трамваи один за другим, – ждала, когда Володя выйдет из школы. Ей казалось очень важным, чтобы он увидел ее именно на остановке, а не в школьном коридоре.

Она посмотрелась в стекло киоска «Союзпечати» – толстощекая девица молочно-восковой спелости с крупной, но довольно стройной фигурой. Жакет, перешитый мамой из бабушкиного пальто, не мог, конечно, сравниться с импортными куртками одноклассниц, но сидел идеально, подчеркивая тонюсенькую талию, плавную линию бедер и длинные ноги.

Почти все девчонки в их элитной школе хорошо одеты. У Стасова, наверное, в глазах уже рябит от фирменных шмоток, и Дианина бедность выделит ее из толпы девчонок, заставит обратить на себя внимание.

«Он увидит, какая я аккуратная. Пусть все вещи у меня старые, но чистые и отглаженные. Он поймет, что я прекрасная хозяйка, и женится на мне, – мечтала Диана, разглядывая собственные ноги, облаченные в многократно заштопанные колготки и сапоги, от старости утратившие форму. – Ничего, скоро у меня будут новые сапоги, мама обещала. – Диана счастливо вздохнула, представив вожделенную обувь: черные невысокие сапожки на среднем каблуке с узким голенищем и острым носком. Они будут обалденно смотреться с жакетом. К ним нужна широкая юбка до середины колена, малахитовая или цвета бордо, а может, шотландка, но, сколько я ни хожу по магазинам, нигде не видела настоящей шотландки. Юбка-брюки тоже будет прекрасно смотреться, но жакет к ней лучше бы покороче. А вот джинсовая юбка – ни при каких обстоятельствах!»

Диана обожала одеваться. Сколько всего она бы купила, будь у нее вдоволь денег!.. Обладая отличным вкусом, она ухитрялась неплохо выглядеть и в том, что у нее было, все отмечали ее умение одеться и чувство стиля. Но вещей престижных фирм, которые могли бы поднять ее рейтинг в классе, у Дианы не было…

Володя должен бы уже выйти из школы, шестой урок давно закончился. Где же он? Пошел другой дорогой на тренировку? Неужели она сегодня не увидит его?

Ждать дальше было бессмысленно, но Диана продолжала упорно стоять в промокших сапогах, пропуская редкие трамваи, с грохотом подкатывавшие к остановке. Малодушно уйти домой не позволяла мысль: а вдруг именно сегодня? Именно сегодня так выглянет из-за туч и блеснет солнце, что Володя посмотрит на нее и поймет, что не может больше без нее жить!.. Да и просто Диане хотелось снова испытать тот душевный и телесный восторг, который всякий раз охватывал ее при виде Стасова. Она словно наркоманка нуждалась в этих удивительных ощущениях… Нет, нельзя упускать ни малейшей возможности увидеть любимого, ведь где она будет его искать потом? Просиживать часами в его дворе? А если он поступит в военное училище и переедет в казарму?

Наконец он появился, едва различимый в туманном питерском воздухе.

У Дианы привычно подкосились ноги, лицо обдало жаром, а в животе словно кто-то отлепил гигантскую присоску.

Красивый, темноволосый, большеглазый, с тяжелым подбородком и крупным прямым носом, Володя Стасов выглядел в свои семнадцать лет взрослым мужчиной. Невысокий, крепко сбитый, он обладал идеальным для футболиста телосложением и двигался удивительно легко.

Когда первая волна восторга отхлынула, Диана невольно залюбовалась им, а Володя, скользнув по ней равнодушным взглядом, запрыгнул в некстати подошедший трамвай…

Чертов трамвай, вечно он подкатывает когда не надо! Если бы его не было, Володя в ожидании мог бы заинтересоваться девушкой на остановке. И как знать…

Тут Диана снова увидела свое отражение в киоске «Союзпечати» и поняла, что такой девушкой Володя не заинтересуется, даже если трамвая не будет несколько лет. Долгое ожидание окрасило ее нос в красный цвет, глаза заслезились, а волосы растрепались и обвисли от сырости. В таком виде не стоило маячить перед глазами кумира.

Расстроившись, она побрела домой.

Сняв верхнюю одежду, осторожно заглянула в комнату: мама еще спала. Лучше было, конечно, погулять хотя бы часок, чтобы дать маме выспаться после суточного дежурства, но Диана так продрогла, что почти не чувствовала под собой ног.

Она сняла колготки и сразу постирала, чтобы успели высохнуть до вечера, если она вдруг соберется погулять с подругой.



А что делать, если у тебя одна пара на все случаи жизни? В семье вообще было мало вещей, и когда мама устраивала большую стирку, порой вдруг оказывалось, что, увлекшись, она постирала всю одежду и выйти из дому членам семьи решительно не в чем. Приходилось срочно сушить вещички феном для волос и лихорадочно гладить или изобретать костюмы из подручных средств.

Кухня встретила Диану блеском алюминиевых кастрюлек и сверкающей белизной кухонного шкафчика. Как обычно, мама тщательно прибралась, приготовила обед и лишь затем бухнулась в койку.

Диана заглянула в кастрюли – рассольник, рыба по-польски, картошка и салат из редьки. Наверняка все очень вкусное, но одной есть скучно. Она, хоть и голодная, дождется отца.

Заварив себе чайку, она устроилась на табуретке с книжкой: роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» Диана перечитывала в тысячный раз и грезила наяву, представляя себя в роли Джейн, а Володю соответственно в роли мистера Рочестера.

Если книжный Рочестер смог разглядеть в невзрачной и плохо одетой дурнушке прекрасную любящую душу, значит, на это способен и Володя. Правда, Джейн воспитывала ребенка Рочестера, помогала ему, когда он повредил ногу, а Диана всего лишь смотрит на Стасова влюбленными глазами. Что бы такое сделать для него? Но Володя жив, здоров и совершенно не нуждается в ее поддержке. Если бы была война… Он – командир, она – бесстрашный санинструктор, выносит его с поля боя и осторожно, нежно обрабатывает рану…

Диана усмехнулась, обуздывая свои романтические мечты.

– Ты что сидишь на кухне как бедная родственница? – Окунувшись в призрачный мир любовных переживаний, Диана и не заметила, как мама вошла в кухню. – Я сто раз говорила, что меня невозможно разбудить, когда я сплю после дежурства. Даже если ты приведешь подружек и устроишь дискотеку, я не проснусь!

– Я чаю хотела попить.

– Давай.

Мама достала из шкафчика печенье.

– Нет, печенье не буду.

– Фигуру блюдешь? Но с нашими доходами ты не растолстеешь, даже если захочешь.

Мама поцеловала ее в макушку и налила себе чаю.

– А то, может, пообедаешь? Папа когда еще придет.

Диана решительно помотала головой.

Вздохнув, мама заново закрутила волосы на затылке, скрепив их длинными, как у японской гейши, шпильками. Диана залюбовалась: какая у нее длинная тонкая шея, маленький, но твердый подбородок…

Удивительно, в свои тридцать четыре мама смотрелась молоденькой девушкой. На родительских собраниях, которые она изредка посещала, среди расплывшихся, обабившихся мамаш она выглядела провинившейся старшеклассницей, и Диана очень этим гордилась.

Причем впечатление юности создавалось не гладким лицом и не легкой фигурой – после родов мама приобрела внушительный бюст и вообще располнела. Просто она была быстрой и веселой женщиной, а выражение лица у нее все время было такое, словно она вот-вот расхохочется. Хотя, на беспристрастный взгляд, веселиться было не с чего. Муж – учитель русского языка и литературы, сама – фельдшер на «Скорой помощи». Жили с почти взрослой дочерью в коммуналке, в одной комнате, и понятно, что отдельная квартира семейству Кутеповых не светила.

Покупали только «продукты первого звена», как выражался папа, любивший систематизировать, то есть муку, яйца, крупы, овощи, масло, молоко, рыбу и мясо. Никаких колбас и прочих деликатесов.

Но скудным набором продуктов мама ухитрялась кормить семью вкусно и сытно. Вегетарианский борщ получался у нее так, что никто не сомневался в присутствии в нем сахарной косточки с добрым куском мяса.

А суп из голов лососевых рыб!.. Всего-то и надо пару картошек, морковок, луковку и ложку подсолнечного масла. Ну и рыбью голову, только не забыть вынуть из нее жабры.

Или взять гречневую кашу – казалось бы, скучное блюдо, но мама добавляла туда жареный лук, крутое яйцо и щепотку сушеных грибов, и обычная каша превращалась в амброзию.

Воистину супруги Кутеповы принадлежали к злосчастной категории людей, которых деньги упорно обходят стороной. На службе им выписывали самые маленькие премии, бригадир грузчиков постоянно обманывал папу и недоплачивал за смену, а маму ставили дежурить только с теми врачами, которые или не брали с пациентов деньги, или не считали нужным делиться со средним медперсоналом. Если семье все же удавалось что-нибудь отложить, моментально возникали непредвиденные расходы, сжирающие невеликие сбережения: в старом доме то прорывало трубы, то замыкало проводку. Старушки соседки в ликвидации аварий не участвовали, а мама безошибочно находила ремонтников, выполняющих работу из рук вон плохо, причем за самую высокую плату.

Часто в семьях таких бессребреников вырастают прагматики, больше всего на свете ценящие деньги и то, что можно на них купить. Дети вообще тяжело переносят нищету, она не позволяет им добиться популярности в среде более обеспеченных одноклассников, чутко реагирующих на социальные различия. В результате они конфликтуют с родителями, требуют денег, начинают ненавидеть и презирать «предков» за то, что те не умеют зарабатывать. Но Диана переносила бедность с таким же достоинством, как ее родители.

Конечно, иногда она думала, что, будь у нее побольше красивых вещей, ее шансы на Володину любовь резко возросли бы… Но в целом Диана принимала жизнь такой, как она есть, а уж обвинять родителей в отсутствии денег ей и в голову не приходило.

Может быть, потому что они никогда не возводили свою бедность в принцип и достоинство? Или потому, что папа два-три раза в неделю разгружал по ночам вагоны на Московском вокзале, а мама каждую свободную минуту вязала шапки на допотопной вязальной машине? Родители никогда не кичились бедностью и не утверждали, что если они не умеют заработать, то обладают особенной духовностью, недоступной более обеспеченным людям.

«Ты не носишь модных тряпок только потому, что мы не в состоянии их купить, – вздыхала мама, – а вообще в стремлении красиво одеваться нет ничего плохого».


В дверь позвонили – отец не любил открывать ключом, ему нравилось, когда жена встречает и целует его на пороге.

– Посеял разумное, доброе, вечное? Когда урожай будешь собирать?

– Вот и ты туда же! – донесся до Дианы возбужденный голос. – В этом и заключается главная ошибка наших педагогов. Они ждут немедленного результата и злятся на детей за то, что его нет. По их мнению, после уроков дети должны стройными рядами нестись в библиотеку за книгами Пушкина и Толстого, а потом, не заходя домой, сразу в Эрмитаж и консерваторию. А на самом деле такого быть не может! Как говорится, порой звук имеет очень низкую скорость. То, что детям говорят в четырнадцать лет, иногда доходит до них лишь к сорока. А уж тем более, если это такие неблагополучные и запущенные дети, как у нас в путяге. Пусть шатаются в подворотнях, курят, выпивают, слушают свой тяжелый рок и болеют за «Зенит», благослови их бог. На данном этапе я не могу их убедить, что Пушкин лучше Кинчева. Если потом, в зрелости, когда жизнь больно стукнет их по голове, они вспомнят, что я им говорил, и, может быть, найдут в этом утешение или способ выйти из кризиса, я буду считать, что прожил жизнь не напрасно.

– Я вообще-то только хотела узнать, когда тебе дадут зарплату, – миролюбиво заметила мама, позволив ему высказаться о наболевшем.

В строительном ПТУ отцу не с кем было обсудить свои взгляды на педагогику, поэтому он разряжался в кругу семьи.

– А вот этого нам знать не дано. Но не волнуйся, я сегодня пойду на вокзал, и там обязательно хорошо заплатят. Дементьев звонил, он сломал ногу, мне придется работать за двоих.

– Тебя опять напарят, так что это ты можешь не волноваться. Ладно, пойдем обедать, мы с Дианкой уже с голоду пухнем.

За едой азартно обсуждали предстоящую покупку сапог. Папа горячился, утверждал, что короткие сапожки зрительно укорачивают ногу и полнят икру, поэтому, если и брать такие, то только с вызывающей шнуровкой.

– А может, разоримся на ботфорты? В нашей путяге сейчас все девчонки их носят!

В ПТУ, в отличие от школы, формы не было, и отец считал себя знатоком молодежной моды, докладывая Диане, в чем щеголяют его ученицы.

Диана хмыкала: мода на сапоги выше колена давно уже отцветала на рабочих окраинах, прогрессивные люди интересовались совсем другими вещами. Сама-то она была уверена, что лучше всего ей пошли бы длинные сапоги, плотно облегающие икру. Но такая модель подразумевала молнию, а молнии имеют обыкновение ломаться. И где, скажите на милость, брать деньги на замену?

Наконец решено было побродить по торговым точкам и действовать по обстановке.

– А как же ты пойдешь сегодня грузить вагоны? – спросила мама, разливая чай. – Ведь у тебя завтра методсовет.

– Черт, я и забыл! Ничего, сяду в уголке и отосплюсь под бубнеж о необходимости возрождения классического образования. Я все эти речи наизусть знаю: развивать у детей память, способности к языкам, для этого преподавать латынь, древнегреческий… А вот у меня ученики свободно разговаривают на матерном, причем овладели им самостоятельно, без моей помощи!

Диана засмеялась.

– Мне и самому хочется заговорить на этом языке, когда я слушаю бредни о реформах современной педагогики, – пожаловался отец.

Мама встала, положила руки ему на плечи и из этой безопасной позиции подмигнула Диане. Обеим приходилось слушать речи о педагогических реформах больше, чем хотелось бы.

– Нет, вы только подумайте! – снова забушевал отец, не забыв прижаться щекой к руке жены. – Преподавателей латыни и греческого на всех не хватит, так что эти подходцы насчет возрождения классического образования всего лишь очередной шаг к ранней сегрегации населения. А я твердо убежден, что абсолютно все без исключения дети должны получать одинаковое образование!

– Вот поэтому ты и работаешь учителем литературы в ПТУ. – Мать поцеловала его в макушку.

– Поэтому я и работаю учителем литературы в ПТУ!

– Ну и молодец.

Раньше он трудился в университете, считаясь перспективным пушкинистом. Отец даже защитил диссертацию, а потом вдруг решил, что занимается неправедными вещами.

«Какая странная судьба, – говорил он, – Пушкин жизнь отдал за то, чтобы прекратить пересуды насчет своей жены и Дантеса, однако эта тема мусолится высоколобыми сплетниками уже больше ста пятидесяти лет. Но я, как мужчина, больше не хочу участвовать в этом безобразии».

Он мог бы устроиться в самую престижную школу, но, решив, что там и без него хватает интеллигентов, пошел в ПТУ, находящееся в соседнем дворе, где принялся наставлять молодое поколение с таким же пылом, с каким раньше изучал биографию Пушкина.

– А вся эта болтовня насчет индивидуального подхода, интереса к личности ребенка! Вот в лоб бы дал за такие идеи!.. Можно мне еще чаю?

– Я сделаю, – вызвалась Диана, вскочила и зажгла газ под чайником. Отец пил только кипяток.

– Что плохого в индивидуальном подходе? – удивилась мама и получила от Дианы укоризненный взгляд: отец пространно излагал свою точку зрения и без дополнительных вопросов.

А тут он просто подпрыгнул на стуле от возмущения, что предвещало лекцию минут на сорок.

– Я скажу тебе, что! Личность им, видишь ли, интересна! Но ты пойми, мы же все как дети, а каким образом дети поступают с предметами, которые их интересуют? Правильно, они их ломают. Личность человека на то и личность, что является его сугубо частным делом, его, если хочешь, тайной. Есть нормы поведения в обществе, они просты и достаточно четко регламентированы. Есть правила поведения, или манеры. И есть определенный багаж знаний, накопленный человечеством, о котором индивидууму желательно иметь представление. Все! Если человек знает, что нельзя убивать, красть, иметь беспорядочные половые связи, доносить, лгать и предавать, и следует этим заповедям, какая разница, что он при этом думает и чувствует? С другой стороны, если он умеет быть любезным и приятным собеседником, его внутренний мир вряд ли кого-то сильно заинтересует. Я покурю? – Отец распахнул окно и уселся на подоконник, мечтательно выпуская дым в узкий двор-колодец. – Девочки мои, – продолжал он, – вы никогда не думали, почему раньше состоятельные люди обязательно нанимали детям гувернанток? Когда у матерей было полно свободного времени? И замечу, чаще всего эти матери были хорошо образованными женщинами. А все дело в том, мои дорогие, что для хорошего воспитания нужны методичность и беспристрастность. Не выучил урок – получил линейкой по пальцам, солгал – остался без сладкого, не убрал свои вещи – провел вечер в углу. Отработанная система обязательных поощрений и неотвратимых наказаний наилучшим образом готовит ребенка к жизни. Это модель взрослого мира, в котором человеку приходится так или иначе пожинать плоды своих поступков. – Он выкинул окурок и, поскольку рука освободилась, многозначительно поднял указательный палец. – А сейчас как? Ребенка воспитывает мать, и в лучшем случае процесс сводится к крикам и скандалам, причем непонятно, то ли мамаша хочет таким способом облагородить свое дитя, то ли просто сбрасывает негативную энергию. Главное, она поорет и перестанет, а человек на всю жизнь запомнит, что он врун, неряха, жестокий тип и так далее. Понимаете, ребенок испытывает жгучий интерес не только к внешнему, огромному и таинственному миру, но и к самому себе. Кто я? Какой я? – едва ли не важнейшие для него вопросы. Да что говорить, мы сами моментально хватаемся за ручку, увидев в журнале психологический тест.

Мама украдкой зевнула, а Диана прислушалась. Вдруг у них с Володей будут дети? Надо знать, как их воспитывать.

– И тут мать, до определенного момента самый главный, самый любимый человек на свете, чье мнение, опять-таки до определенного момента, является непреложной истиной, вдруг говорит ребенку, что он неряха. Он в это верит! И действительно начинает считать себя неряхой. И делает вывод: зачем же я буду убирать свои игрушки, раз я все равно неряха? На самом деле воспитывать надо так: неряха ты или аккуратист, а содержать себя в порядке должен. Знаете, существует старый принцип – не переходить на личности. Его надо соблюдать и с детьми. Предметом обсуждения должен быть не сам человек, а его поступки. А постоянное унижение, бесконечные проповеди и негативный анализ личности ребенка потом становятся основой конфликта между родителями и детьми. Именно защищая свою самооценку, дети начинают считать родителей идиотами. А что им еще остается?

– Слушай, – не выдержала мама, – может, ты поспишь до начала смены?

– Что-то не хочется. Если сейчас лягу, вечером ты меня не добудишься. Лучше проверю сочинения.


Оставив родителей мирно проводить вечер за проверкой тетрадей и вязанием шапок, Диана отправилась гулять с подружкой.

Женя была энергичной веселой девицей, злоупотреблявшей косметикой и пристрастной к курению. Ее мать, тетя Света, активно челночила, и наряды дочери могли служить рекламой бизнеса. Женька вечно напяливала на себя максимально возможное количество аляповатых турецких шмоток, так что рядом с ней Диана выглядела особенно стильно. Глаза постороннего наблюдателя, ослепленные рыночным великолепием, уже не могли заметить порыжевших швов Дианиного жакета и многочисленных аккуратно зашитых стрелок на колготках.

Озираясь, чтобы не попасться на глаза знакомым, подружки перелезли через забор детского сада и примостились на скамейке под грибком. Еще раз тщательно обозрели окрестности, и Женя достала из куртки пачку сигарет.

Уже спустилась бледно-сиреневая петербургская весенняя темнота, и никто из знакомых, проходя мимо, не разглядел бы их лиц, но девчонкам нравилось играть в конспирацию.

Прикурили. Женя ловко прятала горящую спичку от ветра в крышке коробка, Диана так не умела. Обе красиво зажали сигареты между указательным и средним пальцами, затянулись и медленно, картинно выдохнули дым, держа руки на отлете. Ежевечерняя сигарета – это был ритуал, репетиция взрослой жизни. Диане не очень нравилось курить, но девчонки говорили, что она «красиво затягивается», поэтому она мечтала, чтобы Володя Стасов узрел ее в таком интересном виде.

– Слышала, Стасов собирается в мединститут? – спросила Женя.

– Правда? Откуда ты знаешь?

Глупый вопрос! Женя обладала нескончаемыми знаниями обо всех заметных людях школы, начиная с красивой математички и заканчивая третьеклассником Кулаковым, сыном малоизвестного рок-музыканта.

Диана всеми силами попыталась сохранить лениво-скучающий вид. Свою прекрасную тайну она хранила ото всех, тем более от Женьки, которая была не столько кладезем, сколько фонтаном полезных сведений. Но Володя был признанным кумиром школы, интересоваться его жизнью считалось даже престижным, и она еще раз повторила:

– Откуда ты знаешь?

– Танька Сологубова сказала. Она у мамаши пуховик сегодня брала.

Сологубова, одноклассница Стасова, считалась самой красивой выпускницей школы, и Диана отчаянно ревновала его к ней. Но Женя говорила, что девушка знает себе цену и ориентируется как минимум на олигарха, а не на безмозглого футболиста. Диана была категорически не согласна с этим определением, но аргументированно опровергнуть его не могла: отсутствие общения лишало ее возможности лично оценить умственные способности любимого. Впрочем, Сологубова была девушка не вредная и, приходя к тете Свете за нарядами, охотно снабжала Женю сплетнями о школьной аристократии.



– А куда ему еще рулить, если мама профессорша по печенкам, а папа – главврач? – резонно спросила Женя. – Не в корабелку же.

От волнения Диана слишком глубоко затянулась и закашлялась. Потом попросила у Жени новую сигарету и нарочито небрежным тоном поинтересовалась, в какой именно медицинский наточил лыжи Стасов.

– В первый, ясен перец! В академию идти – потом геморрой из армии свинчивать, а в педиатричку вообще маразм. Я бы скорее повесилась, чем детей лечить согласилась.

– Ну да. Мама говорит, что основное различие между педиатрами и педофилами в том, что детей любят только педофилы, – как бы рассеянно произнесла Диана, хотя все ее чувства были обострены.

Следовало абсолютно точно выяснить, куда поступает Стасов. А вдруг в санитарно-гигиенический?

– Соображаешь? Туда же три дня на оленях! Что он, совсем идиот, при таких предках переться в отстойное заведение да еще на другом конце города? В первый он поступит, точно тебе говорю.

Вот и отлично! А Диана подаст документы в училище при первом медицинском. Тогда она сможет по-прежнему видеть Володю каждый день, дышать с ним одним воздухом и, как знать, может быть, даже вместе проходить практику.

Она прислонилась к ножке деревянного грибка и глубоко вздохнула. Почему-то этим вечером стало неожиданно тепло, снег сошел, исчез, пока они обедали, под ним обнаружилась зеленая трава, и теперь казалось, будто зимы не было вовсе.

Да, точно так же, как снег, растает и ее несчастье! Володя разглядит ее и полюбит, нужно только быть с ним рядом.

Настроение резко подскочило, просто до эйфории, и Диана принялась вместе с Женькой хохотать над глупыми анекдотами.

Повеселившись, девчонки отправились по домам, проследив, чтобы от точки расставания до их домов было строго одинаковое расстояние.

Диана долго не могла уснуть, разгулявшееся воображение рисовало все более и более радужные картины. Хотелось вскочить с постели и немедленно бежать куда-то, что-то делать прямо сейчас, сию секунду, бороться за свое счастье…

Отец собирался на работу, родители хихикали за шкафом, и это тоже было предвестием счастья.

«А ты не думаешь, что я вместо разгрузки вагонов хожу к любовнице?» – спрашивал папа, а мама отвечала: «Мне было бы приятнее знать, что ты лежишь под теплым женским бочком, а не таскаешь на себе тяжеленные мешки».

«И у меня будет так же, – думала Диана. – Мы обязательно поженимся и будем жить душа в душу, как мои родители. Я стану идеальной женой. Как говорит мама: чистый дом, вкусная еда и ласковая улыбка – что еще надо для счастья?»


Она ни секунды не колебалась.

Какая разница, что медицина никогда не привлекала ее, а учителя в один голос твердили, что у нее светлая голова и она обязательно должна получить высшее образование? И пусть ей самой хотелось быть историком, изучать Средние века. Почему-то этот мрачный период жизни человечества особенно притягивал Диану, она ощущала почти мистическую связь с временами Столетней войны, могла часами разглядывать гравюры, изображающие смешных людей с большими головами и неестественно вывернутыми ногами в огромных остроносых ботинках. Она научилась писать готическим шрифтом, как строгим, так и парадным, с завитушками, и даже вышила таким стилем свои инициалы на одной из блузок. А как ей нравились костелы, рыжие, кирпичные, похожие на языки костра… Наверное, от этого сходства произошло название «пламенеющая готика», – догадалась Диана. До вчерашнего дня она не сомневалась, что окончит одиннадцать классов и будет поступать на истфак, но положительно все Средневековье не стоило одного взгляда Володи Стасова.

Да и разве может она сидеть на шее у родителей еще семь лет? А после училища она найдет себе работу и поступит на вечернее отделение туда, куда захочет. Если, конечно, к тому времени не родит Володе ребенка.

Домашние расстроились, особенно мама, не желающая дочери карьеры медика. В самом деле, разве любящие родители захотят, чтобы чадо набивало себе шишки на тех же ухабах, что они сами?

Но Диана была непоколебима. Чем раньше она получит профессию и начнет зарабатывать себе на хлеб, тем лучше.

Отец неуверенно возражал, что живут они не так уж и бедно и вполне могут дать ребенку высшее образование.

– Не пропадем! – беспечно заявляла мама. – Что-нибудь придумаем.

Диана их не слушала. Убедившись, что Володя принят в институт, она забрала документы из школы и поступила в училище.


Весь первый курс она вела активную шпионскую деятельность. Как бы невзначай заходила в деканат, выясняла расписание Володиной группы и каждый день находила предлог оказаться поблизости от нужной аудитории. Иногда она набиралась смелости и поднималась в анатомичку – большой зал, где студенты изучали устройство человеческого тела на наглядных пособиях и муляжах. На нее не обращали внимания, принимали за студентку. Если Диана заставала в анатомичке Володю, она садилась за несколько столов от него и, делая вид, что изучает строение мышц голени, жадно смотрела на любимое лицо. Попутно она ревниво разглядывала окружающих его девушек, и все они казались ей ослепительно красивыми. Как на подбор – стройные, длинноногие, с яркими глазами и пухлыми эротическими губами. Особенно раздражала одна, похожая на Анджелину Джоли, в ней Диана видела реальную угрозу своему счастью.

Однако Стасов ходил в компании парней, ни разу Диана не засекла его наедине с девушкой, и это вселяло надежду.

Ах, как она старалась следить за собой! Каждый день стирала и крахмалила сшитый матерью по выкройке из «Бурды» халат, по сорок минут тратила на прическу и лицо, отпаривала юбку и до зеркального блеска начищала обувь. Маникюр делать было запрещено, но Диана аккуратно подпиливала короткие ногти (слава богу, они были красивой формы) и покрывала их бесцветным лаком. Если бы она попалась Володе на глаза растрепанная или в несвежей одежде, тут же умерла бы от горя.

«Он увидит, какая я аккуратная и чистоплотная, и поймет: как я ухаживаю за собой, так же буду вести дом, – размышляла Диана. – Пусть я не крашусь, как Женька, зато он видит мой здоровый цвет лица, хорошие зубы и блестящие волосы. Это показатель здоровья, значит, я буду выносливой женой и хорошей матерью для его ребенка».

В свободное от слежки за Стасовым время она занималась хозяйством, пылко помогая матери готовить салаты из морковки, икру из свеклы и прочие дешевые, но вкусные и полезные блюда. Яростно натирая овощи на мелкой терке или пропуская через мясорубку жилистое мясо, она представляла себя женой Володи, как будто она ждет его из института… Вот сейчас откроется дверь, он, невзирая на ее крики: «Куда ты в куртке на кухню!» – подойдет, обнимет, прижмется щекой к ее щеке и скажет: «Ты мое счастье!» А потом… Голова кружилась, когда она представляла, что будет потом, свекла выскальзывала из рук, падала, оставляя рубиновые следы на истертом зеленом линолеуме…

Учеба как таковая совершенно не интересовала ее, несмотря на ясное понимание, что только красный диплом позволит поступить в институт. Может быть, Володя не захочет, чтобы его женой была простая медсестра? Но природная сообразительность и хорошая память позволяли Диане удерживаться в отличницах, несмотря на то что с момента поступления она не сделала самостоятельно ни одного домашнего задания. Все работы безмятежно сдувались на переменках, а рефераты или скачивались из Интернета, или передавались по наследству от старшекурсниц.


Летом отец сделал ей царский подарок – отправил в Крым к троюродному брату. Целый месяц Диана наслаждалась солнцем, купаниями и горными прогулками. Она помогала тетке по хозяйству, готовила, прибиралась, но все равно оставалась целая куча времени, чтобы бродить по дикому пляжу и мечтать о Володе.

В Крыму она почти не смотрелась в зеркало, поэтому, вернувшись в город, не узнала себя. Сошла детская пухлощекость, и проявилось точеное личико с прихотливо изогнутыми губами в форме, как говорили раньше, «лука амура». Волосы, выгорев на солнце, стали ослепительно золотистыми и вились на висках, создавая вокруг головы невесомый ореол. Примерив городскую одежду, Диана поняла, что на море она сантиметров на шесть похудела. Теперь из зеркала на нее смотрела стройная, длинноногая девушка с красивым свежим лицом.

Диана попыталась еще добавить себе красоты Женькиной косметикой, но девчонки быстро пришли к выводу, что краска только уродует ее от природы яркую внешность.

Зато Женька отдала ей свои мини-юбку и обтягивающий топ цвета морской волны, сказав, что в таком прикиде Диана легко затмит собою даже Таньку Сологубову.

Чтобы довести красоту подруги до совершенства, Женька предложила ей постричься, но Диана благоразумно отказалась, помня мамины наставления, что мужчинам нравятся длинные волосы.

Сама Женька тоже принарядилась. Чтобы не ударить в грязь лицом рядом с ослепительной подругой, она надела босоножки на очень высоком каблуке, джинсы с вышивкой во всю попу и майку с огромными вырезами спереди и сзади.

Экипировавшись, подруги отправились по залитым солнцем летним улицам. Разглядывать витрины магазинов, шататься по торговому центру и смеяться над всякой ерундой.

К вечеру, устав бродить по магазинам и хихикать, они зашли в кафе, взяли по стакану сока. Для Дианы это была серьезная трата, но она решила, что в честь возвращения из Крыма может позволить себе такую роскошь.

И тут в кафе вошел Володя Стасов!

Диана чуть не упала в обморок. Она еле смогла унять дрожь в руках и собрала всю свою волю, чтобы спокойно заговорить с Женькой.

Володя был с приятелем, которого Диана часто видела в мединституте. Парни взяли кофе и что-то алкогольное, постояли на пороге зала, а потом решительно двинулись к столику девушек.

– Можно к вам? – с улыбкой спросил Стасов, и Диана почувствовала, что умирает. Все переговоры она предоставила вести подруге.

Когда парни уселись, за столиком завязался обычный треп, в котором, как всегда, лидировала энергичная и остроумная Женька. При всей своей внешней аляповатости она обладала мощным зарядом позитивной энергии и легко могла увлечь собеседника.

А потом они разошлись: Диана со Стасовым, а Женька с его другом.

В жизни Дианы началась самая счастливая полоса.

Они встречались с Володей каждый день, гуляли по городу, катались на речном трамвайчике, а Диана не могла поверить, что все это на самом деле. Ей казалось, что она попала в какой-то фильм о любви, настолько то, что происходило с ней и Володей, было картинно-глянцево. Или счастье всегда кажется ненастоящим? – думала она, не в силах унять тревоги, что когда-нибудь ее романтическое приключение закончится, словно прекрасный сон.

Поэтому, когда Володя пригласил ее к себе, Диана восприняла это как погружение в реальную жизнь.

Стасов оказался сибаритом и процесс соблазнения невинной девушки провел по всем правилам. Новое постельное белье, приятная музыка, бокал сухого вина и непременная длинная тонкая сигарета.

«Шикарные у него привычки, – невольно отмечала Диана, разглядывая евростандартные интерьеры. – Вино такое, что в магазинах не каждый день увидишь, да и бокалы будь здоров сколько стоят. Вон какой у него ноутбук… Родители состоятельные, неизвестно, как они отнесутся к тому, что он приведет в дом нищую девицу. С другой стороны, через два года я уже буду зарабатывать. Немного, конечно, но достаточно, чтобы прокормиться, пока Володя не окончит институт. А какая-нибудь дочка богатых родителей ни копейки в дом не принесет, да и хозяйство вести не сумеет».

Диане казалось, что теперь их свадьба – дело решенное.

Сама постель не оставила в ней глубокого впечатления. Душа обмирала от восторга, от осознания исполнившейся мечты, но тело осталось холодным, того райского наслаждения, о котором, закатывая глаза, говорили подружки, ей ощутить не удалось. Но какая разница, если Володя рядом? Вот он лежит, пристроив голову на ее плече, и другого рая ей не нужно.

Она мечтала о свадьбе, пусть небогатой, но радостной и светлой, о платье с кринолином и фате, и кольца ей хотелось обязательно широкие, может быть, даже с бриллиантами.

Занятия в институте еще не начались, и теперь она почти каждый день бывала дома у Володи.

Не получая особой радости от физической близости, Диана страстно желала ее при каждой встрече – ей казалось, что именно секс является главным доказательством Володиной любви. Если они не ложились в постель, Диана начинала тревожиться, уж не охладел ли к ней любимый.

Впрочем, спустя месяц любовного угара Диана так же мало знала о Стасове, как и в те времена, когда она могла только любоваться на него издали.

Они разговаривали мало, лишь для того, чтобы заполнить паузу между поцелуями. Диана даже не знала, какую Володя хочет выбрать врачебную специальность и чем интересуется помимо учебы. Также он никогда не говорил о том, что будет, когда они поженятся.

А потом случилась катастрофа.

Ощущая себя полноправной невестой, Диана пригласила Володю знакомиться с родителями.

Целый вечер накануне мама вылизывала и без того чистую комнату, наводила в кухне нестерпимый блеск и пекла пирог с капустой. Папа вынул из шкафа костюм и долго выветривал из него запах нафталина.

Родители совещались, как будут выдавать дочку замуж. Они собирались приветить будущего зятя, кем бы он ни был. Раз понравился дочери, то заочно нравился и им. То, что Диане едва исполнилось семнадцать, их не смущало. Мама переживала, как они разместятся вчетвером в одной комнате, предлагала поставить дополнительные шкафы, но Диана была уверена, что они поселятся у Стасовых. Конечно, с родителями ей было бы лучше, но ведь у Володи своя комната…

Любимый не обманул ее ожиданий – он произвел на родителей отличное впечатление. Вечер прошел за светской беседой. Володя рассказывал случаи из студенческой жизни, делал комплименты маме, обсуждал с папой состояние дел в среднем специальном образовании. Диане оставалось только носить блюда из кухни да мыть тарелки.

«Спасибо за прекрасный вечер», – сказал Володя на прощание.

На следующий день он не позвонил. И через два дня тоже. На третий день Диана уже не находила себе места, то сидела возле телефона, то, наоборот, устав от невыносимого ожидания, уходила из дому, надеясь, что, когда она вернется, мама скажет: «Тебе звонил Володя».

Но телефон молчал. И тогда Диана позвонила сама. Скучающим тоном ее любимый сообщил, что занят, потому что готовится к учебному году. «Я тебе позвоню, когда буду посвободнее», – пообещал он, и эти якобы обнадеживающие слова похоронным звоном отозвались в Дианиных ушах.

Он больше не хочет ее видеть! Диана перебирала в уме каждое мгновение, проведенное вместе, и не понимала, чем обидела Володю.

Неужели он ее разлюбил???

Она вспоминала прогулку на теплоходе по Неве, как нежно Володя целовал ее, и думала: разве можно после этого разлюбить? Нет, он действительно готовится к учебе! Но за эти дни можно было уже купить тысячи учебников и тетрадей… И выкроить хоть час, чтобы увидеться с ней… Она не навязывается, нет, она понимает, что ему некогда теперь болтаться по киношкам: днем он занят в институте, а по вечерам дома его родители, в их присутствии в постель, конечно, не ляжешь. Но Диана могла бы поехать вместе с ним в библиотеку или купить ему тетради в канцелярском магазине. Или ему стыдно, что его девушка учится в медучилище?

Она истерзалась так, что похудела килограммов на десять, и на свет божий явились разные анатомические образования, обычно скрытые от посторонних взглядов, – мыщелки локтевой кости, ребра… Под глазами образовались круги, и даже мама сокрушенно заметила: «Ты похожа на очковую змею».

«Лучше бы я умерла! – рыдала Диана, запершись в ванной и пустив воду. – Господи, зачем ты дал мне надежду и радость? Чтобы тут же отобрать ее? Чтобы я лучше понимала, чего лишилась? За что? Что я сделала не так? Почему он ушел? Если бы я знала, что все кончится так плохо, я бы… А что – я бы? Моя жажда была так велика, что я пила бы из этой чаши, даже зная, что в ней растворен яд. Я все равно пошла бы с ним. Я ни за что бы не поверила, что он бросит меня. Я была слишком самоуверенна. Считала себя красивой, умной, доброй и так сильно любящей – разве может нормальный человек отказаться от такого сокровища? Теперь остается только утешать себя тем, что, раз Володя отказался, значит, он глуп. Но я ведь знаю, что это не так…»

Она не удержалась и снова позвонила ему.

Лучше бы она этого не делала! Сквозь зубы он процедил, что у них «нет перспектив», поэтому не стоит больше встречаться.

Она заплакала и услышала в ответ: «Я тебя не насиловал, сама дала».

Теперь целыми днями Диана лежала у себя в уголке за шкафом. В училище она не ходила: раз Володя ее бросил, какой смысл в учебе? Какая разница, что произойдет с ней дальше, если Стасова не будет рядом?

Мама достала справку о болезни, но срок ее действия уже истекал, и Диана с ужасом думала, что рано или поздно ей придется встать и выйти на улицу.

– Будешь чай? – Мама осторожно присела рядом с ней. – Я пирог с яблоками испекла.

Диана повернулась лицом к стене. Пирог с яблоками мог утешить ее в прошлой жизни, а сейчас от ласковой заботы становилось только хуже, и она почти ненавидела маму.

«У самой-то все в порядке – муж, дочка, любовь, а меня пытается утешить какими-то дурацкими пирогами!»

– Послушай, я, наверное, не вовремя, но все же скажу – ты рано пригласила его знакомиться с нами. Отпугнула. Нужно было дождаться, пока он сделает предложение и сам познакомит тебя со своими родителями. Извини за разбор полетов, но я говорю это для того, чтобы ты в следующий раз не сделала такой ошибки.

– Следующего раза не будет, – буркнула Диана в подушку.

– Ой, да ладно! Я знаю, сейчас тебе кажется, что весь мир провалился в тартарары и будущего нет. Глупо убеждать тебя в обратном. Но на самом деле хорошо, что так получилось. Он мальчик из богатой семьи, а мы кто? Ты думаешь, он подлец, а на самом деле просто хороший, послушный сын. Наверняка родители уже присмотрели ему подходящую невесту… Нет, хорошо, что вы не поженились. Знаешь, у всех без исключения мужчин есть одна общая черта: если позволить им сесть себе на шею, они обязательно это сделают. А ты бы позволила, потому что безумно любишь его и готова отдать все на свете, лишь бы он был с тобой. А его родители представили бы дело так, что они совершили великую милость, приняв тебя в свой круг. Запомни, Диана, главное условие счастливого брака – мужчина должен любить больше, чем женщина. Именно он должен считать, что без нее ему свет не мил. Он должен быть готов на любые жертвы, чтобы она оказалась рядом.

Диана фыркнула.

– И не смейся! – грозно продолжала мама. – Ты думаешь, он оценил бы твои чувства и полюбил тебя только за то, что ты готова целовать землю под его ногами? Ничего подобного! Ни с кем люди не бывают так жестоки, как с теми, кто их любит. К тому же мужчина не прощает женщине слепого подчинения. Подсознательно он хочет, чтобы им руководили, удерживали от дурных поступков. А ты так смотрела на этого Стасова… Мне кажется, ты прощала бы ему все, даже измены. Вот мы, думаешь, почему так дружно живем с папой? Только потому, что он был влюблен, а я снисходила… Я вообще, если хочешь знать, любила другого человека, но вышла за твоего отца и очень с ним счастлива.


Диана продолжала лежать, по-прежнему не ела, но в ней совершалась тяжелая внутренняя работа. Душа ее умирала, и на пустом, выжженном пространстве рождалась совсем другая Диана. Ее мечты были безжалостно разбиты, а любовь… В самом деле, нужна ли она, существует ли на свете, раз даже мама не любила отца? Может быть, любовь – это просто морок, зверь-паразит, безжалостно пожирающий женские души?

…Она поднялась с кровати другим человеком.

Любовь придумана мужчинами, они насаждают в женских сердцах этот психоз, чтобы бедные девки теряли волю и служили бы им, как рабыни, исполняя любые мужские прихоти… Все эти книги, якобы великие шедевры, повествующие о великой любви, фильмы, песни – все это хорошо продуманная акция мужчин, чтобы свести женщину с ума и бесплатно получить у нее то, чего они никогда не добились бы, будь женщина в здравом рассудке.

Так вот, больше Диана не позволит себя дурачить! Она – красивая женщина, и теперь любовь будет ее оружием, с помощью которого она завоюет мир.

Она добьется своего. Она выйдет замуж за успешного и богатого человека и достигнет такого положения в обществе, какое Володе Стасову и не снилось!

И она начала действовать. «Действие» заключалось в том, что теперь вместе с Женькой они все свободное время шатались по новому торговому центру, глазея на удивительной красоты наряды и на шикарные машины, паркующиеся на стоянке.

Диане страстно хотелось все это иметь! Раньше, когда она грезила Володей, мир материальных ценностей был для нее призрачным и ненужным, но теперь… Норковая шубка не обманет, а «Мерседес» не скажет: «Я тебя не насиловал». Вещи можно выбирать, а не ждать годами, когда они соизволят обратить на тебя внимание, снизойдут, а потом бросят. Если они у тебя есть, ими можно пользоваться, когда тебе захочется.

Удачное замужество было единственным Дианиным шансом попасть в мир богатства и роскоши. К бизнесу у нее нет способностей, да и толку, если б были… Ни стартового капитала, ни нужных связей. А заработать честно, будучи медсестрой или даже историком… Смешно. Нет уж, раз бог дал ей красоту, она ею воспользуется.

Диана возобновила занятия в училище и ходила туда, то страстно желая встретить Володю, то, наоборот, опасаясь встречи. Она утроила усилия, чтобы хорошо выглядеть, в надежде, что Стасов увидит, какой она стала красивой, и тогда его любовь вспыхнет с новой силой.

Но он всего лишь равнодушно поздоровался с ней на ходу. А потом Диана стала замечать его в обществе толстой нагловатой девицы… Вскоре выяснилось, что это дочка проректора. Диана со своим средним специальным образованием не могла с ней конкурировать, равно как ее папа, обычный учитель, не мог сравниться с проректором мединститута.

«Ничего, дайте только срок, – мстительно думала она, – я найду себе такого мужа, по сравнению с которым проректор покажется грузчиком из овощного ларька. А потом устрою Володеньке веселую жизнь. Как граф Монте-Кристо».

И она рисовала себе сладостные картины мести.

Об изменениях в своих взглядах на жизнь Диана сообщила родителям.

– Деньги – всеобщий эквивалент стоимости. Если у мужчины нет денег, он ничего не стоит, – вот какие максимы теперь можно было от нее услышать.

Однажды отец не выдержал.

– Значит, ты считаешь, что оценивать человека следует только по его деньгам или положению в обществе? – спросил он обманчиво ласково.

– Ну да… – растерялась Диана, предвидя разнос.

– И это – единственно правильный подход к людям?

– Ну…

– Хорошо, пусть так. И ты одна такая умная, что додумалась до этого, или признаешь и за другими людьми право придерживаться такого же верного мировоззрения?

– Конечно, признаю.

– Вот и подумай в таком случае, чем ты можешь заинтересовать людей, когда они будут оценивать тебя по твоим деньгам и социальному статусу.

А действительно… Да, у нее хорошая фигура и красивое личико, но таких, как она, – пучок на пятачок. И не надо думать, что ее одну посетила свежая идея заарканить миллионера. Чем она может выделиться на перенасыщенном рынке невест?

Ответ пришел, когда она посмотрела телепередачу о своей тезке – недавно погибшей принцессе Диане. Аристократические манеры – вот ее ключ к успеху!

Диана накупила книг и видеокассет, посвященных несчастной принцессе, и начала работать над собой. Руководство по этикету она тоже внимательно изучила, но главным было приобрести состояние естественной любезности, спокойной благожелательности и собственного достоинства. Научиться не просто пользоваться нужной вилкой во время званого обеда, а создавать у собеседника чувство комфорта, собственной значимости, показывать ему, что он тебе интересен. Ну, и конечно, не демонстрировать эмоций, сдержанность – залог успеха.

Недаром выпускницы Смольного института так высоко котировались на рынке невест, даже не имея приданого. Они удачно выходили замуж, потому что умели себя правильно вести.

Она часами ходила с палкой за спиной, приобретая осанку, приучала себя сидеть, не касаясь спинки стула, сомкнув и немного отведя в сторону колени, руки красиво складывала. Ела она теперь только по правилам, благо деликатные родители над ней не смеялись.

По сто раз пересматривая фильмы о принцессе, она перед зеркалом копировала ее улыбку, училась подавать руку с таким же доброжелательным достоинством… Бедная Женька измучилась сравнивать копию с оригиналом.

Другой вопрос, где блистать новообретенными манерами. Жизненные пути Дианы и олигархов никак не пересекались. Ходить в клубы? Допустим, она потратит всю свою месячную стипендию на единственное посещение клуба. Только правильно ли она распорядится средствами? Ведь всякому понятно, зачем девушка приходит одна в клуб. Действовать нужно наверняка, у нее будет всего одна попытка. Клубная тусовка знает все обо всех, и в итоге можно превратиться хуже чем в проститутку – в женщину, отдающуюся мужчинам ради призрачных обещаний жениться.

Может быть, устроиться медсестрой в элитную клинику и найти богатого жениха среди пациентов?

Поставив такую цель, Диана осуществила только первую ее часть. По окончании училища ей удалось получить работу в частной клинике, но она быстро поняла несбыточность своих надежд. Средний персонал там за людей не считался независимо от манер. Нет, пациенты не грубили, часто совали в карман халата денежку за ловко сделанный укол, но не более того. Впрочем, клиника скоро прогорела, и Диане пришлось искать убежище под крылом государственного здравоохранения.

Дважды она пыталась поступить на исторический факультет, но безуспешно. Потом, раздраженная неудачами, подала документы в медицинский институт, но даже квота для медработников среднего звена не помогла ей. О платном обучении, разумеется, не могло быть и речи.

В общем, жизнь не удалась. Одинокая женщина, обреченная всю жизнь работать медсестрой, – кажется, именно такое будущее ей предстояло.

Нет, ухажеры у нее были. Молодые доктора охотно подбивали клинья к красивой сестричке, но связываться с ними только затем, чтобы услышать потом: «Я тебя не насиловал…» Ну уж нет! Приобретя в больнице репутацию недотроги, Диана очень ею дорожила.

Впрочем, и гипотетическому богатому жениху она не собиралась отдаваться до свадьбы. Ведь раньше считалось, что девственность – главное сокровище девушки. Да, она отдала свое сокровище даром, но об этом никто не знает…

Мама очень переживала, что в двадцать пять лет Диана еще не замужем. Убеждала не ждать принца, а поискать спутника жизни в своей среде. «Жизнь женщины в поисках мужа, – говорила она, – делится на три стадии: до двадцати лет – только он, и больше никто, от двадцати до тридцати – все равно кто, лишь бы богатый и успешный, а после тридцати – хоть кто-нибудь…»

Диана, понимая, что ее шансы на успех тают с каждым годом, все же не готова была похоронить идею о богатой жизни с помощью замужества. Она продолжала искать.

Вместе с Женькой они ходили по театрам и музеям, подолгу гуляли в парках – все безрезультатно. Потом Женька, отчаявшись, выскочила замуж за милиционера. Ей стало некогда гулять с подругой, и теперь для общения Диане остались только родители и товарищи по работе.


«Вот он, мой олигарх! – решила она, глядя на пациента, которого недальновидные доктора определили в бомжи. – Очень хорошо, что его считают бомжом, я сделаю вид, что тоже так думаю. Но я стану вести себя с ним очень внимательно, будто бы я вообще такая милосердная. Ну и с другими пациентами тоже, пусть видит».

Глава 3

Новый пациент выходил из наркоза без дрожи, рвот и неконтролируемого потока сознания, что говорило о его здоровом организме.

– Как вы себя чувствуете? – с улыбкой спросила Диана, когда он открыл глаза. – Давайте смочим губы.

Она аккуратно провела по рту мужчины влажным марлевым тампоном. Пациент благодарно прикрыл веки. Улыбаться и говорить он еще не мог.

Диана поправила сползшее одеяло. Заодно она проверила и остальных больных на своем посту, чтобы пациент не подумал, будто ею движет нечто большее, чем высокий профессионализм и человеческая доброта.

Вообще-то она и без того была ответственной сестрой. Никогда не уходила с поста, не убедившись, что кто-то присматривает за больными. Всегда знала показатели гемодинамики и результаты анализов пациентов, скрупулезно выполняла назначения и вежливо вела себя с больными. Покидая реанимационное отделение, пациенты обычно благодарили ее. Свои безупречные манеры Диана использовала в общении с врачами и другими сотрудниками, поэтому коллеги ее тоже любили. И теперь ей не пришлось особенно менять стиль поведения, нужно было лишь добавить капельку доброжелательного внимания и нежности…

Около двенадцати она сняла специальные ремни с рук и ног мужчины.

– Обещаете, что чертей ловить не будете? – спросила она, лукаво улыбнувшись. – Я нарушаю инструкции, развязывая вас.

Пациент помотал головой из стороны в сторону. Диане было ясно, что белая горячка его не посетит, но вопрос должен был показать, что она считает его таким же опустившимся алкоголиком, как и остальные.

– Сейчас уже поздно, отдыхайте. Я сделала вам обезболивающий укол. А завтра, если хотите, я позвоню вашим родным, сообщу, где вы находитесь. Спокойной ночи.

Ответом ей был благодарный и заинтересованный взгляд.

Кажется, клюнуло!

Диана подошла к зеркалу, поправила воротничок халата и прическу. Шапочку она надевала только в тех случаях, когда делала инъекции и ассистировала на перевязках, в остальное время заплетала свои густые длинные волосы во французскую косу – очень девическая прическа, подчеркивающая молодость и чистоту.

Вглядевшись в зеркало, она остро пожалела, что не научилась использовать свое красивое тело, вызывая в мужчинах эротические мечты. Как это – показать грудь в вырезе блузки, мелькнуть коленкой или бедром, прижаться на мгновение теплым упругим боком? Такие ухищрения всегда казались ей невыносимо пошлыми. А зря! Сейчас они бы ей очень пригодились…

На следующее утро пациент, с трудом выговаривая слова, признался, что ему некому сообщить о своем бедственном положении, и Диана слегка разочаровалась. Вдруг он на самом деле бомж? У нормальных людей всегда есть к кому обратиться в тяжелой ситуации. А может, он просто не хочет, чтоб его видели в таком состоянии? Значит, не женат, уж жене обязательно сообщил бы…

На радостях она покормила его завтраком с ложки, очень аккуратно, чтобы не потревожить больную щеку и губу. Слава богу, она работает на посту каждый день, Лада обещала продержать пациента минимум три дня, и за это время… А может быть, она пожалеет его и оставит на целую неделю, понимая, что на отделении о нем никто заботиться не будет. Диана знала, что хорошие врачи привязываются к пациентам, особенно к тем, в которых вложили много труда…


С хрустом потягиваясь, в комнату дежурных вошел Колдунов.

– Вызываете на консультацию? – грозно спросил он у Лады. – А где стакан, где рюмка с бутербродом?

– Не волнуйтесь, детки, дайте только срок. Будет вам и белка, будет и свисток. – Из шкафа показалась сначала обширная попа, а потом и вся Лада Николаевна целиком. В руках она держала плечики с уличной одеждой – рабочий день уже закончился. – Посмотрите ножки у бабушки?

– Девятая койка? Я и так могу сказать, не глядя: атеросклероз, критическая ишемия, но ампутировать еще рано.

Лада рассмеялась:

– Уважаемый Холмс, каким образом?! Ну, про атеросклероз понятно, но как вы догадались, что ампутировать еще рано?

– Элементарно, Ватсон. Я сегодня иду на барщину, отрабатывать полставки главного хирурга, и просто не успею прооперировать. До завтра ничего с бабушкой не случится, думаю. Так где рюмка с бутербродом?

– Можем у меня пообедать. Диана, ты с нами пойдешь?

– С удовольствием.

У Лады Николаевны любили бывать все. Она жила через дорогу от больницы и часто приглашала сотрудников обедать и пить кофе. Это было хлебосольство одинокого человека. Раз нет детей, мужа, то есть людей, которых надо кормить обязательно, Лада заботилась обо всех понемножку.


Воодушевленный идеей внепланового обеда, Колдунов мчался чуть ли не впереди хозяйки. Уходя из дома в семь утра, он возвращался поздно вечером, в десятом, а то и в одиннадцатом часу. Съедал, конечно, столовский обед, но разве он мог сравниться с домашним?

Квартира Лады Николаевны была под стать хозяйке и поражала старомодным купеческим великолепием. Массивные полированные буфеты, ломящиеся от хрустальной посуды, ковры на полах и стенах, тяжелые портьеры… И все вычищено, натерто до блеска. В просторной кухне – овальный дубовый стол.

Пахнуло лавандой – это хозяйка открыла ящик буфета, где хранила столовое полотно, аккуратно свернутое в ровные одинаковые колбаски.

Лада Николаевна постелила скрипящую от крахмала белоснежную скатерть и стала накрывать.

– Лепота у тебя, Ладушка, – Колдунов развалился на стуле, – чистота, порядок, любо-дорого смотреть. Только знаешь, чего твоему дому катастрофически не хватает? Чтобы кто-нибудь разбрасывал тут свои носки. Нужно тебя срочно замуж выдать.

– Я бы и сама вышла, если бы кто позвал, – спокойно откликнулась Лада Николаевна и зажгла газ под внушительной алюминиевой кастрюленцией со сверкающими боками. По кухне поплыл аромат борща, и Диане ужасно захотелось есть.

– Наливочка, – соблазнительно улыбнулась Лада, показывая гостям пирамидальной формы графин, заполненный густой рубиновой жидкостью.

– К борщу? – изумился Колдунов. – А на десерт пива с пряниками предложишь?

Тут же на свет божий появилась запотевшая бутылка дорогой водки.

Ах, как все было красиво: и скатерть белее снега, и тарелки с кобальтовыми ободками, и селедочница с серебристыми кусочками, густо посыпанными зеленым луком.

Диана взяла тяжелую серебряную вилку с фигурной ручкой и длинными зубами и нацелилась на блюдо с домашней бужениной.

– Еще котлеты и компот, – предупредила хозяйка и включила телевизор.

Шел повтор программы, делавшей рейтинг на скандалах, Диана такие не любила. Она хотела сказать, что скоро начнется ее любимый сериал, но прислушалась и поняла, что речь идет о врачах.

– Полюбопытствуем. – Колдунов отправил в рот насаженный на вилку кусок селедки.

Выступал кардиохирург с мировым именем, напротив него стояла полная дама с красивым, но высокомерно-капризным лицом. Камера то и дело фокусировалась на нижней части ее фигуры, обтянутой джинсами. Вид был завораживающим и напоминал монументальную архитектуру сталинской эпохи.

– Да потому что наши врачи – олухи царя небесного! – раздраженно выговаривала дама. – Ничего не знают и знать не хотят. Вы говорите – курсы, семинары, а им ничего этого не надо, как лечили аспирином, так и будут. Вот у меня ребенок – десять врачей говорили, что ему нужно удалить аденоиды, и только одиннадцатый сказал, что нужно не аденоиды удалять, а исправлять искривленную носовую перегородку!

Кардиохирург защищался вяло и незаинтересованно. Диана подумала, что он, наверное, хотел бы рассказать о бедственном положении в здравоохранении, а вовсе не отбивать нападки некомпетентной женщины.

– У наших врачей все мысли только о том, как бы заработать денег! – продолжала та. – Если не сунешь конверт, с тобой даже разговаривать не станут. Но, даже взяв деньги, все равно окажут помощь на самом примитивном уровне. А все эти якобы ошибки, которые на самом деле преступления!..

– Я тоже не понимаю, – вмешался ведущий, – почему врачи, совершающие серьезнейшие ошибки, выходят сухими из воды. Таких надо карать беспощадно! Лишать дипломов, сажать в тюрьму. Каждый врач должен знать, что за ошибку его ждет неминуемое наказание!

– Но человеку свойственно ошибаться, – мягко заметил кардиохирург. – Нужно четко разграничивать, почему врач совершил ошибку: по злому умыслу, по халатности или же он добросовестно заблуждался из-за нетипичной симптоматики.

– Наши врачи думают только о своих гонорарах, – бесцеремонно перебила дама. – Отсюда все их ошибки. А ведь врач – это абсолютно святая, понимаете, святая профессия!

– Меня сейчас стошнит, – сказала Лада и выключила телевизор.

Колдунов выпил рюмку водки, закусил огурчиком и тяжело вздохнул:

– Что тут скажешь? Бедный академик, на кой хрен он поперся участвовать в балагане? Сидел бы дома лучше. А так он только всех раздражает. Как же, мировая звезда, причем заработал популярность не трепотней, а настоящим, благородным, святым, как они изволят выражаться, делом – жизни человеческие спасает! Конечно, надо его заклевать, грязью обмазать. Как она там сказала – олухи царя небесного? Невежливо вообще-то.

Лада задумчиво возила ложкой в тарелке с борщом, размешивая сметану.

– А зачем, интересно, она искала одиннадцатого врача? Ладно, я понимаю, два, ну, три… Даже странно. Все в один голос говорят, что надо удалять, а она, вместо того чтобы последовать совету, ищет врача, который подтвердит ее личное мнение. Только это оказался не самый компетентный, а самый слабохарактерный врач.

– Я тоже так думаю, – согласился Колдунов, прожевав. – Этот самый одиннадцатый врач просто ошалел от ее напора. Тем более, я допускаю, что, пока они таскались по первым десяти, у ребенка от аденоидов действительно искривилась носовая перегородка.

Тут ему на колени тяжело запрыгнул Ладин кот Саблезуб. Животное мявкнуло и положило голову на стол – потребовало еды.

– Ну и котяра! – Ян почесал Саблезубу загривок. – Рыжий, как пожар, и здоровенный какой! Просто нечеловеческих размеров!

– Кот и не должен быть человеческих размеров. Дай ему кусок буженины, и он моментально отстанет. Саблик, не мешай человеку есть. – Лада махнула коту рукой, и он послушно спрыгнул на пол, унося в зубах добрый ломоть буженины. – А ты, Ян, налей еще по одной.

Разумеется, эту просьбу не пришлось повторять дважды.

Когда они выпили и закусили, раскрасневшаяся Лада отставила тарелку и грустно сказала:

– Сейчас по телевизору постоянно ругают врачей. Может, у них заказ такой? Ведь положение дел в нашем здравоохранении ужасно, но нельзя же, чтобы народ винил в этом правительство. Пусть лучше думает – во всем виноваты рядовые врачи! Не потому у нас такой низкий уровень медицинской помощи, что наши чиновники на медицину выделяют мало денег, а те, что выделяют, сами и разворовывают, а потому, что доктора – жадные недоумки, хотя должны быть святыми.

– «Абсолютно святая профессия», – с усмешкой процитировал Колдунов. – Давненько я не слыхал такой нелепицы. Во-первых, святость – уже абсолютная категория. Нельзя быть немножко святым так же, как немножко беременным. Во-вторых, как может быть святой профессия? Святым может быть человек, место, эти, как их, мощи… Еще бывает священный долг! Ну ладно, не будем придираться к стилю… Все равно она имела право говорить такие слова, только если бы сама выбрала для себя врачебную профессию: я, мол, хочу достичь святости, буду помогать людям бескорыстно, не щадя сил и здоровья… Я бы понял. Но почему, черт возьми, она навязывает святость мне? С какой радости она решила, что я должен быть святым? Потрясать укоризненно пальчиками в телевизоре может каждый, думаю, я тоже справился бы на ее месте, а вот она бы на моем вряд ли оказалась полезной.

– Успокойся, Ян. – Лада Николаевна положила ему на тарелку еще кусок буженины. – Не порти себе аппетит.

Но не тут-то было! Колдунов уже завелся.

– Знаешь, такие выступления напоминают идеологию сталинских времен, да-да! Людей заставляли работать почти бесплатно в опасных для жизни условиях, прикрываясь пафосными лозунгами. Надо, допустим, построить Днепрогэс. Зачем выделять из бюджета деньги, составлять нормальную смету, думать, как эти деньги тратить, натирать себе мозоли на мозжечке? Лучше задурить головы ста тысячам человек, зомбировать их идеями о победе коммунизма, и они прекрасно все сделают за миску похлебки и почетную грамоту. Теперь то же самое. Внедрят в народные массы лозунг: врач – святая профессия, и привет! Денег мы с тобой, Лада Николаевна, больше не увидим. – Он достал сигареты и нерешительно посмотрел на хозяйку.

– Кури на здоровье. Давай уж и я составлю тебе компанию.

Они задымили, а Диана, как самая младшая и некурящая, поднялась убрать со стола.

Колдунов между тем все не унимался.

– Ладно, раз вы нас записываете в святые, – говорил он, затягиваясь сигаретой, – сделайте следующий шаг. Наложите на нас обет безбрачия, как в Средние века, когда большинство врачей были монахи. Чтобы у нас не болела голова о том, как прокормить семью. Чтоб мы не думали, что жене давно нужно купить зимнее пальто, детям – ботинки и коньки, чем платить за музыкальную школу и так далее. А у врачей женского пола чтобы не болела голова, как организовать питание семьи из расчета пятьдесят рублей в день на человека! Мне жена недавно призналась, что на полном серьезе размышляет в магазине, какие пряники брать – с вареной сгущенкой, как мы любим, но по двадцать два рубля, или шоколадные, зато по шестнадцать. Понимаешь, разница в шесть рублей заставляет ее серьезно задуматься!

Лада Николаевна нерешительно замерла с вазочкой дорогих конфет в руках – не будет ли с ее стороны бестактно выставлять их на стол после колдуновских откровений. Подумав, она скромно поставила вазочку в конце стола.

Прислушиваясь к разговору врачей, Диана составила грязную посуду в мойку и включила воду. Как и все сотрудники больницы, она очень уважала Колдунова, но ей и в голову не приходило, в какой бедности он живет. Ведь он профессор! Она знала, что у него много детей – то ли четверо, то ли пятеро, точно она не помнила, – причем некоторые из них приемные. И все живут на одну зарплату Яна Александровича. Да ведь колдуновская семья еще беднее ее собственной! С тех пор как Диана начала зарабатывать, пусть и очень скромно, семейству Кутеповых стало полегче.

Она вспомнила о псевдобомже. Если ее план удастся, она навсегда выберется из бедности. Ради этого стоит постараться!..

– Не знаю, хороший я врач или так себе, – продолжал разглагольствовать Колдунов, – но, не напрягаясь, могу вспомнить минимум сто случаев, когда пациент выжил только благодаря моему своевременному вмешательству. Короче, я приношу пользу если не обществу, то, во всяком случае, отдельным его членам. Так? И за это я прошу очень немного: не надо мне яхт за сто миллионов долларов, футбольных клубов и элитных девочек. В гробу я это все видал! Но дайте мне жить с женой и приживать с ней детей! Вы же знаете, у нас недавно дочка родилась. Ей уже месяц скоро, а я ее еще толком не видел. Я же работаю на трех работах! Один раз только помогал Кате ее купать, но такой был уставший, что почти ничего не помню. Другой раз думаю: надо дать жене выспаться, вот ребенок заплачет, я первый проснусь и укачаю. Но как упаду в кровать, так до самого будильника ни на что не реагирую.

Лада встала из-за стола, чтобы заварить чай, и они с Дианой переглянулись. Все сотрудники больницы считали, что незачем плодить детей в таких астрономических количествах.

По кухне поплыл тонкий аромат бергамота. Хозяйка достала наливку и серебряные рюмочки размером с наперсток.

– Может, не надо? – засомневался Колдунов и блаженно потянулся. – Меня разморило, а мне ведь еще работать и работать… Да, не буду, пожалуй. Так вот, я о детях, – вернулся он к своей теме. – Наше общество благосклонно примет ребенка какого-нибудь олигарха или чиновника, который славен только тем, что спер у этого общества круглую сумму, а мои дети еще неизвестно, смогут ли получить высшее образование. Почему, спрашивается? Можно, конечно, сказать: Колдунов взяточник, он берет деньги за операции. Да, беру, но только если мне предлагают. А уж по экстренной помощи – никогда. Поэтому и работаю в трех местах, как идиот. Если бы я брал так, как они думают в телевизоре, то сидел бы у себя в академии, и на фиг мне тут ночные дежурства сдались!

Женщины выпили за здоровье Колдунова по наперстку наливки и с жаром стали уверять его, что более щепетильного и честного врача земля еще не носила.

– Так вот почему, если я врач, мои дети должны работать на заводе, а если я вор, то им открыты все дороги?

Лада Николаевна развела руками – вопрос был чисто риторическим.

– В телевизоре говорят: кем бы ты ни был, нужно добросовестно и честно выполнять свои обязанности. – Бросив взгляд на настенные часы с кукушкой, Колдунов вздохнул, но не остановился: – Так вот я думаю, что теперь у нас в стране это касается только врачей. Вот пример из моей жизни: недавно умерла старушка, которую мы с Катей считали своей родственницей, и оставила нам квартиру. Мы расселили нашу коммуналку, теперь у нас большая отдельная квартира. Правда, пришлось еще мою однокомнатную продать, ну да дело того стоило. Впрочем, я не об этом. Катя говорит: евростандарт мы, конечно, не потянем, но давай хоть небольшой ремонт в ванной и туалете сделаем. Трубы хотя бы поменяем, а то достало уже все. Ладно, говорю, делай. – Ян Александрович энергично подул в свою чашку и выпил половину за один глоток. – Сначала Катя пошла в ЖЭК и написала там заявление, но ей сразу сказали: замена труб только за свой счет. Тогда она нашла мастеров по газете, они приехали и потребовали перекрыть стояк, чтобы врезать новый кран. Пришлось вызывать сантехника из того же самого ЖЭКа. Он на десять минут перекрыл стояк и попросил за это двести рублей.

Лада Николаевна сочувственно покачала головой. Диана закончила с посудой и тоже присела за стол, сделав вид, что рассказ о ремонте очень ее заинтересовал.

– Но это только присказка, сказка впереди, – пообещал Ян Александрович. – Врезав кран, мастера бодро разрушили нам все остальное и пропали на три дня. Мы жили, как в деревне, холодная вода была только в кухне, и под раковиной у нас стояло ведро, в которое она стекала. Когда ведро наполнялось, мы сливали его в дырку в полу, заменявшую нам унитаз. Катя по сто раз на дню звонила этим мастерам, а они кормили ее байками, что не могут найти какой-то там детали! Якобы все магазины города они уже объездили, и нигде нет. Причем видят, сволочи, женщина беременная, с ребятишками, мужа вроде бы и нету, я же на работе целыми днями… Но ее беспомощность вызвала у них желание напарить, а не помочь. На четвертый день приехали, немного поковырялись, взяли половину гонорара в виде аванса, поехали покупать смесители и пропали еще на неделю. Катя звонит, а они то заболели, то в аварию попали, то еще что-то! Потом приперлись, разрушили нам стены, взяли еще денег якобы на покупку деталей и свалили уже навсегда. Тут же выяснилось, что система труб, которую они накрутили, не только плохо смонтирована, но в принципе неверна, пользоваться ею невозможно. В общей сложности мы влетели на двадцать тысяч. Катя им звонила, просила вернуть хотя бы те деньги, что они взяли на покупку деталей, но они сменили номер мобильного, и теперь с ними не связаться.

– Кошмар какой-то! – поежилась Лада.

Диана тоже вздохнула сочувственно.

– Конечно, я хотел найти их да морду набить, но Катя говорит: вот ты и сядешь в итоге в тюрьму за хулиганство, а они будут выглядеть невинными жертвами. Я говорю: пошли тогда в полицию, так это оставлять нельзя. Мы пришли, а менты нам говорят: вам делать нечего? Забудьте и наймите нормальных мастеров. Катя им: мы в полицию пришли или в бюро добрых советов? Очень недовольные, они приняли у нас заявление и быстренько настрочили официальный ответ: мол, в действиях сантехников нет состава преступления, если у вас претензии к их работе, идите к мировому судье. Катя пошла, там ей говорят: готовьте документы, а какие документы и как их готовить, мы вам не скажем, поскольку консультативные услуги не оказываем. Идите к адвокату, пусть он занимается вашим делом.

– А чего ты хотел, Ян? – вздохнула Лада Николаевна.

– Я просто описываю ситуацию: ни сантехники, ни полицейские, ни мировой судья не захотели нам помочь. Ведь как жило человечество до изобретения денег? Вот, например, я первобытный врач, ты, Диана, приходишь ко мне и просишь вылечить тебя от укуса мамонта. Я вылечиваю, а потом прошу тебя заштопать мне шкуру саблезубого тигра. Ты говоришь: не буду я ничего штопать, пошел на фиг. Я это запоминаю, и в следующий раз, когда тебя кусает мамонт, ты остаешься без помощи. Люди обменивались услугами, потому что это было выгодно всем. То есть я, вылечив полицейского, мог рассчитывать, что он меня защитит, вылечив сантехника – что он поставит мне нормальные трубы, вылечив пекаря – что он испечет для меня вкусные булочки… Ну и так далее. И это было справедливо! А теперь наш народ, кажется, озабочен одной мыслью – как бы содрать с человека побольше денег и при этом ничего для него не сделать. Но почему мы, врачи, должны быть исключением?

– Сам знаешь почему, – ворчливо сказала Лада Николаевна. – А вот тебе вопрос на сообразительность: кто никогда не платит докторам?

– Чиновники, – без запинки ответил Колдунов.

– Ну, от этих все-таки удается иногда дождаться… Но никогда, ни при каких обстоятельствах не платят менты, включая гаишников. Самая честная и неподкупная часть населения.

– Совесть нации, – буркнул Колдунов, поднимаясь из-за стола. – Спасибо, Ладушка Николаевна, побегу. И так уже опаздываю. А вообще… Пусть государство платит мне гроши, и пусть в телевизоре меня обзывают олухом царя небесного. Ради бога. Я все равно счастлив, пока рядом со мной жена. Есть Катя с детьми, я трудоспособен, чего еще желать?

Он ушел, следом за ним стала прощаться и Диана.


На улице у нее все не шли из головы речи Колдунова. Может быть, ей тоже стать кому-нибудь такой же верной подругой, как его жена? Рожать детей без перерыва, экономить на еде… Однажды она видела Катю Колдунову – замученная сорокалетняя тетка, как говорится, со следами былой красоты. Она могла бы шикарно выглядеть, будь у нее деньги и время ухаживать за собой. Да уж, вот оно – счастье! Вести дом на гроши и делать вид, что ты безумно любишь человека, который тебе эти гроши приносит. Конечно, Ян Александрович счастлив, почему бы и нет? Мужчины вообще легче переносят бедность и бытовые неустройства. Еда ему всегда готова, жена встречает ласково… Но кто знает, не тратит ли она на такую жизнь все отпущенные ей природой запасы сдержанности?

Любовь? Возможно, она и была, но не испарилась ли в размышлениях о том, как содержать кучу народу на зарплату бюджетника? О чем Катя думает на самом деле, нежно обнимая мужа? С пятью детьми ей от него никуда не деться, а перевоспитывать его уже поздно… Она понимает это и, добрая женщина, не хочет лишний раз трепать ему нервы. Но что она испытывает, видя, что любая тетка на улице одета лучше ее? Не страдает ли? Мечтает ли Катя о норковой шубе, зная, что носить ее никогда не будет?

Нет, Диана не готова отказаться от красивых и дорогих вещей. Без тонких шелковистых чулок с широкой кружевной резинкой, без дорогих духов, без загородного дома с камином и дубовыми панелями в холле она будет очень несчастна!..

Она поймала свое отражение в витрине парфюмерного магазина: красивая стройная девушка, одетая с европейской небрежностью. Классический стиль, столь любимый ею, пришлось оставить – в нем слишком бросается в глаза любая дешевка. Юбка и даже жакетик, если хорошо сидят, могут обмануть невзыскательный мужской взгляд, но вот обувь… Сапоги эконом-класса безжалостно подчеркивают скромный достаток и убивают всю строгую элегантность образа. Никакие шарфики и поясочки не спасают, особенно если в руках у тебя сумочка из кожзаменителя. Поэтому в последнее время Диана одевалась в спортивном стиле. Джинсы и курточка в талию прекрасно смотрелись на ее подтянутой фигуре, а набор шапка – шарф – перчатки – гетры, связанный мамой, придавал облику оригинальность и изысканность. К тому же гетрами маскировались недорогие кроссовки.

Она зашла в парфюмерный и принялась нюхать духи, выбирая самые дорогие, к которым раньше даже не смела подходить. Интуиция подсказывала ей: скоро она сможет выбрать себе любой парфюм… Дело, кажется, идет на лад. Сегодня она перевязывала больного, и он смотрел на нее не просто с благодарностью за аккуратную работу. В его глазах она явственно видела искорку мужского интереса. Что ж, ей удалось вполне натурально смутиться. Потом она долго сидела на посту, снимала назначения, а он со своей койки неотрывно наблюдал за ней, но быстро отводил взгляд, когда она поднимала голову.

Она ему нравится, это несомненно. Но как сделать, чтобы он захотел к ней вернуться, после того как выпишется из больницы? Сейчас ему нечем заняться, вот он и пялится на красивую медсестру, а потом вернется в свой мир, в свои дела… Может, скажет мимоходом друзьям, что в реанимации за ним ухаживала симпатичная и ловкая девушка, вот и все… Так что же ей делать?

На следующий день Диана принесла своему подопечному несколько книжек: если она не слишком ему интересна, он займется чтением. Но нет, она все время ловила на себе его взгляды, бросаемые поверх страниц…


А через три дня он выписался, прямо из реанимации – домой. Диана с Ладой Николаевной уговаривали его полежать еще пару деньков, но он отказался, сославшись на важные дела.

Теперь оставалось только ждать. Конечно, он назвал свое имя и адрес, но, во-первых, мог и соврать, а во-вторых… Не будет же Диана сама звонить ему! А ходить под его окнами, надеясь на встречу, просто глупо. Черт, если он сорвется с крючка, это будет так обидно!

То ли виноват был яркий зимний денек, то ли просто хорошее настроение, но Диана вдруг подумала – не сорвется, придет обязательно…

В голове возникали упоительные картинки: она в собственном загородном доме, она за рулем шикарной, но практичной иномарки…

Странно, но, грезя о материальных благах, которые принесет с собой предполагаемое замужество, Диана ни разу не задумалась о своем избраннике. Он витал где-то на окраине ее сознания, и теперь она даже не могла толком вспомнить его лицо. Какой у него характер? – иногда задумывалась она и тут же обрывала себя: «Не важно, я же не собираюсь в него влюбляться. Мое умение держать себя в руках поможет мне ужиться даже с самым тяжелым человеком. Главное, чтобы он давал мне деньги. Как там говорит мама – ласковая улыбка, чистый дом и вкусная еда? Этим пакетом услуг я его как-нибудь обеспечу. Я буду очень хорошей женой».

И Диана представила себя – с прямой спиной, свежая, в светлом утреннем платье, она наливает мужу чай, ласково улыбаясь. Но лицо мужа по-прежнему оставалось в тени.

Глава 4

Дом встретил унылой пустотой.

Розенберг вздохнул – он еще не привык, что его никто не встречает, – прошел на кухню и зарядил кофемашину.

На втором этаже хлопнула дверь, легкие шаги быстро застучали по ступенькам, и ему на шею бросилась зареванная Мила.

– Где же ты был столько времени? Что, нельзя было сообщить?

Он опустился на стул, выдвинул ящик буфета и достал свою любимую трубку.

– Извини. Не хотел тебя беспокоить.

– Беспокоить? Да я просто извелась! В полиции была, все справочные больниц обзвонила…

Розенберг взял ее за руку.

– Я не думал, что ты так быстро обнаружишь мое отсутствие. Я, правда, не хотел тебя волновать. Пошел ночью в магазин и нарвался на наркоманов, только и всего. Полежал в канаве, потом добрые люди подобрали и отвезли в больничку, где меня превосходным образом починили. Волноваться не о чем, как видишь.

Мила всхлипнула и села рядом с ним.

– Я уж думала, что больше тебя не увижу… Единственная надежда оставалась, что ты у какой-нибудь девушки.

Розенберг улыбнулся:

– Девушка там была, да… Ножки славные… Ласковая сестричка, даже удивительно, я и не думал, что такие бывают. Они же все там решили, что я бомж, но ухаживали, как за королем. Нужно будет поехать отблагодарить их как следует. Ну все, хватит грустить… Или ты мне не рада?

– Да ты что? Я от радости чуть с ума не сошла, когда услышала, что ты вернулся!

– Тогда давай съездим суши поедим? Звони своему синьору Помидору, скажи, отец устраивает пир по поводу чудесного воскрешения из мертвых.

Мила молча уставилась в пол.

– Ну? Что-то не так? – безмятежно поинтересовался Розенберг. – Пока я лежал в больнице, ты разлюбила японскую кухню?

– Не разлюбила, – пробормотала Мила, по-прежнему глядя в пол. – Но Стас меня бросил. Вроде бы… – добавила она.

Розенберг едва не рассмеялся: он был твердо уверен, что между такими молодыми и хорошими людьми, как Мила со Стасом, могут происходить только пустячные размолвки. Но его любимая приемная дочь сидела, ссутулив плечи и понурив голову, и это необходимо было немедленно исправить.

– Из-за чего, позволь узнать?

– Я случайно проболталась, что девчонки учатся в Англии, он стал расспрашивать, слово за слово… В общем, он понял, что у нас много денег, взбесился и ушел.

– Мила, жена должна уметь врать, это основа счастливой семейной жизни, – назидательно сказал Розенберг. – Но вообще-то синьор Помидор радоваться должен. Я еще понимаю, если бы мы врали, что богаты, а оказались на самом деле нищими.

– А он сказал, что мы с тобой его за альфонса держали… И нахлебником он быть не хочет! – После этих слов Мила горько зарыдала.

Розенберг рассеянно погладил ее по голове.

– И теперь ты злишься, что я попросил тебя не говорить ему о наших деньгах? Ну наверное, лучше было дать вам во всем разобраться самим… Давай я съезжу, поговорю с ним? Скажу, что вовсе не подозревал его в корыстных целях, а просто хотел, чтобы вы какое-то время пожили в стесненных условиях. Ничто так не укрепляет брак, как совместно пережитые трудности, ты знаешь. Но искусственно созданные комбинации долго не живут, я должен был это предвидеть. Да не реви ты, – прикрикнул он, – сейчас кофе выпью и поеду.

– Тебе надо отдохнуть после больницы, – неуверенно сказала она.

– Я прекрасно себя чувствую. Говорю тебе, за мной прекрасно ухаживали. Эти идиоты-наркоманы не стали дожидаться, пока я добровольно выдам деньги и ценности, сразу врезали кирпичом по башке, так что если бы не врачи, последствия могли быть гораздо серьезнее. А так у меня останется маленький шрам под челюстью, да и его можно при желании убрать. Ладно, сегодня разберусь с твоим гордым обормотом, а благодарить завтра поеду. Хоть и говорят, что услуга, которая уже оказана, ничего не стоит. Но я им всем очень благодарен. Особенно этой сестричке… Хорошенькая она, я тебе скажу… – Розенберг мечтательно уставился в потолок, но тут же спохватился: – Так где сейчас находится мой дорогой будущий зять? Как честный человек, он обязан на тебе жениться, сколько бы денег у тебя ни было. Я доведу эту мысль до его помраченного сознания. А будет выпендриваться, так в дыню ему закатаю.

Мила улыбнулась сквозь слезы:

– Не думаю, что жених в кровоподтеках будет достойным украшением свадебной церемонии. Не хочет – не надо. Это его дело, на ком жениться. Правда, не езди.

Розенберг посмотрел на часы.

– Сейчас он, должно быть, еще в клинике.

– Да, и туда нет смысла ехать. Если главврач заметит, что Стас занят посторонними делами в рабочее время…

– А я скажу, что пришел к нему на консультацию!

– Да ты что! Для их главврача каждая платная услуга, оказанная помимо него, как нож в сердце. Нет, лучше позвони Стасу и договорись. Если он, конечно, захочет с тобой встречаться. Я сама звонила ему сегодня, так он сказал, что нам видеться незачем.

Розенберг хмыкнул, взял из вазы красное яблоко и энергично подбросил его несколько раз.

– Звонить не будем. Используем фактор внезапности. Я его подкараулю возле клиники.

– Ты что, мальчик – в засаде сидеть?

– Дочь, все очень просто! Пусть Миллер ему позвонит, скажет, что надо срочно повидаться, назначит встречу, а тут я! Внезапный сыч, помнишь, была такая рок-группа? Хотя ты еще маленькая, у вас другие кумиры.

Медицинский мир тесен. Дмитрий Дмитриевич Миллер, известный нейрохирург, был однокашником и другом Розенберга по институту. Одно время Розенберг даже мечтал, чтобы закоренелый холостяк Миллер стал его зятем, но Дмитрий Дмитриевич знал Милу еще ребенком и не мог относиться к ней как к взрослой женщине. Стас Чесноков проходил ординатуру в клинике, где профессор Миллер оперировал, и познакомился с будущей невестой именно благодаря ему. А недавно холостяцкая жизнь Дмитрия Дмитриевича закончилась, и, по доходившим до Розенберга слухам, он уже ждал первенца…

Розенберг тут же привел свой план в исполнение. Профессор Миллер не любил играть в шпионские игры, но отказать другу не смог и встречу назначил. До условленного времени оставалось около двух часов, и Мила с Розенбергом решили пообедать.

– Как ты думаешь, что будет лучшим подарком для молодой медсестры? – спросил он за едой. – Какое-нибудь украшение? Или просто конверт?

– Конверт лучше. Ты не знаешь ее вкусов. А так она сама выберет, что ей нужно.

– Да… Но деньги как-то не очень удобно совать…

Мила с интересом покосилась на романтично настроенного отчима. До сих пор такие тонкости не приходили ему в голову.

– А она тебе сильно понравилась!

– Да нет, просто она милая и удивительно добрая девушка. Я очень ей благодарен.

– Вот и поухаживай за ней! Яша, в самом деле, сколько можно! – Мила поставила перед ним тарелку с картофельным пюре и двумя огромными котлетами, но сама за стол не села: ей было удобнее говорить, расхаживая по огромной, прекрасно оборудованной кухне коттеджа. – Тебе просто необходимо жениться! Девчонки в Англии, я, бог даст, выйду за Чеснокова. – На всякий случай она перекрестилась. – Конечно, я очень хотела бы, чтобы мы здесь жили все вместе, но Стас вряд ли на это согласится. Скорее всего, он захочет, чтобы я переехала к нему. И что прикажешь мне делать? Жить на два дома? Или отказаться от Стаса ради тебя?

– Ты с ума сошла! Дети никогда не должны жертвовать собственной жизнью ради родителей! Живите где хотите. Можете здесь, а я на Крестовский поеду. Впрочем, вашу дислокацию мы обсудим с Помидором через… – Розенберг посмотрел на настенные часы, поскольку ручные с него сняли наркоманы, – ровно через полтора часа.

– Но ты не можешь жить один! Кто будет тебе готовить и вообще вести дом? Ты неделю пожил один и пожалуйста – загремел в больницу.

– Даже если бы у меня был полон дом народу…

– Кто-нибудь сообразил бы купить все необходимое днем! – отрезала Мила. – И тебе не пришлось бы выходить за хлебом ночью, когда силы зла властвуют безраздельно! Будь у тебя жена, она бы по крайней мере надоумила тебя ехать на машине, подсказала бы, что полночь не время для пеших прогулок.

– Можно взять экономку, – пожал плечами Розенберг. – Или даже экономку, горничную и кухарку. Не морочь мне голову, а? Какая жена? Моя жена – Ольга Алексеевна.

– Мама умерла, – жестко сказала Мила и достала сигареты из узкого блестящего шкафа, где хранились всякие хозяйственные мелочи: формочки для печенья, медная ступка, пергамент и скалка. – А ты еще молодой мужчина. Не думай, что все эти твои «папаша Розенберг», «старик Розенберг» могут кого-то ввести в заблуждение. Тебе ведь всего тридцать семь лет!

– Всего! Пушкин в этом возрасте был уже убит.

– Но ты, слава богу, остался жив! – Она опять перекрестилась. – Многие люди в твоем возрасте женятся в первый раз.

Мила закурила, не опасаясь, что отчим станет ее ругать. Он знал, что она берется за сигарету только в самых крайних случаях.

Розенберг улыбнулся дочери и открыл окно. До весны было еще далеко, но на улице неожиданно потеплело, снег таял, и вода беспечно капала с крыши, чистая, сверкающая, а стук капель по крыльцу был совсем весенним. Только птицы, упорно возвещающие весну даже в самых грязных районах города, еще не пели… Солнце светило ярко, лучи его распадались в лужах на тысячи солнечных зайчиков, и на Розенберга неожиданно пахнуло давно забытым ветром надежд юности…

– Моя молодость и любовь уже позади, – грустно сказал он. – Я был счастлив, а теперь нужно покориться природе и не пытаться взять у нее сверх положенного.

– Здрассте! – фыркнула Мила. – Ты хочешь сказать, что уже ни на что не способен?

– Да нет, дело не в этом. Секс – это одно, а любовь, влюбленность… Они возможны только в юности. Попытки искусственно затянуть весну человеческой жизни, продлить юность смешны и нелепы. Да и отвратительны, в конце концов. Яблоко, не снятое с ветки вовремя, все равно сгнивает в положенный ему срок.

– Если ты решил удариться в поэзию, отвечу тебе, что яблоко сгнивает, а яблоневое дерево зацветает заново всякий раз с приходом весны! Кто тебе сказал, что любовь возможна только в юности? Сколько маме было лет, когда она за тебя выходила? Тридцать четыре, всего на три года меньше, чем тебе сейчас. А я, между прочим, живое свидетельство того, что она кого-то любила и до тебя! Значит, по твоей теории, она жила с тобой без любви, что ли?

Розенберг не ответил. Он все смотрел, как тает снег во дворе, как темнеет от воды поленница, и солнце уже не казалось ему таким веселым и ярким.

– Конечно, она меня любила! – наконец сказал он запальчиво. – Просто в молодости ей задурил голову один человек, обманул, оставил с ребенком. И ей стало уже не до любви, нужно было заниматься тобой. Если говорить иносказательно, в ее жизни весна наступила поздно, после заморозков и ураганов, только и всего.

– А ты знаешь, кто мой биологический отец? – внезапно спросила Мила.

– Честно говоря, нет. Но это легко можно выяснить, он записан в твоем свидетельстве о рождении. Он прекрасно знает о твоем существовании и даже платил алименты. Хочешь с ним повидаться?

– Нет, я просто так спросила.

– Ну ладно. Короче, Мила, если я устраиваю твою жизнь, это еще не значит, что ты немедленно должна устроить мою. Дай мне куртку и джинсы. Те, в которых я был, потеряли товарный вид, хоть их и постирали в больнице.

Подкидывая ключи в руке, Розенберг весело шел к машине. Хорошая погода и то, что приходится выступать парламентером у молодых влюбленных дураков, вновь настроили его на романтический лад. Прикоснувшись к светлой юношеской любви, он затосковал об ушедшей молодости, и так внезапно захотелось пожить… Обернуться в поисках утешения и увидеть не призрачное лицо жены, а живую физиономию, опереться не на тень, а на теплую крепкую руку… Неужели ушли безвозвратно ночные телефонные звонки, прогулки по набережным и плеск волн, неразличимых в темноте? Может быть, и правда поухаживать за той сестричкой? Полдня всего прошло, как он выписался, а ему уже хочется видеть ее опять.

Розенберг сел за руль, хотел было передернуть передачу (коробку-автомат он не признавал), но тут перед его мысленным взором возникла попа сестры из реанимации: девушка наклонялась, чтобы поменять банки с содержимым дренажей, и под легкой тканью медицинской формы проступали резинки трусиков.

Желание оказалось настолько острым, что Розенберг даже засмеялся. Чтобы отвлечься, он достал из-за солнцезащитного козырька блокнот и принялся сочинять поэму.


В холле послышался пьяный гогот, что-то хрупкое ударилось о кафельный пол и, судя по всему, разбилось.

– Принимай жениха! – закричал Розенберг. – Ремейк фильма «Москва слезам не верит». Доставил! – Он уселся на галошницу и, пыхтя, стал снимать ботинки. – Стас, что ты молчишь? Твоя реплика.

– Это спорный вопрос, кто кого доставил, – недовольно сказал Чесноков и поднял глаза.

Мила стояла на ступенях лестницы, комкая в руках уголок шали. Она не знала, то ли бежать к любимому, то ли укладывать в постель перебравшего Розенберга.

– Чай будете пить? – робко спросила она.

– Да, детки, попейте чаю или чего покрепче, а я, пожалуй, удалюсь к себе. Забудусь сном. Спокойной ночи, детки. Не шалите тут без меня.

Он с некоторым усилием погрозил молодым людям пальцем и пошел наверх, а Мила со Стасом так и остались смотреть друг на друга.

– Пойдем, я налью тебе чаю.

Она красиво сервировала чай, а потом подумала, что, наверное, Стасу хочется чего-нибудь более фундаментального. Мила знала привычку отца напиваться в пафосных заведениях, где подавали вкусную, экзотическую, но низкокалорийную закуску.

Котлеты были съедены за обедом, поэтому пришлось на скорую руку готовить омлет.

– Спасибо, – буркнул Чесноков, – я буду со сковородки, мне так вкуснее. Ты думаешь, Яков Михайлович напоил меня, и я не соображаю, что делаю?

– Сколько раз говорил тебе – называй меня просто папа! – Голова Розенберга показалась в дверном проеме и тотчас же исчезла.

Стас встал и притворил дверь плотнее.

– Короче, Мила, ты знаешь, как я тебя люблю, – сказал он. – Если бы не любил, ни за что не пришел бы после того, как ты меня обманула. Яков Ми… то есть папа сейчас клялся, мол, это он заставлял тебя врать. Говорит, ты его всегда слушаешься. Смешной он вообще-то. Я ему: как же она мне врала, если она меня любит! А он: меня она тоже любит! Конечно, не больше тебя, но, во всяком случае, дольше. Мила, ты могла бы мне все рассказать! Так, мол, и так, отец запрещает говорить, но на самом деле я очень богатая невеста. Неужели я бы не понял?

– Стас, прости… Но я действительно люблю Розенберга и всегда слушаюсь его.

– В том-то и дело. А мы с тобой, если хотим быть вместе, должны жить своим умом, а не розенберговским. Я знаю, он хочет тебе счастья, но как быть, если его представления о счастье не совпадут с нашими?

– Стас, он никогда не станет нам навязываться.

– Да? А как быть с тем, что он заставлял тебя мне врать? Допустим, ты переедешь ко мне… Переедешь?

– Конечно.

– Но все равно мы оба будем знать, что это только игра, что настоящий твой дом здесь и, как только тебе наскучит бедность, ты вернешься сюда.

– Но как же нам тогда быть?

Чесноков обнял ее и посадил к себе на колени.

– Пока я вижу только один выход. Не потому, что я такой вредный, просто не могу придумать ничего другого. Я тебе рассказывал про моего начальника…

Мила так рада была снова прислониться к могучей груди любимого, что почти не слушала, что он ей говорит. Но столь резкая перемена темы заставила ее встрепенуться.

– При чем тут твой Максимов?

– При том, что работать под его руководством могут только подлецы или слабоумные. Я защищаю диссертацию и ухожу. Место я уже нашел, как раз сегодня утром. Уезжаю, короче. В Магадан. Если хочешь со мной, то поехали.

Мила покрепче обняла его, чувствуя, как Чесноков напрягся, ожидая если не отказа, то протестующих воплей. Она знала, что просто так Стас ее не простит, и была готова к подобному повороту событий. Ну что ж, в Магадан так в Магадан.

– Поехали, – сказала она спокойно.

– Ты правда согласна?

– Конечно. С тобой мне будет хорошо везде.


В то время как одна молодая семья пыталась убежать от богатства, другая, не столь молодая, прикидывала, удастся ли им когда-нибудь вырваться из бедности. По всему выходило, что вряд ли.

– До десятого числа дотянем? – спросил Колдунов, мрачно размешивая сахар в чае.

Катя примостилась рядом с ним на узком кухонном диванчике и грустно вздохнула:

– Не уверена. Постараюсь, но сам знаешь, в этом месяце у нас были непредвиденные траты девочкам за школу. А занимать не хочется.

Муж кивнул и обнял ее за плечи.

– Вряд ли мне удастся добыть денег в ближайшие дни. Так что ты постарайся, Кать, ладно?

Он рассеянно поцеловал ее в макушку. В ответ жена уютно завозилась, устраиваясь у него под мышкой.

– Ян, ты прости меня, – пробормотала она, – это из-за меня ты живешь в такой нищете…

– Ты с ума сошла? Мне очень хорошо с тобой.

– Ага… Работаешь, как проклятый, чтобы всех нас прокормить, а я, вместо того чтобы тоже зарабатывать деньги, рожаю детей. Сижу у тебя на шее с целым выводком, а ты пашешь, словно на каторге, хоть ни в чем не виноват.

Колдунов засмеялся:

– Как это не виноват? Это же мои дети, надеюсь? Или… – Он интригующе замолчал.

– Правда, Ян… Я не хотела посягать на твою свободу, а вон как получилось.

– Как пелось в старой песенке – лучше быть нужным, чем свободным.

И Колдунов тихонько запел:

Лучше быть сытым, чем голодным,

Лучше жить в мире, чем в злобе,

Лучше быть нужным, чем свободным,

Это я знаю по себе.

– Да у тебя совсем нет слуха. Ян, а давай что-нибудь продадим.

– Что? Мои армейские кальсоны?

– Рояль мой. Он занимает много места. А вместо него купим обычное пианино, «Красный Октябрь», например. Тысячу долларов мы выручим.

– Ну, во-первых, места у нас теперь достаточно. А во-вторых, ты же так любишь свой рояль!

– Тебя и детей я люблю больше.

– Оставим этот вариант на самый крайний случай.

Глава 5

Дни бежали, и хорошее настроение, предвкушение чуда потихоньку покидало Диану.

«Он не придет, – думала она. – В своей обеспеченной, упорядоченной жизни он давно обо мне забыл. У него есть если не жена, то постоянная девушка, и медсестра из обычной муниципальной больнички, пусть даже симпатичная и доброжелательная, ни на что ему не сдалась».

Она мрачнела и всерьез поглядывала на самого упорного своего воздыхателя, травматолога Мишку Демченко. Видимо, красивая жизнь не для нее…

– Готовься, Дианка, Колдунов нам опять бомжа везет, – крикнула Лада Николаевна, – вот любят они его, нюхом чуют. Как он дежурит, бомжи моментально выползают из своих щелей, словно оборотни из могил в полнолуние. Перчатки надевай, шапочку… В приемнике клянутся, что санобработку провели, но сама знаешь…

Привычный ритуал – каталка с больным, идущий следом Колдунов, перекладывание пациента на кровать – до боли напомнил ей появление того мужчины. «Ну почему он не клюнул?» – в тысячный раз с тоской подумала Диана и принялась исполнять свои обязанности.

Социальная принадлежность этого пациента не вызывала сомнений. Грязный, весь в расчесах, он был к тому же неправдоподобно худым. Ноги и руки как ивовые веточки, с грубыми, тяжелыми узлами суставов; реберная дуга, нависающая над животом, как утес над берегом реки… Страшно было смотреть, во что может превратиться человеческое тело.

Колдунов, как обычно, остался поболтать с Ладой.

– Ой, а что это у тебя на голове? – захихикала она, и Диана обратила внимание, что вместо колпака профессор обвязал голову куском бумажной простыни на манер косынки.

– Колпаки одноразовые в оперблоке кончились. Вот и оперируем в банданах, а что делать? Видишь, Ладушка Николаевна, какого красавца тебе подогнал? Ты уж его пригрей как-нибудь, постарайся вытащить. Понимаю, что это будет нелегко, но ты попытайся.

– Да уж, Ян Александрович, поставил задачу. Как говорится, краше в гроб кладут. Причем много краше. И как он дошел до жизни такой, не знаешь?

– Обычный диагноз: острое отравление тяжелыми металлами. Получил свинцовой трубой по ребрам и по башке, вот и все. Ну, недельки три, конечно, погулял, пока гнойная интоксикация не скрутила окончательно, тогда сердобольные друзья притащили его в больничку. Два литра гноя я из него добыл, то есть свою задачу выполнил.

– Бедный Ян Александрович! – посочувствовала Диана и достала из ящика стола коробочку с разрезанным мускатным орехом. – Понюхайте.

– Я уж нанюхался, спасибо! – Колдунова передернуло. – Так просто, мускатным орехом, аромат от эмпиемы плевры не перешибешь. Моего ассистента, кажется, до сих пор рвет в туалете.

– А у меня, например, личная жизнь не сложилась из-за гангрены легкого, – обиженно произнесла Лада Николаевна. – Тоже оперировали одного кадра, и у меня волосы провоняли. Я перед свиданием голову помыть не успела, молодой человек понюхал и больше мне не позвонил.

– Надеюсь, уважаемая Лада Николаевна, вы понимаете, что данный экземпляр перед вами ни в чем не виноват. Сами знаете, при гнойных заболеваниях успех зависит не от мастерства хирурга, а от нормального послеоперационного ухода. Антибиотики, парентеральное питание, альбуминчик, может быть, перелить ему.

Лада Николаевна фыркнула.

– И где, позволь осведомиться, я возьму тебе нужные препараты? Диана, покажи Яну Александровичу наш запас медикаментов. Вот, полюбуйся, в ассортименте широко представлены глюкоза и физраствор. Все!

Колдунов наконец-таки снял свою бандану, раздраженно скомкал ее и выкинул в корзину для бумаг.

– Это не разговор. – В его голосе послышались жесткие нотки. – Иногда дорогие лекарства можно капать, а можно и не капать, но в этом случае хорошие антибиотики и внутривенное питание – вопрос жизни. Если не дать ему сегодня нужной порции калорий, до завтра он просто не дотянет.

– Ладно, Ян, не кипятись. Сейчас позвоню Всаднику.

Не прошло и десяти минут, как в реанимации появился начмед Илья Алексеевич, стремительный мужчина очень маленького роста. Он был невероятно кривоног и для скорости не ходил, а бегал по клинике вприпрыжку, поэтому со стороны казалось, будто начмед не идет пешком, а скачет на лошади. За это коллектив называл его Всадником, иногда уточняя: «Без головы».

– Что тут у вас? Колдунов, привет, надо поговорить! Тут такое благодарные больные на тебя накатали, я прямо зачитался! Лада Николаевна, что, опять хотите наказать больницу на сто тысяч круглым счетом? – Казалось, это говорят несколько человек, перебивая друг друга.

– Пациент с тяжелой гнойной интоксикацией. Я дренировал эмпиему, но не исключаю гангрену легкого. Крайняя степень алиментарной дистрофии, почти кахексия, сами видите.

Илья Алексеевич подскочил к койке, откинул одеяло, посмотрел на истощенное, грязное тело, все в гнойниках и расчесах, на повязку, уже пропитавшуюся гноем…

– Н-да… Не гламурно, – сказал он после недолгих размышлений. – Ладно, пишите. Так, мол, и так, по жизненным показаниям… Я приду завтра обход делать и сразу подпишу. Или даже сейчас подпишу, если вы, Лада Николаевна, управитесь за десять минут, пока я беседую с Яном Александровичем. Завтра с утра получите антибиотики и раствор аминокислот.

– Сегодня надо, – буркнул Колдунов, – время работает против нас.

– Аптека уже закрыта. Ничего, жил он месяц с эмпиемой, еще ночку как-нибудь протянет, – махнул рукой Всадник. – Лучше скажи мне, Колдунов, зачем ты издеваешься над стариками?

– Я?

– Ну не я же! Сегодня обнаружил возле своего кабинета разъяренную толпу, желающую вздернуть тебя на рее. Какого черта ты нахамил ветерану войны? А уж мамаш великовозрастных сыновей злить – это вообще последнее дело. За минуту удовольствия будешь потом расплачиваться годами судебных разбирательств. Так, Лада, написала? Давай скорее!

– Давай как-нибудь сегодня хотя бы антибиотики начнем, – заныл Колдунов. – Может, где на отделении есть?

– Да вы что, Ян Александрович, ах, у дуба, ах, у ели? Кто позволит в свободном доступе такие дорогие препараты держать? Сказал, завтра с утра все будет. Другой начмед вас вообще бы послал сами знаете куда, сказал бы: лечите тем, что родина дает, не фиг на бомжей деньги переводить.

– Мы ценим, Илья Алексеевич.

– Вот и цените! Тем более я еще от главврача огребу по полной за эту бумажку. Колдунов, у меня курева – ноль! Угостишь?

Ян Александрович достал пачку, и Всадник молниеносным движением выхватил оттуда несколько штук. Одну сразу зажал в зубах, две заложил за уши, еще одну сунул в нагрудный карман.

– Все, спасибо, – процедил он сквозь зубы, чтобы сигарета не выпала. – Увидишь главврача, скажешь, что я тебе вставил кол от земли до неба за грубое обращение с больными. И вот еще что: тут проверки намечаются, поэтому денег у больных не проси. Знаю, – он поднял ладонь щитком, чтобы отразить бурю справедливого негодования, – ты редко берешь, но таких в первую очередь и ловят. Тренировки нет.

Всадник поставил размашистую подпись, еще раз напомнил Колдунову о необходимости соблюдать вежливость и умчался.

Ян Александрович тоже ушел, а Диана занялась бомжом – он выходил из наркоза. Несчастный ерзал в постели, двигал руками, а когда он чуть не выдернул себе капельницу, Диана уже открыла рот, чтобы прикрикнуть, но вдруг ей стало ужасно стыдно за собственное лицемерие. И, чтобы хоть немного оправдать свою двуличность, она заставила себя ласково улыбнуться, смочила бомжу губы, устроила голову поудобнее и проверила, не натянуты ли дренажные трубки.

Отойдя от больного, она заметила, что в дверях стоит незнакомый человек в белом халате и пристально наблюдает за ней. Присмотревшись, Диана узнала недавнего пациента, объект своих брачных интересов.

«Неужели он пришел ко мне?» Сердце екнуло – то ли в предвкушении счастья, то ли от страха, что надежды не оправдаются…

– Здравствуйте, – улыбнулся он. – А я к вам.

– Простите? – Диана сыграла удивление. По сценарию она не должна была его узнать, ведь бомж не мог ассоциироваться с этим ухоженным, пышущим здоровьем человеком.

– Вы меня не помните? – спросил мужчина, а Диана все пыталась сообразить, почему он в белом халате и кто пустил его в реанимацию.

«Как вовремя у меня проснулась совесть, – с усмешкой подумала она. – Вот редчайший случай, когда доброе дело оказалось немедленно вознаграждено. Он стоял в дверях и видел, как я ухаживаю за этим несчастным умирающим с почти материнской нежностью. Это мощно поднимает мой рейтинг. А с другой стороны… Захочет ли нормальный человек связываться с женщиной, которой приходится обслуживать таких вот больных?»

– Разрешите, я вымою руки. – Она направилась к раковине, где тщательно, как хирург перед операцией, намылила руки до локтя, каждый палец отдельно. Кроме демонстрации аккуратности, этот тайм-аут помог ей собраться с мыслями.

– Слушаю вас. – Диана доброжелательно улыбнулась и чуть-чуть, почти незаметно, развела руками. Этот жест на подсознательном уровне сигнализировал собеседнику, что она настроилась на его волну.

– Так что, не узнали? А если так? – Мужчина задрал голову и показал заживающую ранку под нижней челюстью.

– Вы? Но…

– Немножко ошиблись в диагнозе. Я не бомж, наоборот, ваш коллега.

– О?

Сколько часов было потрачено, чтобы научиться произносить это «О?» с чисто английской интонацией! Интонация должна была выражать следующее: «Я крайне удивлена, не ожидала подобного поворота событий, но вы имеете право жить, как считаете нужным, не мне вас судить, все равно вы можете рассчитывать на мое уважение». Но вообще-то Диана расстроилась. Коллега, значит, медработник, то есть не богатый человек. Пусть даже преуспевающий врач, но уж точно не олигарх. Хотя ботинки у него дорогие…

В реанимационный зал вошла Лада Николаевна и дружелюбно улыбнулась мужчине.

– Вы уже познакомились? – повернулась она к Диане. – Представляешь, Дианочка, мы с тобой, оказывается, лечили самого доктора Розенберга. И он, как ни странно, остался нами доволен. – Рука Лады Николаевны погладила карман халата, в котором угадывался сверток характерной прямоугольной формы. – Разумеется, до вашей клиники, Яков Михайлович, нам далеко, но мы старались. Надеюсь, если что, я смогу рассчитывать на небольшую скидку?

– Девушки, если бы я не считал, что любое изменение вашей внешности может только повредить вашей совершенной красоте, предложил бы вам весь пакет услуг бесплатно, – галантно расшаркался Яков Михайлович.

Диана поняла, что поторопилась с выводами. Сам Розенберг, надо же! К нему, говорят, даже из-за границы приезжают поправить лицо. Деньги у него наверняка водятся, и немалые.

Лада многозначительно взглянула на Диану и отошла к больному. Проверив показатели гемодинамики, она нагнулась проверить дренажи и быстро удалилась, чтобы Розенберг мог вручить медсестре гонорар без свидетелей.

– Я действительно очень доволен. Особенно лично вами, Диана. – Розенберг достал из кармана конверт. – Вот, примите в знак благодарности… Знаете, я хотел купить вам подарок, но потом решил, что вы распорядитесь этой скромной суммой лучше меня. – Он протянул конверт Диане.

– Нет, что вы, я не возьму. – Она мягко, но решительно отстранила его руку.

– Поверьте, это искренняя благодарность!

– Я верю. Но я тоже искренне вам сочувствовала и хотела помочь.

Она потупила взор, чтобы выглядеть смущенной. «Со скошенными к носу от постоянного вранья глазами», – неожиданно пришла в голову цитата из романа.

– Вы меня обижаете.

– А вы обижаете меня. Я ведь не сделала для вас ничего особенного, выходящего за круг моих обязанностей.

– Так что же нам с вами делать? – Не дожидаясь приглашения, Розенберг уселся на стул, подпер голову кулаком, как роденовский «Мыслитель», и томно посмотрел на Диану снизу вверх.

Она пожала плечами и с преувеличенным вниманием стала проверять, хорошо ли закреплены датчики кардиомонитора. В этом не было никакой необходимости, если бы хоть один из датчиков не держался на груди пациента, монитор моментально перестал бы записывать кардиограмму. Но, как говорится в романе «Театр», если уж сделала паузу, тяни ее, сколько сможешь.

– Может быть, вы согласитесь со мной поужинать?

Сердце Дианы, кажется, закрутилось вокруг своей оси. Неужели ее планы претворяются в жизнь? О, какая сейчас нужна собранность, чтобы не дать Розенбергу сорваться с крючка! Приглашение на ужин еще ничего не значит! Господи, вразуми!

Она обернулась и приподняла бровь – чуточку надменно, но в то же время дружелюбно. «О, хоть бы мои кривляния выглядели естественно! А вдруг я переигрываю? Он же взрослый человек и наверняка знает цену женским уловкам».

Розенберг смотрел на нее азартно и весело. Невозможно было понять, получает ли он удовольствие от флирта или забавляется ее манерами особы королевской крови.

– Так что насчет ужина? – повторил он. – В крайнем случае я согласен даже на дискотеку.

– Я не хожу на дискотеки. Но с удовольствием выпью чашку кофе в вашем обществе.

– Отлично. Где и когда?

Диана улыбнулась:

– Здесь и сейчас. Я предупрежу сестру со второго поста, чтобы присмотрела за больными, и угощу вас превосходным кофе. Или чаем, в зависимости от ваших предпочтений.

– Звучит заманчиво. Но может быть, на нейтральной территории нам будет легче узнать друг друга?

Теперь на простоватой физиономии Розенберга читался такой явный мужской интерес, что ошибиться было невозможно.

– К сожалению, я сегодня дежурю.

– Хорошо, давайте у вас, – быстро согласился Яков Михайлович.

Диана повела его в комнату дежурных, зная, что в ней – идеальный порядок. Лада очень трепетно относилась к чайной комнате и нещадно гоняла молодой персонал, если кто-то забывал помыть за собой посуду или вытереть со стола.

Розенберг уселся на диван, попросил разрешения закурить и, выпустив клуб дыма, уставился на аквариум с рыбками.

Огромный, в полстены, параллелепипед с редкими породами декоративных рыбок привез в свое время Всадник. Его жена категорически потребовала избавиться от обитателей морских глубин, к которым начмед питал нежную привязанность. Сердце Всадника обливалось кровью, когда он размещал любимцев в дежурной комнате реанимации, где для них оказался самый подходящий микроклимат. Принимая на утренней конференции дежурство, он первым делом грозно спрашивал реаниматолога: «Рыбок кормили?» – и, только получив утвердительный ответ, начинал слушать отчет о состоянии больных.

– Значит, свое сочувствие вы за деньги не продаете? – рассеянно то ли спросил, то ли констатировал Яков Михайлович.

– Да, это так. – Диана постелила льняные салфетки, сделала пару бутербродов с сыром и достала из холодильника начатую банку оливок.

Угощение нехитрое, но нужно показать себя хорошей хозяйкой! Ведь женщина, умеющая правильно подать пошлые бутерброды, как-нибудь справится и с икрой.

Розенберг хмыкнул и постучал по стенке аквариума мундштуком трубки. Рыбки сразу подплыли и стали широко разевать рты, будто хотели прокусить стекло.

– Симпатичные зверюги… О, какой аромат! – Он принял из Дианиных рук чашку кофе и принюхался. – Должно быть, очень вкусно.

Чинно сделав маленький глоток, он отставил чашку.

– Давайте, Диана, поговорим о вас. – Это были уже слова мужчины, твердо решившего добиться женщины.

Она улыбнулась, опять немного смущенно, и только хотела спросить, что именно Розенберг хочет о ней узнать, когда на пороге реанимационного зала возник Колдунов.

«Как не вовремя!» – расстроилась она, но виду, разумеется, не показала.

– Чаю, Ян Александрович?

– Чаю, чаю накачаю, кофею нагрохаю, – пробормотал профессор, усаживаясь на диван. – А минералки, случайно, нет?

– К сожалению, нет. Могу предложить вам воды с лимоном. Тоже хорошо утоляет жажду.

– Давай, – согласился Колдунов и протянул ей объемистый пакет. – Возьми, тут антибиотики на сегодня и банка аминокислот. Хотел Ладе отдать, но она уже ушла домой. Я посмотрел, в листе назначений она все расписала, так что смело можешь капать.

Диана заглянула в пакет.

– Где же вы все это достали? Неужели купили? И снова на свои деньги? Ян Александрович, ваша доброта поистине не знает пределов.

Колдунов пожал плечами и скромно потупился.

– А что мне было делать? Считай, я заплатил за свое спокойствие, иначе бы меня совесть замучила. Ведь не так уж часто бывает, когда абсолютно точно знаешь, что надо делать для выздоровления пациента. А здесь я уверен, что эти лекарства действительно помогут. Разве можно воспрепятствовать торжеству медицины из финансовых соображений?

– Любите вы маргиналов, Ян Александрович.

– Просто знаю, что до бомжа мне гораздо ближе, чем до академика. Как говорится, на его месте должен был быть я.

– Напьешься – будешь, – процитировал Розенберг известный фильм.

– Ян Александрович, а вы не узнаете нашего гостя? Простите, что говорю о вас в третьем лице, но иначе не получится сюрприза, – улыбнулась Диана Розенбергу.

– Не припоминаю. – Колдунов равнодушно скользнул глазами по лицу собеседника, наверное, принял его за приглашенного консультанта.

– Перед вами один из удачно прооперированных вами бомжей.

– Как-то уж слишком удачно, – буркнул Ян Александрович. – Он подозрительно хорошо выглядит для бомжа.

– На самом деле это Яков Михайлович Розенберг, пластический хирург, оказавшийся в канаве из-за рокового стечения обстоятельств, – весело сказала Диана. – А это Ян Александрович Колдунов, профессор, который вас оперировал.

– Розенберг? Я столько слышал о вас от профессора Миллера, знаете такого?

– Конечно, это мой лучший друг! – воодушевился Яков Михайлович, а Диана поняла, что готова задушить Колдунова.

Сейчас они предадутся воспоминаниям, и Розенберг забудет, зачем вообще сюда пришел!

Да уж, как бы ни была соблазнительна девушка, флирт с ней всегда можно отложить, если в поле зрения появляется интересный собеседник! Этим мужчины и отличаются от женщин, которые, завлекая мужчину, ни при каких обстоятельствах не станут отвлекаться на болтовню с подругой.

Чертов Колдунов, неужели он не понимает, зачем они уединились с Розенбергом? Культурный человек, называется! Пришел бы хоть на полчаса позже, когда они бы уже договорились о следующей встрече, а пока все так зыбко…

Главное, Колдунову некуда спешить, он сегодня дежурит и с удовольствием протусуется с Розенбергом хоть до утра, перебирая общих знакомых. А Диане придется делать вид, что ей очень приятно внимать общению двух великих умов. Хоть бы его в операционную вызвали!

– А вы всем больным покупаете лекарства на свои деньги? – поинтересовался Розенберг, выразив подобающий восторг по поводу сделанной ему операции.

– Да что вы! Моей зарплаты на одного-то больного не всегда хватит! Но иногда приходится, если возникают форс-мажорные обстоятельства.

– Надеюсь, в моем случае вам не пришлось…

– Нет, для вашего излечения достаточно было одного удара скальпелем. Нужно сильно себя запустить, чтобы потребовались дорогие препараты. Нормальный, ухоженный организм, как правило, справляется сам. Впрочем, наши пациенты не всегда виноваты в своем плачевном состоянии.

«До чего же он любит разглагольствовать! – с ненавистью подумала Диана. – Сейчас как заведет об ужасах страховой медицины…»

– Знаете, недавно обратилась ко мне молодая женщина, азербайджанка. Документов, как водится, нет, муж на рынке торгует, словом, все как обычно. Я посмотрел – классический аппендицит. Давай, говорю, оперироваться. Она отвечает: не могу, мне сегодня за документами надо. Я говорю: хорошо, иди за документами, но сразу назад. Скажи, что тебе в больницу, пусть тебя без очереди пропустят. Только на всякий случай напиши мне расписку, что ты отказываешься ложиться. А как вернешься, мы эту расписку выкинем и историю болезни заведем. А поступала она часов в десять утра, в разгар рабочего дня, наши специалисты по платным услугам не дремали. Не успела пациентка одеться, как налетела руководительница платного отдела и стала орать: раз, мол, она гражданка Азербайджана и полиса у нее нет, мы ее бесплатно лечить не будем. А пациентка говорит: ну и не надо. Денег у меня нет, отказ я написала, так что я пошла. А я, как идиот, мечусь между ней и нашей специалисткой по платным услугам, уговариваю… Та как скала – пока денег не заплатит, историю не оформлять. Диспетчерам категорически запретила принимать. Азербайджанка тоже – не хотите меня бесплатно лечить, ну и пусть я сдохну. Я начмеда вызываю, тот прибежал, говорит: оформляйте бесплатно, черт с ней, сейчас прооперировать дешевле обойдется, чем потом от перитонита лечить, а наша специалистка и бровью не ведет. Единственное, говорит, что я могу для вас сделать, это снизить коэффициент. Пусть, чисто из уважения к вам, будет не два, а один.

Розенберг засмеялся:

– С пятидесятипроцентной скидкой, что ли? Два аппендицита по цене одного?

– Ну да! У нас акция! Каждому клиенту второй аппендицит бесплатно! Соглашайтесь, дешевле не найдете. Азербайджанка плюнула и ушла. Я потом специально узнавал, даже в городское бюро госпитализации звонил – никуда она не поступала. Может, дома от перитонита загнулась?

– Да просто у нее все прошло, – предположил Розенберг.

– Что я, по-вашему, аппендицит от обычной колики не отличу? – возмутился Колдунов.

– Да был у нее аппендицит, но прошел без операции. Ведь оперировать его научились только в девятнадцатом веке. И если бы за сотни тысяч лет существования человечества все больные аппендицитом без операции помирали, сейчас на земле и людей бы не осталось. Впрочем, это мое личное непросвещенное мнение.

– Хорошо, конечно, если так. Но я все равно переживаю. Главное, что меня бесит, – почему какая-то специалистка по платным услугам, дура безмозглая, указывает мне, лечить или не лечить. Спокойненько так говорит: раз денег нет, пусть идет и помирает, сколько можно благотворительностью заниматься!

– Как говорил Карл Маркс, нет такого преступления, на которое не пойдет капиталист ради скольких-то там процентов прибыли, – усмехнулся Яков Михайлович. – С другой стороны, эта дама о вас же заботилась. Если всем бесплатно помогать, без штанов останетесь. И вот еще что. Если люди приезжают в чужую страну, где живут без регистрации, они должны быть готовы к непредвиденным расходам. Мы же их насильно в Петербург не привозили. Хотят лечиться бесплатно, пусть живут там, где прописаны.

– Да, это так! Но когда возникает угроза жизни, не время проявлять принципиальность! Как бы я ни хотел заработать много денег, я при этом, извините за пафос, должен исполнить свой долг.

– Хотите исполнить свой долг? – задумчиво протянул Розенберг. – Знаете, обычно как бывает? Как только человек начинает исполнять свой долг, окружающие немедленно начинают считать, что он действительно им по гроб жизни должен. И так ему и надо, пусть корячится, если у него не хватает фантазии уклониться от исполнения этого самого долга. Дианочка, а нельзя ли мне еще чашечку кофе?

– Может, чего покрепче? – встрепенулся Колдунов, но Розенберг сказал, что он за рулем.

Диана понадеялась, что теперь-то, не обретя собутыльника, Колдунов уйдет, но тот только поплотнее уселся на диване и тоже потребовал себе кофе.

Кипя от злости, Диана застыла над туркой в ожидании, когда шапка кофейной пены начнет подниматься.

Зазвонил колдуновский мобильный.

«Слава богу!» – обрадовалась было Диана, решив, что профессора вызовут на консультацию, но это оказались, судя по ответам, его дочки.

– Что?! – взревел Колдунов. – Шестьсот рублей? Нет, ни при каких обстоятельствах! Девочки, не может быть, я за семьдесят рублей покупаю… Спросите еще раз: лектор, плюс полтора… Да, именно! Что такое лектор? Не знаете, что ли, доктор Ганнибал Лектор… Хочу смотреть на мир глазами психопата-убийцы. Нету? Ну и черт с ними!

Он раздраженно отключил телефон.

– Вот, извольте! Шестьсот рублей самые дешевые очки! Да ни за что я не потрачу на очки такие деньги! – Профессор достал из кармана видавшую виды оправу, дужки которой были приделаны с помощью канцелярских скрепок, а переносица замотана пластырем. – Думаю, эти еще продержатся какое-то время. Ну а если сломаются… Что ж, раз общество заставляет меня платить за очки сумму, которую я не могу себе позволить, пусть оно будет готово к тому, что я стану оперировать без очков.

Кофе сварился, и Диана, подождав минуту, пока гуща осядет на дно, разлила его по чашкам.

– Извините, я должна вас покинуть, – сказала она с любезной улыбкой, – мне нужно работать.

– Подождите. – Розенберг поднялся с дивана.

– К сожалению, мне действительно пора.

– В таком случае я заеду за вами завтра. Когда вы заканчиваете работу?

– Как все, в шестнадцать двенадцать, – улыбнулась Диана.

Она шла на пост, и сердце ее пело, а душа ликовала. Клюнул, клюнул!

Если она грамотно поведет себя, то, бог даст, станет женой самого Розенберга! Богатого человека, но не какого-то братка, бандита или вора, а интеллигентного врача, которому удалось заработать состояние честным трудом! Интересно, где он живет? В загородном доме или в роскошной квартире? Какая у него машина?

Она грезила наяву о своей будущей богатой жизни, строила воздушные замки, в которых самому Розенбергу отводилось очень мало места.

Даже если он жмот, думала она, а он скорее всего жмот, все равно у нее будет элитное жилье и любая еда, да и вряд ли Розенберг захочет, чтобы его жена ходила в дешевых шмотках. А что ей еще надо для счастья? Сорить деньгами в ночных клубах она не собирается, молодые любовники ее тоже не интересуют… Вот ремонт в квартире – это да! Им она займется с удовольствием. Она давно забросила мечту стать историком, но жалела, что не предпочла профессии медсестры специальность дизайнера интерьеров. Перед мысленным взором Дианы представали дорогие образцы обоев и кафельной плитки, которые она видела в «Максидоме», и настоящие дубовые панели для лестницы… «Господи, сделай так, чтобы это стало моим! Я так хочу это иметь! Неужели я не заслужила нормальной жизни?»

Глава 6

Розенберг явился ровно в шестнадцать двенадцать. При виде его крепкой фигуры Диана вздохнула с облегчением – до последнего момента она терзалась мыслью, что он может передумать или его остановят какие-нибудь дела.

– Какую кухню вы предпочитаете? – поинтересовался он, когда они вышли на крыльцо больницы.

– Не знаю. – Диана очень нервничала, что сделает что-нибудь не так, но и надеялась, что это будет воспринято как смущение неопытной девушки. – Да я и не одета для ресторана.

– Почему вы так решили? – Он подвел ее к сверкающей «Ауди» сдержанных пропорций. Машина, кажется, дорогая, но без явного шика. – Не знаю, как в других местах, но в моем любимом заведении вам будут рады, даже если вы будете одеты в тренировочный костюм.

– Но я все равно буду чувствовать себя неловко. – Она остановилась возле пассажирской дверцы, ожидая, когда Розенберг откроет ее.

Он, кажется, не собирался ухаживать за ней, но, увидев, что она не садится в машину, все-таки распахнул дверцу.

– Итак, в ресторан вы не хотите. Но я хочу есть.

– Можно пойти в кафе.

– Да, вы правы.

Они поехали в ближайшую точку демократической сети быстрого питания.

Как в старом фильме «Великолепный», вдруг вспомнила Диана, устраивая на столе поднос с блинами. Там богатый издатель пригласил девушку обедать, и она тоже повела его в студенческую столовую. Правда, девушка потом предпочла ему бедного немолодого писателя…

– Мы с вами как в фильме с Бельмондо, – вдруг сказал Розенберг, и Диана вздрогнула.

«Он что, читает мои мысли? Если так, то это будет наша последняя встреча!..»

– Вы совсем не похожи на того издателя, – улыбнулась она, придя в себя.

– А вот вы похожи на… о, ее и звали так же, Дианой.

– Ее звали Кристиной. Диана она была только в мечтах Бельмондо.

– В таком случае вы мечта, ставшая явью. – И Розенберг галантно чмокнул ее руку.

«А он, оказывается, остроумный! Впрочем, какая разница? Главное, он богатый, а хороший или плохой, умный или нет, все равно. Если сделает предложение, я сразу соглашусь».

За соседними столиками смеялись студенты, мимо них двигалась очередь, шваркая по прилавку пластмассовыми подносами, стучали тарелки, шипели автоматы, наливающие чай, и люди, проходящие между столами к свободным местам, легко могли опрокинуть на головы сидящих содержимое своих подносов. Засиживаться здесь смысла не было.

– Куда же нам теперь отправиться? – спросил Розенберг. – Я еще не хочу расстаться с вами. Как нынче развлекается молодежь? Ресторан вы отвергли, а я не знаю, где еще можно провести время. Кино? Клуб? Или боулинг?

– Знаете, из всех перечисленных вами мест я была только в кино. Сейчас туда опасно ходить, если точно не знаешь, что фильм хороший. Могут показать такую гадость!

– Это верно. В последнее время я только водил детей на мультики. Да, я и не сказал вам, что у меня есть дети. Трое. Одна совсем взрослая, замуж выходит, и две девочки-подростки. Я отправил их учиться в Англию, а теперь вот жалею об этом. Конечно, нельзя всю жизнь держать детей возле себя, хорошее образование – залог успеха, но я так скучаю… Хоть и понимаю, что для дальнейшей жизни это очень полезно. Будут знать язык, как англичанки…

– И приобретут прекрасные манеры, – вставила Диана.

– Да, манеры… Странно, вы говорите, как гувернантка из романа девятнадцатого века.

– Просто я всегда мечтала уметь вести себя как английская королева. – Диана высказала это прежде, чем сообразила, что не следует открывать противнику свои карты.

Но если у него трое детей, значит, он женат. И она, дура, приняла за ухаживание обычную человеческую благодарность. В итоге осталась без ужина в ресторане и без денег! Нет, она ему нравится, это точно, блеск в его глазах ни с чем не спутаешь. Скорее всего он хочет завести с ней легкую любовную связь, но не больше. Соглашаться на это в надежде отбить его у жены? Неперспективно. Если у них трое детей, значит, он ее любит.

– Здесь ни за какие деньги не получишь образование такого уровня, как в Англии, – сказала Диана. – А любить можно и в разлуке.

Розенберг посмотрел на нее с неожиданной теплотой.

– Вы серьезно так думаете? Мои дети уже пережили одну вечную разлуку. Если бы жена была жива, вряд ли мы решились бы оторвать их от семьи. Но она умерла, а я целыми днями торчу на работе. Не та фигура, отсутствие которой в поле зрения причиняет невыносимые страдания.

Известие о безвременной кончине жены Розенберга вызвало у Дианы такую дикую радость, что ей стало стыдно. Опустить глаза, вздохнуть и пробормотать: «Мне очень жаль» получилось с огромным трудом.

– Но у нас договор: если девочки начнут тосковать, я сразу заберу их обратно. Пока им нравится. Да и мой брат там живет с семьей, присматривает за ними.

Они вышли на улицу. Розенберг закурил трубку, и на Диану пахнуло крепким вишневым ароматом.

– Вы так и не сказали, куда хотите пойти.

– Знаете, есть одно место, куда я бы с удовольствием проехалась, но оно далеко.

– В Америке, что ли?

– Нет, неподалеку от аэропорта.

– Да? Вы меня прямо заинтриговали. Едем.

* * *

Они поднялись на Пулковские высоты и припарковались возле массивных ворот Обсерватории. Вышли из машины, и Розенберг с интересом уставился на монументальные столбы.

– Надо же, я никогда здесь не был, – сказал он.

Уже стемнело, редкие фонари едва освещали тропинки, протоптанные в высоком снегу, но Диана уверенно повела Розенберга по одной из них. Они обошли маленькие домики с куполообразными крышами, похожие то ли на часовенки, то ли на инопланетные сооружения. У домиков были трогательные крошечные деревянные двери, слишком узкие для человека. Диане эти домики очень нравились, хотя она и не знала, для чего они предназначены. Темное главное здание Обсерватории еле угадывалось на фоне беззвездного неба.

Обогнув его, они оказались в начале длинной прямой аллеи. Деревья, растущие по ее краям, сплетали свои кроны причудливым узором. Аллея заканчивалась чугунными витыми воротами, за которыми мерцал странный молочно-розовый свет. Было жутковато, но в то же время уютно.

– Что там? – спросил Розенберг.

– Не знаю. Я часто прихожу сюда вечерами, стою здесь, но ни разу не решилась пройти по этой дороге.

Рука Розенберга тяжеловато легла ей на плечо. То ли он хотел защитить ее, то ли боялся сам.

– Я думаю, вдруг это ворота в рай? – тихо произнесла Диана. – Или хотя бы в потусторонний мир. Тут все так необычно, таинственно…

Говоря это, она нисколько не играла. Парк Обсерватории был любимым местом ее прогулок еще со школьных времен.

– А давайте проверим, – предложил Розенберг. – Может быть, эти ворота действительно ведут в рай. Пойдем посмотрим?

– Но тогда мы будем точно знать, что это не так.

Рука Розенберга слегка сжала ее плечо. Они молча стояли, глядя на загадочные ворота.

На самом деле когда-то давно Диана изучила план парка и поняла, что ворота – это выход на шоссе, а мерцающий свет происходит от фонарей и фар проезжающих мимо автомобилей, но она не любила об этом думать. Сейчас она вспоминала, как они с Женькой впервые оказались в парке Обсерватории, даже непонятно, какими путями их сюда занесло. Кажется, они по просьбе Женькиной матери отвозили куда-то порцию турецких шмоток, а потом искали безлюдное место, чтобы покурить. В те годы красоты пейзажа их мало заботили, но, попав в эту аллею, обе остановились как громом пораженные. Это было первое в Дианиной жизни ясное понимание того, что наряду с миром обычным существует что-то иное и глубокое, вызывающее то чистую радость, то смутную тоску. Ее любовь к Володе Стасову была именно из этого неведомого мира, и она мечтала, что познакомится с ним и обязательно приведет его сюда. Они будут гулять по парку и поймут, что их соединил Бог. Но за время короткого романа они с Володей так и не побывали на Пулковских высотах…

Зачем же она потащила сюда Розенберга? Стыдно было признаться себе, но, когда он затосковал, рассказав о детях и умершей жене, ей просто захотелось отвести его туда, где тоска не уходит, нет, но стихает и перестает терзать человека. И хорошо, что теперь они оба молчат и каждый думает о своем… Ничего общего между ними нет и быть не может, у каждого свое прошлое и своя собственная тоска.

– У вас ноги замерзли, – сказала она. – Ботинки-то не для загородных прогулок. Пойдемте?

И они пошли назад по узкой тропинке, а снег очень громко скрипел у них под ногами.


– Хотите поужинать? – спросила Диана, когда Розенберг остановил машину возле ее дома. – До Петергофа путь неблизкий, а вы замерзли и наверняка проголодались. Это ни к чему вас не обяжет.

– Я бы с радостью, но как-то неловко… Вы говорили, что живете с родителями.

– Да, но наш дом всегда открыт. Мама с удовольствием предложит вам подкрепиться.

– Уговорили. – Розенберг заглушил мотор. – Но как же без предупреждения?

– Не волнуйтесь. Если бы это было необходимо, я бы нашла способ предупредить маму заранее.


Мама, конечно, не подвела. И у нее самой, и у комнаты был такой вид, будто бы специально ожидались гости. На Дианиного кавалера она посмотрела заинтересованно, но без излишнего любопытства. Розенберг же, как с удивлением отметила Диана, был явно смущен.

– Я не помешаю вам отдыхать? – спросил он, после того как Диана их познакомила.

– Разве принимать гостей – это работа? – засмеялась мама. – Вы садитесь, ужинайте, а я за шкаф пойду.

– Зачем же за шкаф? – весело поинтересовался Розенберг.

Он как-то сразу нашел нужный тон. Переодеваясь за шкафом, Диана услышала, что между ним и мамой завязалась оживленная беседа.

Что же надеть? Она выбрала блузку кремового цвета с круглым воротничком, прямую юбку чуть ниже колена и, поскольку Розенберг не скучал, быстро расплела свою французскую косу. Сначала хотела оставить волосы распущенными, но сообразила, что будет возиться с ужином, а хорошая хозяйка простоволосой не готовит. В три секунды она свернула на макушке кичку – прическа получилась почти как у Людмилы Зыкиной.

«Ну и ладно, пусть я выгляжу старомодно, пусть я даже похожа на старую деву. Этот образ легче разрушить, чем создать…»

Предоставив Диане накрывать на стол, мама разговаривала с Розенбергом:

– Хорошо, что вы зашли, я просто изнывала от скуки: муж вернется поздно, у него очередной методсовет, по телевизору сплошные шоу курящих зайцев…

– Какие-какие шоу?

– Муж так называет все эти звезды на льду, цирк со звездами и прочее. Как говорится, можно и зайца научить курить, только зачем? Ой, простите, – спохватилась она, сообразив, что своими высказываниями может отпугнуть дочкиного кавалера. – Многим это нравится.

– Я телевизор не смотрю, – политкорректно выразился Яков Михайлович. – Только если фильм хороший, и то редко. А шоу всякие – упаси боже!

Диана сервировала стол и пригласила садиться. На ужин были ленивые голубцы, а к чаю – запеканка с яблоками.

Розенберг отдал должное обоим блюдам. Диане пришлось отговориться отсутствием аппетита и заботой о фигуре, иначе папе могло бы не хватить.

– Значит, вы тоже медработник? – допытывался Розенберг. – Диана пошла по вашим стопам?

Мама отмахнулась:

– Не сыпьте соль на рану! Мы так мечтали, что она выберет себе приличную профессию! У нее был интерес и способности к истории. Учителя в один голос твердили, что ей нужно высшее образование. Но разве дети в пятнадцать лет слушают советы? Вбила себе в голову, что мы не сможем ее содержать, и пошла в медучилище. – Мама вздохнула. – Не дали мы с отцом приличного образования единственному ребенку. Работает как проклятая с пятнадцати лет…

– Ученость – не главное для женщины, – утешил Розенберг, – а медсестра – прекрасная профессия. Да и сам я после восьмого класса пошел учиться на фельдшера. Окончил, и отправили меня в деревню, на фельдшерско-акушерский пункт. Хорошо, на свежем воздухе. Население лечением не избалованное, три диагноза и один медикамент на все случаи жизни. Я самогон имею в виду. Сидишь себе, утром книжку читаешь, потом обедаешь и идешь беременных навещать и бабкам давление мерить. И в каждом доме: «Сыночек, не обижай!» – так что к вечеру уже лыка не вяжешь. Хорошо, это безобразие всего три месяца продлилось, потом меня в армию забрали. Иначе спился бы, наверное. Ну а после армии в институт меня взяли без вопросов, хотя знаниями я был не слишком обременен.

– Жалко, я в армию не догадалась пойти, – засмеялась Диана и подлила Розенбергу чаю. – Может, и удалось бы высшее образование получить. Я же несколько раз поступала, то в медицинский, то в исторический!

Не хотелось, чтобы Яков Михайлович считал ее недалекой женщиной без всякой тяги к знаниям.

Он добродушно улыбнулся:

– Думаю, ваше поступление я смогу устроить без всякой армии. Но куда же вы больше хотите, Диана?

– Спасибо, сейчас это уже слишком поздно. Я буду выглядеть глупо среди юных первокурсниц. Все в жизни должно происходить вовремя, и если что-то не состоялось в предусмотренный срок, то потом это можно, конечно, получить, но только в уродливой, гротескной форме.

Сказав это, она поймала на себе пристальный взгляд Якова Михайловича. Он смотрел на нее с грустной заинтересованностью. Диана смутилась и замолчала.

– Да, в каждом возрасте свое вино, как говорят французы, – вздохнула мама, а Диана подумала, что не нужно было маме сейчас прерывать их немой диалог взглядов. Розенберг хотел что-то услышать от самой Дианы, он словно бы знал, что она может ответить на мучащий его вопрос, но прямо задавать его не хотел…

А потом он заметил на этажерке колоду карт, и, когда Диана убрала со стола, они решили втроем сыграть в покер на спички.

Розенберг играл шумно и азартно, мама хранила непроницаемый вид, Диана вела себя скромно. К концу вечера самая большая кучка спичек оказалась у мамы, а Диана проигралась в пух и прах. Но никто не стал делать пошлых намеков, мол, не везет в картах, повезет в любви.

– Я провел такой хороший вечер, – сказал Яков Михайлович задумчиво, когда Диана вышла проводить его на лестничную площадку.

А она вдруг подумала, что в течение всего вечера ни разу не вспомнила о том, что на самом деле хладнокровно обрабатывает этого мужчину с целью женить его на себе.


Мила носилась по дому, собирая вещи. От волнения она постоянно что-то говорила неестественно высоким голосом, забывала повсюду стопки белья и платья, сердилась, искала, а потом забывала, что же именно она ищет.

– Мила, успокойся. – Розенберг подбирал вещи и ходил вслед за ней с ворохом одежды в руках. – Просто возьми денег и купишь все на новом месте.

– Сколько раз я должна повторять тебе, что Стас не хочет, чтобы мы жили на твои деньги? Господи, ну где же мой белый свитер? Там же дикий дубак, да, Яша? Нужно много теплых вещей?

– Не знаю, я там не был. – Розенберг выудил искомый свитер из охапки вещей и подал Миле.

– Ну вот, а я ищу, – мимоходом укорила она его и тут же бросила свитер на спинку кресла. – Эта спешка, я прямо теряюсь! То тянули, а теперь – приезжайте скорее, дорогой Чесноков, если не хотите, чтобы место ушло! Уж дали бы ему защититься…

– Ничего, прилетите на защиту, я билеты оплачу. И пусть он не выпендривается, должен же я сделать свадебный подарок. Хотя твой синьор Помидор и лишил меня возможности погулять на свадьбе.

Чесноков с Милой, не сказав никому ни слова, тихо зарегистрировали брак в районном загсе. Как они ни убеждали Розенберга, что торжественной регистрации пришлось бы ждать минимум полгода, а у них нет денег ни на торжества, ни на свадебные путешествия, тот злился.

«Жениться это не заслуга! – выговаривал он Чеснокову. – А вот воспитать дочь, вырастить ее красавицей и умницей и отдать хорошему человеку – это, скажу тебе, труд немаленький. Получается, я столько лет старался, и все зря! Первая свадьба в жизни человека – это праздник главным образом для его родителей!»

– Я боюсь, Максимов найдет способ зарубить Стасу диссертацию. Тем более научный руководитель не он, а Криворучко, старый профессор. Мало того что Стаса накажет, так еще заявит, что Криворучко не может даже аспиранта к защите подготовить, значит, он давно в маразме и пора на пенсию.

– Не бойся, дочь моя. Я возьму ситуацию под контроль.

– Уж не знаю, что ты сможешь сделать… Так где же мой свитер? – Мила посмотрела на свитер так, словно видела его впервые и не понимала, как же он оказался на кресле: – А, вот он где! Яша, так как же ты будешь жить?

Она неаккуратно запихнула свитер в распахнутый чемодан, сверху бросила джинсы и стеганые брюки, а потом, прижимая крышку коленом и сопя, пыталась застегнуть молнию.

– Как ты будешь один жить? – пыхтела она.

Розенберг молча отстранил ее, вывалил вещи на кровать и принялся аккуратно складывать заново.

– Яша, я так не могу! Ты же один чокнешься и, конечно, не станешь варить себе суп!

– Если чокнусь, то, конечно, не стану, – согласился Розенберг.

– Ты будешь есть одну пиццу!

– Почему одну? Много пицц! Одной мне не хватит продержаться до твоего возвращения.

Вещи прекрасно поместились, и молния закрылась без всяких усилий.

Мила удивленно посмотрела на чемодан.

– Яша, прошу тебя, женись! Человек не должен быть один. А главное, кто будет вести дом, когда я уеду?

Ухмыляясь, Розенберг обвел взглядом царящий вокруг кавардак. Похоже было, что в одежный шкаф попала бомба и вещи от взрывной волны разлетелись по всему дому.

– А как же Омар Хайам? Уж лучше голодать, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало.

– Я за всяких Омаров не отвечаю! И я же не говорю тебе жениться на ком попало! Найди хорошую девушку, да за тебя любая пойдет! Ты нестарый, симпатичный и богатый, что еще надо для счастья? И ты такой добрый, Яш! Господи, даже если ты выберешь себе в жены Мэрилин Монро с характером матери Терезы, ей все равно повезет больше, чем тебе!

– Так ты в итоге о ком заботишься? Обо мне или об этом гибриде? Хотя… – Розенберг вдруг задумался и, пользуясь нервной атмосферой сборов, сел на диван и закурил прямо в комнате. – Слушай, ты серьезно хочешь, чтоб я женился?

– Христом Богом клянусь! – Милка энергично перекрестилась.

– Не клянись… Но как же девочки? Вдруг они подумают, что я специально услал их в Англию, чтобы тусоваться тут с молодой женой? Скажут еще, что я променял их на постороннюю бабу.

– Тебя только это тревожит? Я могу слетать к ним и поговорить, хочешь? У нас еще неделя до отъезда, я вполне успею обернуться.

Розенберг попытался выпустить дым кольцом, но у него не получилось.

– Слетай, – вдруг решительно сказал он и встал с дивана. – Я поеду делать предложение, а ты пока закажи себе билет.


Диана ожидала от Розенберга всего, чего угодно, только не того, что он так скоро сделает предложение. Она знала, что обычно мужчины средних лет тянут до последнего, прикидывая так и эдак, держа в уме, а не найдут ли они себе чего-нибудь получше. Она настраивалась на долгий, вялый роман, на предложения сначала «встречаться», потом «просто пожить вместе, проверить, подходят ли они друг другу», и напряженно размышляла, как бы отклонить эти поползновения, не отпугнув при этом кавалера насовсем.

А тут вдруг – бац! От скорости, с которой претворялись в жизнь ее планы, Диана растерялась.

Розенберг приехал без предупреждения и с серьезным лицом пригласил ее в ресторан. Диана по привычке стала отнекиваться, но он был необычно настойчив. Он пил кофе, сидя на диване, а Диана с мамой собирались за шкафом: мама отпарила юбку, сделала Диане высокую сложную прическу и заняла у соседки нераспечатанные колготки. Диане сначала не понравилось, что мама так суетится в присутствии Якова Михайловича, а потом она решила, что это даже хорошо. Он убедится, что поход в ресторан для Дианы значимое, редкое событие, а не работа под названием «подцепить мужика».

В машине Розенберг вручил ей большой букет белых роз, упругих и мясистых, так что Диана догадалась, что сегодня ее ждут сюрпризы. «Потащит в постель», – угрюмо решила она, скрывая мрачное лицо за цветами.

Но повернулось иначе.

Ресторан будто был создан по образцу аналогичного учреждения из старых советских фильмов про красивую жизнь: тяжелые шелковые занавески, приборы с треугольными парусами льняных салфеток, официанты в черных брюках, белых рубашках, с галстуками-бабочками. Диане здесь не нравилось, да и еда оказалась не слишком вкусной; впрочем, она сделала очень скромный заказ, желая продемонстрировать Розенбергу, что на его деньги не претендует. А он даже не заглянул в меню, попросил принести и ему то же самое.

Поэтому они довольно быстро закончили с обедом и теперь пили кофе в уютной нише пустого ресторанного зала. Она потянулась к своей чашке, но Розенберг мягко остановил ее руку.

– Послушайте, Диана, – серьезно сказал он, – выходите за меня замуж.

Диана планировала разыграть изумление, услышав от Розенберга эти вожделенные слова, но сейчас она была изумлена на самом деле. Играть не пришлось.

Она подумала: да может, ей просто послышалось? Или она неправильно поняла Розенберга? Ведь это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

– Итак, я хочу, чтобы вы стали моей женой, – повторил он.

Сомнения исчезли.

– Но это так неожиданно… – совершенно искренне пробормотала она.

– Знаете, я и сам не был уверен, что решусь, – улыбнулся Розенберг. – Не буду обманывать, я не влюблен в вас до безумия, но в моем возрасте такое уже вряд ли возможно. Моя жена умерла, а я очень любил ее, и мне уже никогда не полюбить снова так сильно…

Диана смотрела на него очень внимательно.

– А вы мне нравитесь, – он осторожно накрыл ее руку своей, – я уважаю вас и полагаю, что на многие жизненно важные вещи мы смотрим одинаково. Разве этого не достаточно?

– Для крепкого брака то, что вы назвали, гораздо важнее любви, – буркнула Диана.

Несмотря на то что ее мечта начинала сбываться, она испытывала ужасное разочарование. Как обидно было выслушать такое скучное, совсем не романтическое предложение! Но разве сама она думала о романтике, изобретая способы, как окрутить Розенберга? К тому же любовь проходит, как ее ни храни… Пусть бы он был влюблен в нее сейчас, все равно разлюбил бы рано или поздно да еще и злился бы на нее же за то, что она не вызывает в нем прежних эмоций… Нет, определенно так гораздо, гораздо лучше!..

Но она уже выбрала себе образ романтической дуры, значит, нужно ему соответствовать. Правда, непонятно как. Настоящая романтическая дура тут же сообщила бы Розенбергу, что «нет жизни без любви», зарыдала бы и умчалась прочь от него, прижимая к глазам белый кружевной платочек.

Ничего подобного Диана, разумеется, делать не собиралась. Она поймала себя на мысли, что ей хочется рассказать Розенбергу свой роман с Володей Стасовым – это объяснило бы ему, почему она внутренне готова к браку по расчету. Но это, конечно, было бы огромной глупостью. Самое губительное для отношений – когда женщина начинает плакаться мужчине в жилетку. Жалобы на жизнь, саги о перенесенных страданиях и обидах отвадят мужика даже эффективнее, чем преждевременное знакомство с родителями и навязчивые попытки затащить его в загс.

Но что же делать? Если она согласится, Розенберг сразу поймет, что при всей своей напускной скромности и бескорыстности на самом деле она готова банально продаться ему за деньги. Ежику понятно, куда был бы послан тот же травматолог Мишка Демченко, выдай он ей подобный текстик в качестве брачного предложения. Ну а если она, не выходя из образа, откажет? Да, она-то откажет, но Розенберг тут же найдет себе другую женщину.

– Я жду вашего ответа, Диана. Вы согласны? Не томите.

– Согласна, – смущенно улыбнулась она. – Только знаете, я не уверена даже, что хотя бы просто нравлюсь вам…

Для завершения образа Диана стала теребить край скатерти. Главное, отвлечь Розенберга, чтобы он не сообразил, почему это она, раз уж такая хорошая, выходит замуж без любви.

– Вы мне очень нравитесь.

Эту фразу можно произнести по-разному, в зависимости от интонации она может прозвучать, как настоящее объяснение в любви. Розенберг сказал ее чисто по-деловому, словно констатируя факт.

– Но мы даже ни разу не поцеловались…

– Ах это! – засмеялся он, отпустил Дианину руку и принялся набивать трубку. – Но чего стоит искра страсти, если между нами и так горит ровный теплый огонь взаимопонимания? Впрочем, вы молодая, вам это все, конечно, нужно…

– Я ничего не требую! – обиделась Диана. – Но если муж не испытывает к жене определенных чувств… – «Тогда что?» – лихорадочно соображала она, запутавшись в своих рассуждениях. – Ну, вы понимаете…

К счастью, Розенберг пришел к ней на помощь.

– Если вы имеете в виду физическую сторону отношений, то уверяю вас, никаких проблем в этом смысле я не испытываю. А уж когда я лежал у вас в реанимации и наблюдал, как вы вытираете пол под соседней койкой… – Он подмигнул Диане, но потом опомнился, опустил глаза… и все же расхохотался. – Хотите, в доказательство своей заинтересованности прочту стихотворение, которое я про вас написал?

Диана посмотрела на него в нерешительности.

– Оно, конечно, пошловато… Но ведь я написал его будущей жене, правда? – Не дожидаясь ответа, он начал декламировать:

– Диана! Твой волшебный зад,

как солнца диск под облаками,

потрогать бы его руками,

но обожгусь, рука – назад!

Когда ты наклоняешь стан,

Чтоб чисто вымыть под кроватью,

Зад просится в мои объятья,

Но воли я рукам не дам!..

Дальше последовали столь же изысканные подробности про спину, которую автор еще «не изучил».

Диана не знала, как реагировать. Обратить все в шутку? Но вдруг Розенберг обидится? Восхищаться его поэтическим талантом? Она не видела себя в зеркале, но была уверена, что покраснела.

– Неважнецкая я какая-то муза, – пробормотала она, когда автор наконец перестал декламировать.

– Нет, это поэт подкачал. Я, Диана, сроду не писал приличных стишков, одно непотребство.

Розенберг снова взял ее за руку, несколько раз погладил по тыльной стороне кисти, а потом сплел ее пальцы со своими.

– Видит Бог, мне нелегко было на это решиться, – сказал он. – Я вижу, какая вы хорошая, добрая и самоотверженная девушка. Сначала мне просто хотелось закрутить с вами легкий романчик, но я быстро понял, что вы никогда на это не пойдете. А потом, когда мы играли в карты с вашей матушкой, мне было так спокойно… Я почувствовал себя умиротворенным. Я думал расстаться с вами, ведь у меня дети, которые могут ревновать. А потом решил все-таки рискнуть. Итак, если вы согласны на спокойный, дружелюбный брак без диких страстей, то вот он я.

Диана кивнула и мягко улыбнулась расстроенному Розенбергу.

– Еще раз повторяю, я не влюблен в вас так, как можно было бы ожидать от жениха. Вы осознали это, Диана? И не надо улыбаться, мол, поживем – увидим, может, он еще и полюбит меня безумно и страстно. Этого, увы, никогда не будет. Я обещаю уважать вас, заботиться о вас, но настоящей любви вы от меня не дождетесь.

Да сколько можно талдычить об одном и том же! Вот что она должна отвечать на это? Только одно: ах, нет счастья без любви и никакие ваши деньги не способны компенсировать ее отсутствие! Он ставит ее в неловкое положение, ей-богу.

– Я так настойчиво повторяю это, – продолжал Яков Михайлович, – чтобы вы выбирали свою судьбу с открытыми глазами.

Вот подлец! Может, ей надо сказать, что она восхищается Розенбергом и уважает его, поэтому готова служить такому великому человеку даже без любви? Но, если честно, за короткое время знакомства Розенберг не продемонстрировал никаких признаков величия и не совершил достойных восхищения поступков.

– Наверное, я тоже не способна на дикую страсть, – осторожно произнесла Диана. – А раз так, то требовать ее от вас с моей стороны было бы просто непорядочно.

Розенберг вздохнул и сильнее стиснул ее руку.

– Вы такая простодушная, Дианочка. Девять, да нет, десять из десяти женщин воспользовались бы моим признанием, чтобы поселить в моей душе комплекс вины. А с вами, я думаю, мы поладим.

Диана почувствовала, как его колено коснулось ее ноги. Потом он отпустил ее руку и, подавшись вперед, погладил ее бедро.

Она машинально проверила, длинная ли скатерть постелена на столе.

Однажды бабушка рассказала случай из своей биографии. Ее избрали в президиум какой-то научной конференции, а рядом посадили профессора, неравнодушного к яркой бабушкиной красоте. Во время скучного доклада он развлекался тем, что прислонял свое колено к бабушкиному, клал ей руку на бедро, пытаясь приподнять край юбки… Бабушка отодвигалась, сбрасывала его руку, но он упорно возобновлял попытки. Через некоторое время бабушка заметила, что зал как-то подозрительно чутко внимает докладчику, хотя тот не сообщил ничего сенсационного. Страшная истина о том, что стол в президиуме не застелен, как обычно, бархатной скатертью, дошла до бабушки не сразу. События происходили в тот период, когда секса в стране еще «не было», и, по-видимому, для многих сидящих в зале данное зрелище было воистину порнографическим.

Слава богу, ресторанная скатерть свисала до полу и надежно скрывала сексуальные игрища Розенберга от посторонних взоров.

Диана слегка расслабила сжатые коленки, но он убрал руку и сказал:

– Слишком аппетитно. А мы ведь собираемся потерпеть до свадьбы, я правильно понимаю? Но обещаю, что терпеть придется недолго.


Дверь открылась без стука, и в кабинет вошла Галя.

Розенбергу совсем не хотелось ее видеть, однако он галантно привстал и показал ей на стул. Она уселась, вызывающе закинув ногу на ногу, и достала из сумочки сигареты.

Яков Михайлович задумчиво глядел на бывшую любовницу. Галя была редкостно красивой, просто завораживающей женщиной. Диана ей в этом сильно уступала. Главную прелесть в Дианиной внешности составлял открытый и доброжелательный взгляд да еще длинные густые волосы. Галя же, если бы жизненные обстоятельства сложились иначе, могла бы стать топ-моделью или даже кинозвездой. Огромные, как на персидских миниатюрах, глаза, яркие пухлые губы, тонкая талия, ноги совершенной формы… Раньше Розенбергу очень нравилось любоваться этим телесным великолепием, но после знакомства с Дианой он как-то внезапно к Гале охладел.

– Чай, кофе? – спросил он, мечтая, чтобы она спросила его о какой-нибудь ерунде и побыстрее ушла. Выяснять отношения он, как и большинство мужчин, терпеть не мог.

После вечера, проведенного у Дианы за игрой в покер на спички, Розенберг перестал звонить Гале, надеясь, что она догадается о разрыве сама. Их встречи происходили в Галиной квартире, но Розенберг был очень аккуратен и никогда не оставлял там своих вещей, так что новых поводов для встреч не было.

«Вот зачем она приперлась? – с тоской думал он, заряжая кофеварку. – Я никогда ничего ей не обещал, и можно было понять, что если я не звоню третью неделю, значит, больше не хочу ее видеть». Он протянул ей изящную чашку с густым сладким кофе, чуть не добавив: «Пей и уходи».

– Ты что, Розенберг, женишься? – спросила Галя с болезненной развязной интонацией.

Чтобы не смотреть на нее, Розенберг стал набивать трубку.

– Да.

– И я так понимаю, не на мне? – Галин голос неприятно зазвенел.

Господи, какая глупость… Зачем приходить, если знаешь, что тебя не хотят видеть? К чему эти саркастические усмешки? Розенберг нисколько не чувствовал себя виноватым, а тягостное ощущение от присутствия бывшей любовницы потихоньку сменялось радостью – оттого что он не свалял дурака и не женился на ней.

– Галя, нам нечего обсуждать, – добродушно, но твердо сказал он. – Вопрос «почему не я?» – один из самых бессмысленных вопросов, изобретенных человечеством. Ты красивая, умная…

– Очень мило! – фыркнула она. – Сначала ты отнял у меня целый год жизни, заморочил мне голову, а теперь женишься на какой-то соплячке, а мне кидаешь фальшивые комплименты, как собаке – кость!

– Я никогда не морочил тебе голову и не обещал на тебе жениться…

– Вот именно! – Она вскочила со стула и заметалась по кабинету, как пантера по клетке. – Все это время ты парил мне мозги, ты говорил, что любишь свою умершую жену и поэтому никогда больше не женишься! А я как идиотка целый год слушала этот бред только ради того, чтобы ты сделал мне ручкой ради какой-то медсестры! Ты поступил по меньшей мере непорядочно!

– Да? – Розенберг разозлился, но старался держать себя в руках. – Но я и не знал, что ты хочешь замуж. Ведь ты все время говорила, что тебя все устраивает. И не надо рассказывать мне про отнятые годы, пожалуйста. Слава богу, ты от меня кое-что получила. Я устроил тебя на хорошую работу… Или я мало подарков тебе покупал?

– Как ты смеешь? – взвилась Галя и разрыдалась.

Он так и знал, что без этого она не уйдет из кабинета!

Он подал ей стакан воды, хотя ее вид был ему неприятен, а слезы казались ненастоящими.

«Действительно, мы встречались целый год, – меланхолически подумал Розенберг, – и она не сделала мне ничего плохого, кроме хорошего. Но я ее не знал и, главное, не хотел знать. Она умнее Дианы и остроумнее, но мне никогда не хотелось беседовать с ней, обсуждать что-то. Мне было абсолютно наплевать, как она живет в те дни, что мы не видимся, и ее рассказы я слушал невнимательно, пропуская половину мимо ушей. Даже ее сексуальность… Да, она очень привлекательная женщина, и мне нравилось ее тело. Но нравилось не потому, что оно нравилось лично мне, а потому, что любого нормального человека такие формы должны приводить в восторг. Когда я видел Галю, я говорил себе: смотри, Розенберг, вот красивая женщина, предел мечтаний всех мужиков, так что и тебе не мешало бы возбудиться. И возбуждался, потому что так полагается. А при виде Дианы у меня нет этих промежуточных размышлений, я просто хочу ее…»

Розенберг отвлекся от утешения Гали и мечтательно улыбнулся в окно. Она зарыдала еще громче. Пришлось опять повернуться к ней.

– Галя, все уже решено, – сказал он. – С тобой мы провели вместе недурной год, давай не портить память о нем глупыми сценами.

С этими словами он поднял бывшую любовницу со стула и повел к двери.

На пороге Галя достала из сумочки пудреницу, посмотрела сначала в зеркало, потом на Розенберга.

– Ты очень сильно пожалеешь, – выпустила она напоследок парфянскую стрелу.

«Вот уж что нет, то нет», – подумал он, закрывая за ней дверь.

Глава 7

Диана вышла из рощицы и оказалась у подножия холма. Много гуляя по окрестностям Петергофа, здесь она еще не побывала. Надо было идти к шоссе, но она остановилась, завороженная красотой вида. Вдали извивалась узкая речка, или это был ручей? Солнце едва угадывалось за пеленой белых облаков, и речка не отражала его, зато вся светилась изнутри, как старинное серебро. Из-под снежного покрова виднелась прошлогодняя трава охряного цвета, а тонкие кружевные кроны деревьев казались нарисованными на небе тушью.

«Как на картинах Брейгеля», – подумала Диана, скрестила руки на груди и принялась любоваться пейзажем.

Лучше она будет созерцать природную красоту, чем думать о своей дурацкой семейной жизни. Изменить ситуацию она не в силах, так лучше не терзаться и вообще не думать о ней.

Какой глупой и несуразной казалась ей раньше поговорка «Бойся своих желаний, не дай Бог они осуществятся»! В утешение себе поговорку придумали такие же неудачники, как она, всегда считала Диана…

Но все изменилось.

Извольте, Диана, получите все, что заказывали, все, о чем мечтали: богатого мужа, загородный дом, кредитную карту, положение в обществе. Все по пунктам – кажется, вы больше ничего и не просили у судьбы? Пожалуйста, мечта ваша сбылась, а вы страдаете. Из-за чего, спрашивается? Ах, из-за отсутствия у вашего мужа любви к вам! То есть из-за такого пустяка, который вы даже не принимали в расчет? Очень печально, но это ваша проблема.

Она вздохнула и достала из рюкзачка термос с кофе. Теперь каждый день, управившись с домашними делами, она уходила на долгую прогулку. Иногда выбирала центральные улицы Нового или Старого Петергофа, а иногда, наоборот, дикие места.

Сделав пару глотков, Диана посмотрела на часы – следовало вернуться до того, как Розенберг приедет с работы. Проехав Стрельну, он всегда звонил с мобильного, чтобы она начинала готовить обед. Он не признавал разогретых блюд, кроме супа.

Нет, обижаться на него не было никакого смысла, Розенберг стал ей очень хорошим мужем. Но…

Для начала он зажал свадьбу, а Диане так хотелось покрасоваться в подвенечном платье и фате! Однако жених категорически объявил пышные торжества пошлостью. В церкви он тоже отказался венчаться, отговорившись иудейским происхождением. Скромная регистрация, а потом свадебный обед в петергофском доме – Розенберг считал, что этого вполне достаточно. Диане милостиво разрешили пригласить родителей и Женьку, со стороны Розенберга пришел профессор Миллер с беременной женой, маленькой уютной Таней, были и общие знакомые – Лада Николаевна и Колдунов со своей Катей. Вот и все гости. Диана понадеялась было на свадебное путешествие, но оказалось, что его тоже не будет. Бизнес есть бизнес, и сейчас Розенберг не может оставить клинику даже на несколько дней. Диана намекнула, что надо бы съездить в Лондон к Яшиным дочерям, пусть познакомятся с мачехой. Нет, беспечно ответил Розенберг, Диане не о чем волноваться, Мила уже слетала в Англию и все уладила. Зачем он посылал туда Милу, когда нужно было ехать самим? Или Розенберг боится, что она станет плохо относиться к его девочкам?

Диана увидела на краю дороги поваленное дерево, села на него и снова достала термос. Улыбнулась в пространство. Она читала много любовных романов и знала, что так, без всякой помпы, лорды женились на представительницах социальных низов. «Но Розенберг никогда не был лордом», – зло подумала она.

Свадьба, которая должна была стать самым счастливым днем в ее жизни, прошла невыносимо скучно. Как и на поминках, все быстро забыли, ради чего собрались, и, поздравив молодых, завели разговоры на посторонние темы. Только вот на поминках виновник торжества лежит себе спокойненько под землей, а Диане пришлось слушать, как профессор Колдунов костерит страховую медицину, профессор Миллер, перебивая его, рассказывает об удачно сделанной операции, а Лада Николаевна и Женька, недавно разошедшаяся со своим милиционером из-за его беспробудного пьянства, обсуждают животрепещущий вопрос – где найти нормального мужика. Дианина мама и Катя Колдунова пересели к жене Миллера, стали расспрашивать ее о протекании беременности и делиться собственным опытом.

Диана решила уже развлечься мытьем посуды, но и тут ее ждало разочарование – для обслуживания вечера Розенберг нанял работников соседнего ресторана. Ну а потом в разговор включился Дианин отец, которого хлебом не корми, дай обсудить социальные язвы… В общем, если бы на эту свадьбу забрел Владимир Познер, то, наверное, посинел бы от зависти: в его программе «Времена» дискуссий такого накала не случалось!

Но все когда-нибудь подходит к концу. Мама увела отца, который, надев пальто, внезапно вспомнил, зачем оказался в этом доме, прослезился, расцеловал дочь и пожелал ей всевозможных семейных радостей. Следом уехали остальные гости, причем Женя с Ладой удалились под ручку, и Диана решила, что они направляются в ночной клуб с явным намерением попытать счастья.

Официанты быстро все убрали, и новобрачные остались вдвоем.

Обоим стало неловко, и Диана поспешила в ванную – освежиться и переодеться. Пеньюар, подарок Розенберга, в смысле роскоши не уступал свадебному платью и, наверное, стоил дороже – ведь платье Диане покупали родители…

Приняв душ, она надела пеньюар, распустила волосы и очень понравилась сама себе.

«Я похожа на герцогиню, – подумала она. – Жаль, что меня сейчас не видит Володя Стасов. Чего бы я не отдала, чтоб он оказался на месте Розенберга…»

Она чуть-чуть тронула губы блеском и спустилась в гостиную.

– Хочешь вина? – Розенберг успел переодеться в махровый халат.

– Пожалуй.

Диана взяла узкий бокал на длинной тонкой ножке и пригубила.

– Ты ничего не ела за ужином, – заметил Яков Михайлович. – Неужели платье берегла?

Она кивнула:

– Там талия так утянута, что я не смогла бы есть, даже если бы захотела.

– Ну, пойдем тогда пожуем…

В кухне Розенберг достал большую тарелку и положил Диане салатов. Себе отрезал толстый кусок хлеба, водрузил на него холодную отбивную, подумал немного и налил вина не в бокал, а в чайную чашку.

– Ешь, не торопись, – сказал он дружелюбно.

Никакого волнения он не испытывал, это было очевидно. Диана положила вилку – до нее только сейчас дошло, что с Розенбергом придется ложиться в постель! Неужели его губы сейчас будут целовать ее, а руки – распоряжаться ее телом? Он же такой чужой! Хороший, добрый, порядочный, но – чужой!

Она несколько раз сглотнула, пытаясь прогнать комок в горле, и с тоской уставилась в тарелку. Нет, ей так и не удастся отведать блюд с собственного свадебного ужина!..

Доев свой бутерброд, Розенберг зарядил кофемашину, набил трубку… Казалось, он вовсе не спешит в спальню.

– Что же ты не ешь?

– Не хочется.

– Не бойся, я не обижу. – Он привлек Диану к себе…

Они поднялись в спальню, разделись и легли. Розенберг стал целовать и ласкать ее, но Диана чувствовала – он проделывает все это не потому, что хочет ее, просто так положено, и от этого ее тело цепенело и отказывалось отвечать. Когда ласки становились слишком откровенными, она тактично отползала или останавливала руки мужа. Наконец, посчитав, видимо, что прелюдия выполнена в соответствии с сексуальными стандартами, принятыми на территории РФ, Розенберг приступил к делу.

Лежа под ним, покачиваясь в такт его мощным толчкам, Диана смотрела на его сосредоточенное лицо и понимала, что сейчас каждый из них думает о своем. Она вспоминает Володю Стасова, а Розенберг… Наверное, он представляет на ее месте свою первую жену.

Он оказался утомительным любовником. Диана давно устала, а он все двигался и двигался с ритмичностью маятника.

«Кажется, в любовных романах это называется не утомительный, а, наоборот, неутомимый, – меланхолически размышляла Диана. – Хоть бы уже поскорее все закончилось! Хочется пить. И есть. После душа сразу побегу на кухню».

Но ее ждал сюрприз. Отдышавшись, Розенберг сел в постели и строго посмотрел на нее.

– Я думал, ты девушка, – сказал он недовольно.

Диана пожала плечами и опустила глаза. Она ведь ничего такого ему не обещала.

– Ты казалась мне неискушенной и чистой.

– Ну, у меня небольшой опыт…

Он остановил ее жестом:

– Знаем, знаем. Кто не первый, тот второй, – сказал Розенберг с циничной усмешкой, которая ему совсем не шла. – Но я тебя ни в чем не упрекаю, ты не думай.

Сказано это было тоном папы римского, отпускающего грехи особо мерзопакостному прихожанину.

Диана промолчала, да и что она могла ответить? Что в шестнадцать лет не помнила себя от любви? Оказывается, Володя отобрал у нее очень важную вещь. Она спала только с ним, но как теперь это докажешь Розенбергу?

– Ладно, отдыхай. Я тоже пойду спать.

– Разве ты будешь спать не здесь? – удивилась она.

– Нет, зайчик, это твоя комната. А у меня своя берлога, я к ней привык. Да и ворочаюсь я во сне, храплю…


Новобрачная лежала в постели одна, разглядывая потолок. «Любовь не картошка, не выбросишь в окошко», – пришла ей на ум старая поговорка. Что бы ни говорили об исключительной крепости браков по расчету, отсутствие любви очень осложняет жизнь. Разве так целовал бы ее Розенберг, будучи влюблен? А как, кстати? И Диана с горечью поняла, что не знает, что такое поцелуй любящего мужчины. Стасов? Наверное, не так уж сильно она ему и нравилась, просто он прочел в ее глазах призыв и решил не отказываться от того, что само плывет в руки. А потом Диана не подпускала к себе мужчин, да они, надо признать, и не слишком настаивали… Если бы нашелся человек, способный полюбить ее так же безоглядно, как она любила Володю, она отогрелась бы возле него душой… Но теперь поздно об этом сожалеть.


В петергофском доме Диана чувствовала себя неуютно, контраст между комнатой в коммуналке и дорогим загородным коттеджем оказался слишком резким, чтобы она сразу поверила в реальность происходящего. Коттедж казался ей сказочным дворцом, который может исчезнуть в любую минуту от малейшего ее неловкого движения. Вступив в брак ради денег, Диана не ощущала себя владелицей хотя бы рубля из состояния Розенберга. И в доме она была кем угодно, только не хозяйкой.

Прошедшая суровую школу коммунальной квартиры и многолетнего сосуществования в одной комнате с родителями, она выросла уживчивым, легким в быту человеком. Диана никогда не оставляла неубранных вещей, автоматически мыла после использования ванну и раковину, уходя из любого помещения, выключала в нем свет и умела сделать свое присутствие необременительным для окружающих. Домашняя работа тоже была ей хорошо знакома, но для того, чтоб содержать в порядке большой загородный дом, требовались навыки, которыми она пока не владела. Раз в неделю приходила женщина для генеральной уборки, но поддержание текущего порядка лежало на Дианиных плечах. Она намекнула, что хорошо бы законсервировать лишние комнаты, но Розенберг только засмеялся и сказал, что глупо не пользоваться тем, что имеешь. Он любил поужинать в столовой и отправиться пить кофе в гостиную, потом поднимался в библиотеку, где выпивал бокал коньяку, и только потом удалялся к себе в спальню.

Такими передвижениями по дому он напоминал Диане Женькину собаку, которая, стоило хозяевам уйти из дому, считала необходимым поваляться на всех кроватях и диванах в доме, хотя бы по пять минут, но обязательно на всех.

Диана прибиралась во всех комнатах, но пользоваться ими стеснялась. Накормив Розенберга ужином, она сразу поднималась к себе, читала или смотрела маленький телевизор. Ей хотелось сидеть на огромном кожаном диване, стоящем напротив плазменной панели в гостиной, но она боялась, что вид бездельничающей жены будет раздражать Розенберга, и старалась лишний раз не попадаться ему на глаза. Хотя сам он не давал никакого повода для таких подозрений, был очень любезен с Дианой и, наведываясь в ее спальню, чтобы исполнить супружеский долг, больше не упрекал ее в добрачных связях. Но Диана чувствовала: эти добрачные связи (вернее, единственная связь!) повлияли на его отношение к ней. Может быть, на него так подействовало даже не то, что она не оказалась девственницей, а то, что строила из себя недотрогу.

Иногда Диана ловила на себе настороженный недобрый взгляд мужа, словно бы он прикидывал, какие неприятные открытия ему еще предстоят в связи с этой скоропалительной женитьбой.

Порой они не разговаривали целыми днями: Диана старалась не попадаться ему на глаза, а сам он не искал ее общества. Утром она просыпалась на полчаса раньше мужа, чтобы встретить его готовым завтраком. Веселая, умытая, она накладывала ему кашу, Розенберг принимал тарелку и частенько после этого отсылал ее, чтобы поесть наедине с газетой. «Иди, зайчик, отдыхай, я тут сам справлюсь», – говорил он будто бы ласково, но она понимала: он просто хочет от нее избавиться. С ужином частенько бывало так же.


Когда Диана рассказала об этом приехавшей навестить ее маме, та очень разволновалась.

– Вы женаты, значит, должны спать и есть вместе, иначе это не брак, а черт знает что! Если хочешь нормальной семейной жизни, немедленно пресеки эту порочную практику!

– Но как? Он и слушать меня не захочет.

– А почему все должно быть так, как он захочет? Он думал, что женатый будет жить как холостой? В твоих силах не допустить этого. Ты законная жена и имеешь полное право отравить ему жизнь. Скажи ему, что есть вещи, с которыми ты готова примириться, но есть и то, на чем ты настаиваешь. Заставь его спать с тобой и есть из твоих рук! Потом он привыкнет, и ему даже понравится.

– Мам, не все так просто. Он до сих пор не может забыть свою первую жену…

– А сейчас его жена – ты. Вот пусть и живет с тобой, как нормальный муж. Знай, Дианка, безоговорочное подчинение – это то, чего ни один мужчина тебе не простит. Он просто перестанет воспринимать тебя как личность. Ведь если ты во всем с ним согласна, значит, у тебя нет своего мнения или ты не умеешь его отстаивать. Да он на самом деле и не надеется, что все в семейной жизни пойдет так, как он хочет, просто пробует. А раз у него получается, он начнет требовать себе все больше и больше свободы. Сегодня он спит в отдельной комнате, а завтра не придет домой ночевать. Зачем, если ты не возражаешь против его разгульной жизни? И чем более разнузданным станет его поведение, тем сложнее тебе будет что-то возразить ему. Он привыкнет к безнаказанности, и твое сопротивление, естественное в начале семейной жизни, через пару месяцев покажется ему серьезным покушением на его права.

Мама встала с кресла, прошлась по кухне и включила электрочайник. В доме зятя она по-детски забавлялась изобилием дорогой бытовой техники.

– В общем, все мужья делятся на две категории, – продолжила она свой монолог. – Условно можно их назвать «тихушники» и «налетчики». С налетчиками все понятно, они сразу заявляют претензии по максимуму – а вдруг прокатит? Они курят в комнате, разбрасывают везде носки, пытаются полностью игнорировать домашнюю работу и зажимать зарплату. Но если вовремя дать такому суровый отпор, он спустится с небес на землю и станет нормальным мужем. А если ему попадается женщина слабая, пугливая, живущая в страхе остаться в одиночестве, и уступит ему по всем пунктам, он растеряется от избыточной свободы и либо станет самодуром, либо уйдет к другой женщине, способной держать его в рамках.

Диана тоже поднялась, достала из буфета вазочку с конфетами, из холодильника копченую колбасу, соленую рыбу. Ей очень хотелось накормить маму повкуснее.

– Запомни, мужчина скорее уйдет от женщины, которая во всем ему потакает, чем от той, что держит его под каблуком. Немного сложнее дело обстоит с тихушниками, слава богу, их меньшинство. Эти, наоборот, поначалу ведут себя скромно, изучают повадки своей женщины, фиксируют ее промахи, а потом аргументированно доказывают, что она должна, просто обязана делать то-то и то-то. Завоевывают территорию потихоньку, сантиметр за сантиметром. Они напрямую не заставляют женщину слушаться, нет, они просто ломают ее личность, и она уже сама начинает им подчиняться. Таких надо просто посылать куда подальше. И тогда либо они превращаются в нормальных мужиков, либо уходят. Но и последний вариант лучше, чем жизнь с человеком, постоянно внушающим тебе, что ты полный ноль. Короче, поругайся с ним, поставь на своем, и он полюбит тебя еще больше.

Диана усмехнулась. Еще больше, да! Сколько ни умножай на ноль, ноль и останется. На днях она невольно подслушала телефонный разговор Розенберга, который, будучи уверен, что жена его не слышит, прямым текстом говорил кому-то, что думает по ее поводу: «Хорошая девочка, тихая, спокойная, аккуратная. Полностью освободила меня от быта. С выбором жены я определенно не прогадал».

Услышав такую характеристику, Диана сразу захотела совершить что-нибудь экстремальное – напиться до безумия или даже побить окна, но, разумеется, ничего подобного не сделала…

Розенберг давал ей много денег на личные нужды, из хозяйственных средств она тоже могла бы выкраивать для себя приличную сумму, ее расходы он не контролировал и отчета не требовал. Но Диане было неловко тратить на себя то, что заработала не она. В общем, быстро выяснилось, что богатство не может сделать ее счастливой.

Планируя брак по расчету, она предполагала, что быстро добьется взаимопонимания и душевной близости с мужем, но Розенберг, похоже, ни в чем таком не нуждался.

И как в таких условиях заставить его спать и есть вместе? У Дианы не находилось ни единого рычага воздействия на мужа…


Во дворе стояла «Ауди» Розенберга. Значит, он дома? Но он никогда не возвращается по будням так рано…

Впрочем, не страшно, салат у нее нарезан, картошка почищена, и мясо подготовлено к жарке, осталось только бросить его на сковородку. В конце концов, она не обязана все время сидеть на кухне в состоянии полной боевой готовности, он мог бы и предупредить, что сегодня вернется раньше.

Диана сняла куртку, переобулась и отправилась на поиски мужа.

Из столовой доносился басовитый смех. Он мог принадлежать только одному знакомому Диане человеку.

Колдунов! Она и не думала, что так ему обрадуется.

Выйдя замуж, Диана сразу уволилась: во-первых, она постоянно должна была находиться в распоряжении мужа, а главное, надеялась в ближайшее время забеременеть, а в реанимационном отделении не самая благоприятная атмосфера для беременных.

После ухода с работы Дианин круг общения ограничился Розенбергом (редкие встречи с родителями не в счет), а он, уставший за день от бесконечных разговоров с пациентками и сотрудниками, вовсе не жаждал по вечерам беседовать с женой. В условиях такой изоляции Диана радовалась каждому лицу из прошлого.

– Ты уже дома, зайчик? – Розенберг с напускной нежностью приобнял ее за талию.

– Здравствуй, дорогой, здравствуйте, Ян Александрович! Я гуляла тут в окрестностях. Что ж вы не позвонили? Я сразу вернулась бы и все приготовила.

– Да мы сами справились. Вот, пожарили миног, будешь?

Диана трагически вздохнула.

– Есть же мясо, салат… Два салата. И пирожки с капустой, я утром приготовила. А вы кушаете каких-то, извините, глистов. Ян Александрович еще, чего доброго, подумает, что я тебя не кормлю.

– Как можно! – жарко запротестовал Колдунов. – Диана, я так рад тебя повидать! Реанимация без тебя просто осиротела, где теперь искать равную тебе сестру? Поверь, что это не дежурный комплимент, а чистая правда.

– Диана, свари кофе, мы торопимся.

Ей показалось, что комплименты, которые отпускает ей Колдунов, Розенбергу неприятны.

Уж не подозревает ли он, что мы с Яном Александровичем вместе коротали ночки во время дежурств? Мысль достаточно дикая, но известно же, что мужчины всегда ревнуют к самым неожиданным и маловероятным соперникам.

Розенберг достал пузатую бутыль с богатыми золотыми надписями, а Диана зарядила кофемашину, собрала грязные тарелки и привела стол в приличный вид.

– Яша возил меня оперировать ребенка своего приятеля, – сообщил Колдунов. – Кажется, неплохо получилось, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. – Он постучал по столу.

– Да отлично все! На детях быстро заживает. – С этими словами Розенберг налил себе и Колдунову коньяку. Диане даже не предложил. – А вопрос с гонораром мы с ним решим позже, ты, Ян, не думай, внакладе не останешься.

– Чтоб я с детей своих друзей деньги брал?! – возмутился Колдунов. – Да не бывать этому. Солдат, как говорится, ребенка не обидит.

– Но он вполне состоятельный человек…

– Михалыч!!! А ну перестань. Иначе больше никогда не поеду тебя выручать. Серьезно, Яш, не могу я. У меня своих пятеро.

– Именно потому, что у тебя пятеро детей, я и предлагаю тебе взять гонорар. Нужно же кормить семью. – Розенберг усмехнулся и завозился в поисках трубки.

Диана заметила ее на телефонном столике, быстренько поднялась и подала мужу. Он отреагировал благодарным кивком.

– Это да. Но с другой стороны… Понимаешь, не хочется мне, чтобы мои дети росли в мире, где все измеряется деньгами. А хочешь изменить мир – начни с себя. Вот я и думаю: сейчас я какому-то ребенку помогу, а потом и моему так же помогут. Хотя… – профессор грустно выпил свой коньяк, – пока эта теория на практике не подтверждается. Но я не теряю надежды.

Колдунов встал, взял у Дианы крошечную кофейную чашку, смешно выглядевшую в его больших руках, и перешел в гостиную на диван. Розенберг, уже раскуривший свою трубку, к нему присоединился.

«А говорили, что торопятся», – подумала Диана, глядя, как мужчины развалились в подушках, а ее муж даже ослабил ремень на брюках.

Она хотела уйти к себе наверх, но Колдунов попросил ее посидеть с ними.

– Я отпрашивался на операцию, – сообщил он, – и мое начальство не знает, во сколько я ее закончил. Может, я еще работаю.

– Да, с трудовой дисциплинкой у тебя не очень, – хмыкнул Розенберг. – Я-то уж хотел взять тебя в свою клинику…

– Что значит – взять? Я вещь, по-твоему?

– Прости, пригласить, конечно… Я давно вынашиваю эту идею. Мне надо расширяться, и для этого необходимы специалисты высшего класса. А лучше тебя я никого не знаю. Да, ты не пластический хирург, ну и что? С твоей техникой и знанием анатомии ты за неделю переймешь всю премудрость. Зато ты не растеряешься в нештатной ситуации, человеческий организм тебя ничем не сможет удивить. Я вообще против, чтобы мои сотрудники работали только у меня. Класс нужно набирать в обычной медицине, где нормальные болезни, а не тот маразм, которым я занимаюсь.

Выслушав от Колдунова порцию уверений, что он занимается вовсе не маразмом, Розенберг продолжал:

– Вот у меня анестезиолог, например. Никуда не годится, а пришлось взять, за него просил ректор мединститута. Я сначала не хотел, а потом думаю: вдруг у меня дочки захотят в медицинский поступать? Связи очень нужны. Парень, вижу, ни рыба ни мясо, Ольга Алексеевна про таких говорила: серый, как штаны пожарного.

Диана поймала на себе взгляд Колдунова. Действительно, муж поставил ее в неловкое положение: зачем упоминать первую жену в присутствии второй? Она почувствовала странную, болезненную неприязнь к этой давно умершей женщине.

– Я этому парню говорю, – невозмутимо продолжал Розенберг, – здесь ты будешь давать самые примитивные наркозы здоровым женщинам на операциях, не представляющих никакого риска для жизни. Очень благоприятные условия для анестезиолога. Но, говорю ему, в нашей профессии случается всякое. И в трудной ситуации ты не будешь знать, что тебе делать. Инфаркт там, например, или кровотечение… Если бы у тебя стаж был лет двадцать в обычной реанимации, взял бы без звука, а так… Ты парень вежливый, симпатичный, тетки от тебя млеют, но для хорошего анестезиолога этих качеств недостаточно. Изволь, если хочешь у меня работать, взять еще хотя бы полставки в нормальном стационаре. Сам место ему нашел, буквально за руку отвел. Так ты подумай головой своей, если шеф тебя куда-то направляет, значит, ты у него там под колпаком будешь. Изобрази хотя бы трудовое рвение! – Розенберг раздраженно хлопнул ладонью по спинке дивана. – Так нет! Отзывы самые нехорошие. Я не поленился, решил проверить, поехал туда. Аккуратно так, незаметно захожу в реанимацию и, затаившись, наблюдаю. А момент как раз подходящий, шок привезли. Алкаша какого-то с ножевым ранением. Ситуация прямо как в сериале «Скорая помощь». Врачи со «Скорой» каталку гонят, банку с раствором держат наперевес, хирург с травматологом на бегу решают, надо оперировать или просто рану зашить, терапевт следом мчится с чемоданом для ЭКГ. То есть Джордж Клуни просто описался бы от зависти при виде такого зрелища. И тут, как месяц из тумана, выплывает мой Стасов…

Кто?!

Сердце Дианы чуть не выскочило из груди, от неожиданности она даже покачнулась на подлокотнике кресла, на котором сидела. Чтобы скрыть волнение, пришлось встать и подойти к окну.

– Выходит из комнаты отдыха, зевает и грозно так говорит: «Какого хрена вы его сюда притащили?» Немая сцена. А он свое: почему, мол, не согласовали, не предупредили. Представляешь, каков сукин сын? – пожаловался Розенберг Колдунову, поискал глазами бутылку и наполнил бокалы коньяком.

Колдунов взял свой бокал, отпил из него и сочувственно покачал головой, возмущаясь нерадивым анестезиологом.

– Ну, тут уж я выхожу из тени и говорю: если бы они его тебе домой на диван привезли, тогда да, ты мог бы задавать подобные вопросы. А сейчас, коли уж ты на работе, изволь сначала помощь оказать, а потом в спокойной обстановке разберешься, что да почему.

Розенберг тоже глотнул коньяку.

– Да он и у меня в последнее время стал себе позволять. Выучит какую-нибудь страницу из учебника, а потом при случае с томным видом при мне цитирует: вот, мол, смотрите, какой я умный. Я мечтаю от него избавиться, полно же нормальных анестезиологов, вон ваша Лада Николаевна, например!

– Да, Лада – это класс!

– Или Диану выучу. Хочешь, зайчик? Ну прости, я знаю, ты на истфак пойдешь.

– Куда? – изумился Колдунов. – Ты что, Диана, правда учиться хочешь? Вот уж чего бы я точно не стал делать. Подумай, какая это тоска – зубрить, сдавать экзамены всяким занудам типа меня. Я лично, когда принимаю экзамены у курсантов, каждый раз повторяю: благодарю тебя, Боже, что для меня пора обалдевания знаниями давно уже позади.

– Не сбивай человека с пути истинного, – возразил Розенберг. – Диана очень способная девочка.

– А что дальше было? – спросила Диана как можно небрежнее. – Ты этого анестезиолога уволил?

– Пока нет, но я работаю над проблемой. Рано или поздно он совершит такую ошибку, которая позволит мне его уволить, не чувствуя неловкости перед ректором. А ты, Колдунов, подумай. Хочешь, приходи ко мне на операции в свободное время, присмотрись… Клянусь, как только открою второй стационар, приглашу тебя им заведовать.

Профессор грустно улыбнулся:

– Во-первых, где мне взять свободное время, чтобы ходить на твои операции? Я ведь или работаю, или сплю. Во-вторых, я плохой руководитель. Не дано мне. Если ты предложишь мне возглавить коллектив честных, компетентных и преданных делу людей, я, возможно, и смогу организовать их деятельность. Но вот заставлять трудиться типов вроде твоего анестезиолога… Верю людям плюс не умею заставлять – вот два качества, делающих меня непригодным для начальственной должности.

– Ну, до открытия филиала ты еще можешь передумать… – лениво сообщил Розенберг.

Колдунов взглянул на часы: его уже давно ждали в академии. Он вскочил с кресла, за ним поднялся Розенберг, и оба принялись бестолково собираться.

– Я отвезу Яна Александровича в город, – муж запечатлел на Дианиной щеке равнодушный дежурный поцелуй, – а ты сходи в бутик, купи себе что-нибудь, я, когда проезжал, видел объявление, что у них новая коллекция.

Бутиком они иронически именовали магазин с турецкими шмотками, расположенный неподалеку от коттеджного поселка. Впрочем, хозяйка магазина обладала хорошим вкусом, и, если поискать, там можно было обнаружить вполне приличные вещи. Розенберг возил Диану по дорогим фирменным магазинам, чтобы одеться для редких выходов на люди, а петергофский форпост высокой моды она навещала просто ради удовольствия.


Пока добралась, пока перемерила все вещи из новой коллекции, пока выпила чаю с хозяйкой, которая баловала постоянную клиентку, прошло часа три.

Она возвращалась домой, когда уже темнело, слабая лампочка возле хозблока уютно желтела в сумерках, как лютик на болоте. В ее неверном свете Розенберг колол дрова.

Облокотившись на невысокий деревянный забор, огораживающий задний двор, Диана засмотрелась на мужа. Он снял куртку, работал в джинсах и свитере в толстую английскую резинку. Розенберг высоко замахивался, с негромким коротким «хе» опускал топор на полено, и оно распадалось на две равные половинки. Можно было подумать, что он уже лет двадцать колет дрова каждый день. Расколотые поленья с высоким чистым стуком падали в горку дров, и сердцевина их ослепительно блестела, отражая свет лампочки. Пахло очень вкусно – здоровым мужским потом, свежим деревом, немножко смолой и машинным маслом.

Разогревшись, Розенберг стянул и свитер, остался в футболке, и Диана восхищенно подумала, какие же красивые у него руки! Мышцы на предплечьях бугрятся, словно корни старого дуба, а аккуратный бицепс напоминает маленькую дыньку-торпеду. В этот момент ей так захотелось, чтобы эти руки сомкнулись вокруг нее, чтобы муж погладил ее по голове, а потом забрал бы ее грудь в свою ладонь! От этого желания Диана даже покраснела… Тут Розенберг заметил жену, помахал ей рукой и вернулся к работе.

Когда он расколол последнее полено, Диана стала собирать дрова и складывать их в поленницу.

– Подожди, не так, – засмеялся он, увидев, как она прижимает к себе несколько дровишек на манер новорожденного младенца. – Встань вон туда.

Он подождал, пока Диана дойдет до поленницы, размахнулся и аккуратно бросил ей поленце: «Лови!»

– А если по голове?

– Не бойся, я несильно кидаю.

За полчаса они перекидали все дрова, отряхнули одежду и пошли в дом.

Диана надеялась, что после такой дружной работы они вместе поужинают, а потом лягут спать, но Розенберг сделал себе бутерброд с котлетой, налил в стакан водки с томатным соком и ушел наверх. Диана сидела в гостиной и тупо щелкала пультом от телевизора.

Вдруг она подумала о Володе Стасове. Странно было не то, что она подумала о нем, а то, что подумала только сейчас. Возвращаясь домой из магазина, она прикидывала, как бы поаккуратнее выяснить у мужа насчет Стасова, но, увлекшись колкой дров, она о нем абсолютно забыла. В тот момент ей казалось, что еще немного – и она станет по-настоящему счастливой. Но раз муж к ней равнодушен…

Увидеть бы Стасова, снова окунуться в юность, когда она верила в любовь до гроба и голова кружилась от одного взгляда на любимого. Почувствовать бы вновь то сладкое замирание сердца, ту удивительную дрожь в коленях…

Глава 8

Готовить диссертацию Чеснокова к защите оказалось делом неблагодарным. Сам диссертант прекрасно себя чувствовал в Магадане и не хотел даже вспоминать о проделанной в Питере научной работе. Его бывший начальник Максимов отзывался о диссертации пренебрежительно, а научный руководитель вышел на пенсию, и, хоть искренне переживал за Чеснокова, его слово теперь мало что значило. Профессор Миллер искренне желал, чтобы его бывший ученик получил ученую степень, звонил знакомым, обеспечивая хорошие отзывы, но заниматься черновой работой не собирался.

В итоге рассылка авторефератов, сбор отзывов, поездки к оппонентам и переговоры с секретарем ученого совета достались Розенбергу. Теперь по вечерам он часами висел на телефоне, стараясь найти выходы на Максимова, чтобы тот смилостивился и дал бывшему аспиранту спокойно защититься. Звонил он и ректору мединститута, после чего Диана, слышавшая разговор, поняла, что увольнение Стасова откладывается на неопределенный срок.

Она вызвалась помогать мужу: надписывала адреса на конвертах с авторефератами, покупала коньяк и конфеты для оппонентов, даже собиралась взять на себя организацию банкета после защиты. Все это с единственной целью – иметь предлог явиться к Розенбергу в клинику и увидеть там Володю.

Конечно, она могла бы заглянуть и просто так, была, мол, в городе по делам и заехала повидаться с мужем, но Диана чувствовала, что это очень не понравится Розенбергу. Ни в чем не ограничивая свободы жены, вторжения на свою личную территорию он бы не потерпел.

И вот настал тот прекрасный день, когда Розенберг позвал ее сам. Он вышел на оппонента, собирался ехать к нему после работы, а для этого был нужен экземпляр чесноковской диссертации. «Я его накачаю коньяком по самые брови, он и сам не заметит, как подмахнет отзыв», – пояснил Розенберг общепринятую стратегию.

Предвкушая встречу с любовью всей своей жизни, Диана долго наряжалась и прихорашивалась. Она должна выглядеть не просто симпатичной девушкой, а успешной женой богатого человека. Пусть Стасов увидит, что она не пропала, когда он ее бросил!

Она убрала волосы «ракушкой», сделала легкий макияж и надела брючный костюм цвета засохшей зелени с кремовой блузкой и темно-рубиновыми сапожками на шпильке. Слава богу, теперь у нее было из чего выбирать.

На днях Розенберг подарил ей норковую шубку, но Диана собиралась ехать в клинику на общественном транспорте (брать такси, как предлагал муж, казалось ей глупым расточительством), а там ее нарядная шубка будет выглядеть нелепо. Да и Володя может расценить ее появление среди бела дня в таком виде как дешевый шик и пошлое стремление покрасоваться. Поэтому она не стала злоупотреблять и дорогими украшениями, которых у нее тоже уже накопилось немало.

«В каком-то смысле равнодушный муж даже лучше, чем любящий, – невесело подумала она, рассеянно перебирая содержимое шкатулки с драгоценностями. – А муж, испытывающий чувство вины, – это вообще золотое дно! Ведь у мужчин принято заглаживать вину подарками. Правда, для этого надо иметь деньги. Если их нет, тогда караул. Тогда мужчина будет пристрастно анализировать поведение жены, чтобы доказать себе самому, что она тоже не ангел, а значит, так ей и надо».

Диана надела короткую куртку классического приталенного покроя, подходящую к высоким каблукам, взяла сумку-портфель и побежала на остановку маршрутки.


– Спасибо, что приехала. – Розенберг встретил ее внизу в вестибюле.

Диана испугалась, что сейчас он заберет диссертацию, а ее саму отправит домой.

– Я еле нашла твою клинику. – Для убедительности она постучала зубами. – Так продрогла, просто ужас!

– Ну, пойдем, я тебе чаю дам, – неохотно сказал он.

Она шла рядом с ним с гордо поднятой головой, но время от времени лихорадочно оглядывалась: не мелькнет ли где знакомое лицо. Они поднялись на второй этаж, и там, в маленьком кабинете с гигантским фикусом в углу, обнаружился не кто иной, как Ян Александрович Колдунов.

«Как же без него-то!» – усмехнулась про себя Диана.

В последнее время Розенберг подружился с ним, почти ежедневно созванивался, приглашал на сложные операции, словом, активно вовлекал в работу своей клиники.

– Диана, дорогая! – Увидев ее, Колдунов сделал вид, что встает с дивана. – Ты шикарно выглядишь. Михалыч, а может, ее пошлем к Литвинову за отзывом? При виде такой красотки он подпишет бумаги без разговоров. А коньяк мы сами выпьем.

Розенберг приобнял Диану за плечи.

– Я и так достаточно много делаю для своего обормота зятя, чтобы еще жертвовать ради его дурацкой диссертации собственной женой. Садись, зайчик, грейся. Чаю я тебе сейчас налью. Ты с ним на шесть часов договорился, да? – спросил Розенберг. – Значит, время еще есть. Я вам сейчас налью по рюмочке, сам-то не могу, за рулем. Ян, а ты со мной не поедешь?

– Нет, Михалыч, никак не могу. Да не бойся ты, он нормальный мужик, да и про Чеснокова твоего я ему сказал, что это хороший парень.

Встреча со Стасовым, похоже, не состоится, разочарованно подумала Диана. Вряд ли простой анестезиолог вхож в кабинет к начальнику, а вызывать его в разгар дружеских посиделок Розенберг не будет. Она хотела попросить мужа показать ей клинику, но присутствие Колдунова делало эту просьбу невежливой. А она бы так хотела, чтобы Стасов увидел ее именно сегодня, когда она так нравится сама себе! Да и неизвестно, когда ей представится шанс в следующий раз попасть в клинику…

– Я тут анекдот классный слышал, – сказал Колдунов. Кажется, он поставил целью своей жизни препятствовать всем Дианиным проектам! Да и вообще для великого труженика, каковым профессор себя позиционирует, что-то он слишком долго гоняет здесь чаи… – Первое января. Девять утра, в палате обход врачей. «Иванов!» – «Я!» – «Как фамилия?»

– Ну, у меня такого не бывает, – засмеялся Розенберг.

– У нас тоже не бывает. Но, согласись, анекдот смешной. У меня тут у самого курьезный случай вышел. Дежурил на днях, постовая сестра подходит и говорит: «Родственники больной Ляшко хотят с вами побеседовать». Я говорю: «Ладно», – а сам больную знать не знаю. Решил для приличия посмотреть ее перед беседой. Спрашиваю у сестры, с чем она лежит, сестра говорит: холецистит прооперированный, палата такая-то. Историю болезни мне подает, я смотрю, фамилия вроде совпадает, захожу в палату, осматриваюсь. Среди пациенток с дренажной трубкой всего одна. «Вы Ляшко?». – спрашиваю. Она говорит: «Нет, я Лаенко». Озираюсь, но нет в палате больше женщин после операции, все еще нетронутые лежат. «У вас холецистит?». – уточняю. Она мне: «Нет, у меня желчный пузырь вырезали». Простая тетка, научного названия своей болезни не знает. Тогда я ей как дурак говорю: «Вот вы мне и нужны!» Живот потрогал, потом с родственниками побеседовал… А она, наверное, теперь всем рассказывает, какими идиотами бывают доктора.

– Вот поэтому и нужно знать больных не только по фамилии, но и по имени-отчеству, – наставительно сказал Розенберг. – У нас в институте профессор был, так он просто зверел, если мы на обходе не знали, как кого зовут. Я в ординатуре когда учился, у нас парень был, армянин, он имена плохо запоминал, и этот профессор так его гонял! А парню вообще не везло. Как только сядет чаю выпить, сразу профессор заходит. Мы, бывало, с Ольгой Алексеевной целый час сидим, Армен в это время пашет как конь, перевязки делает, потом устанет, к нам зайдет, только нальет себе кружку… Сразу – бац, дверь распахивается: «Армен! Как я ни зайду, вы все время едите! Ни черта не делаете! Кто за вас работать будет?» Мы уже потом его к себе за стол пускать перестали, чтобы профессора не приманивать. Вообще у этого профессора всего несколько пунктов было: имя-отчество, которые сутки после операции, анализы наизусть и клизма. Если у больного вдруг один день стула нет и ты ему клизму не назначил, то тебе самому вкатят. – Вспоминая молодость, Розенберг мечтательно улыбнулся. – Так вот, выполняя эти нехитрые требования, можно было легко стать у профессора Дорохова отличником. Ну, Армен и решил исправиться. Взял на дежурство специальную тетрадку, выписал туда все имена-отчества, все анализы, клизмы расписал поголовно, кому надо и кому не надо, и отправился на вечерний телефонный доклад. Он знал все! Про каждого больного. Мог ответить на любой вопрос. А Дорохов спросил: сколько всего на отделении больных? Армен понял, что сопротивление бесполезно, и перевелся в Военно-медицинскую академию. Сейчас уже докторскую защитил. А у Дорохова до сих пор больных бы считал.

– Дорохова я прекрасно знаю, – заметил Колдунов.

Диане стало скучно. Мужчины болтали между собой, будто не замечая ее присутствия. Это даже невежливо, в конце концов!

– Он еще работает? – поинтересовался Розенберг.

– Работает. Да он не такой уж старый, просто рано поседел. Ему лет шестьдесят, наверное. Оперативную активность, конечно, потихоньку сворачивает, зато включился в общественную деятельность. Пропагандирует в массах идею эвтаназии.

Розенберг задумчиво покачал головой:

– Я всегда чувствовал, что с ним что-то не так. Вообще не понимаю, как врач может до такого дойти, это же клятвопреступление. В клятве Гиппократа ясно сказано: никогда, ни при каких обстоятельствах не дам яду, как бы меня об этом ни просили. Или ты тоже за эвтаназию? – спохватился он.

– Нет, конечно! – возмутился Колдунов. – Я вообще считаю, что обсуждать эту тему в тех обстоятельствах, в которых находится наша медицина, не только безнравственно, но просто гнусно! Как можно рассуждать, имеем ли мы право лишать жизни безнадежных больных, когда больше половины этих больных у нас умирают потому, что у них просто нет денег. Не из-за тяжести заболевания, а из-за отсутствия денег на операцию или на химию! Да что там онкологические больные, у нас мрут даже от банальной хирургической патологии типа панкреатита или перфоративной язвы. «Нет средств. Кто за это будет платить?» – говорят наши дорогие администраторы и преспокойно оставляют человека загибаться, точно зная, что вливание альбумина и октреотида спасло бы ему жизнь. Или крови нет для переливания – Господи, сколько раз я это слышал! Нет у человека денег, пусть подыхает, считают наши медицинские чиновники. И ведь ничто у них не дрогнет! Знаешь, сколько я ходатайств написал? Такому-то больному жизненно необходимы следующие препараты… Каждый раз ответ один: лечите по тарифам ОМС, то есть водичка, анальгин и ношпа. Подписав эту резолюцию, чиновники спокойно едут домой пить чай с плюшками и не думают, что только что обрекли ни в чем не повинного человека на смерть. А вооружи их эвтаназией, так они население на корню истребят. – Ян Александрович невесело усмехнулся. – Нет уж, разговоры об эвтаназии возможны только в том обществе, где для излечения человека, независимо от его материального состояния, используются все возможные, все известные в настоящее время науке средства. Только исчерпав весь арсенал, можно сказать: да, больной действительно безнадежен, он очень мучается и хочет умереть, не гуманнее ли будет исполнить его желание?

– Да уж, с нашим-то кривым исполнением законов эвтаназия быстро превратится в массовые убийства онкологических больных, – сказал Розенберг. – Странно, что Дорохов этого не понимает.

– Да все он понимает, просто пиарится. А если серьезно, то сейчас есть вполне приличные обезболивающие, которые могут сделать последние дни больного не такими уж невыносимыми. Помню, давно еще, я только академию окончил, лежал у меня один полковник. Рак у него был жуткий, метастазы везде, где только можно, ну и боли, конечно. Наркотики по обычной схеме его не брали. Ой, Диана, прости, зачем тебе-то такие вещи слушать? – вдруг запоздало спохватился Колдунов.

– Я не боюсь подобных разговоров, – сухо сказала она.

– Ну и умница. Короче, он очень мучился, бродил целыми днями по клинике, наматывал километров по двадцать, чтобы устать и от усталости хоть немного подремать. И вот вечером я дежурю, сестры мне говорят: он совсем плохой, помочь ему ничем нельзя, сколько можно мучить человека? Давайте мы ему сделаем укол нормальный, пусть он уснет и не проснется. Я молодой был тогда, неопытный… Что делать, не знаю. И смотреть невыносимо на его мучения, и убивать человека нельзя. Зашел в палату, а он на полу волчком вертится и подушку грызет. Я сестре говорю: ладно, возьму я на душу грех. Она мне: доктор, у меня тут осталась лишняя ампула морфия, я уже набрала, записала во все журналы, а больной отказался. Назначьте полковнику еще одну ампулу, потом реланиума добавим и дроперидола кубика четыре. И введем внутривенно. В общем, укололи его и оставили. Думаем, если из соседей по палате никто не позовет, на утреннем обходе констатируем смерть. А утром стоим перед дверью и боимся зайти, ведь человека убили. Вдруг дверь распахивается, на пороге наш полковник – свежий, отдохнувший, зевает. Ох, говорит, ребятки, спасибо вам, я так хорошо поспал! Первый раз за полгода! В тот день к нему как раз жена приехала, они в больничном парке погуляли… Я ему потом на каждом своем дежурстве морфий делал с реланиумом и дроперидолом, и он отдыхал. – Колдунов вздохнул и полез в карман за сигаретами. – Нормальный мужик был, земля ему пухом. Он всем профессорам рассказывал, что лучше меня никто лечить не умеет, с его легкой руки у меня карьера в гору пошла.

– Да, пока ты жив, всегда найдешь, чему порадоваться. – Розенберг открыл форточку. В его пропахшем хорошим табаком кабинете дешевые сигареты Колдунова звучали диссонансом. – Вот, например, писатель Венедикт Ерофеев. Он, болея раком гортани, уже с трахеостомой, с метастазами, вместо того чтобы сделать себе смертельную инъекцию, закрутил роман с красивой женщиной, и она, между прочим, не только ответила ему взаимностью, но и написала потом об их отношениях книгу… – Он взглянул на часы и поднялся. – Все, пора ехать. Ян, я тебя подвезу до самой академии, а тебя, зайчик, высажу у метро, ладно? И не волнуйся, если приеду поздно, возможно, понадобится много времени, чтобы заставить профессора подписать отзыв.

– Не столько времени, сколько коньяка, – ухмыльнулся Колдунов. – Слушай, а почему у тебя Дианка машину не водит? Подумай, как удобно: ты напиваешься в приятной компании, а жена доставляет твой утомленный организм домой.

– Ты прав, я собираюсь записать ее на курсы вождения, просто надо было дать ей отдохнуть после десяти лет непрерывной работы.

Диана представила себя за рулем маленькой гламурной иномарки. Вот она приезжает за Розенбергом в клинику, эффектно дает гудок и выходит из машины. В ожидании мужа проверяет, не спустили ли колеса, протирает лобовое стекло специальной тряпочкой, а из окна за ней наблюдает Володя Стасов…

– Размечталась? – грубо вернул ее в реальность Розенберг. – Пошли!

В вестибюле клиники им встретилась Таня Миллер, жена Дмитрия Дмитриевича. Она работала у Розенберга медсестрой и, судя по большому животу, дорабатывала последние недели перед декретным отпуском. Пыхтя и отдуваясь, Таня пыталась завязать шнурки на ботинках, но живот ей очень мешал.

– Не мучайся, Танюша. – И Колдунов опустился перед ней на корточки. – Насколько я могу судить, обувь на шнурках – самая большая проблема для беременных женщин.

Легкое неуловимое движение рукой – и, пожалуйста, готовы аккуратные бантики! Что ж, хирург начинается именно с умения завязывать узлы.

– Как ты себя чувствуешь? – участливо спросил Колдунов, выпрямляясь. – Розенберг не обижает тебя в своем царстве частного капитала?

– Нет, все в полном соответствии с трудовым законодательством, – улыбнулась Таня. – Диана, здравствуйте, рада вас видеть.

– Здравствуйте. – Диана кивнула как можно радушнее.

– Танечка, не хочу быть навязчивым, но, может быть, вы пригласите мою жену в гости? – вдруг спросил Розенберг. – На часик-другой пригрейте ее, а потом я заеду, заберу. А то ей придется трястись в холодном автобусе.

– Конечно, Яков Михайлович.

– А у меня есть предложение еще лучше! – влез Колдунов. – Давайте-ка вы вдвоем мою Катю навестите! Ей будет приятно.

– Вы уверены? – осторожно спросила Диана.

Когда в доме полно детей, у хозяйки всегда найдутся более важные занятия, чем поить чаем малознакомых теток.

– Абсолютно уверен!

– Хорошая мысль, – согласился Розенберг.


Он высадил их неподалеку от колдуновского дома, возле магазина. Диана купила торт и огромный пакет фруктов детям. Таня набрала в корзину игрушек: по тому, как вдумчиво, придирчиво она их выбирала, Диана поняла, что жена Миллера добрая и отзывчивая женщина. Мама всегда говорила: хочешь узнать побольше о человеке, посмотри, как он выбирает друзьям подарки.

– Какой сюрприз! – Катя встретила их в футболке и хлопчатобумажных штанах за двести рублей – такие продаются возле каждой станции метро, точно в таких же ходила дома и Дианина мама.

Приодевшись за время замужества, Диана надевала новые наряды не для того, чтобы пленять мужчин, но чтобы раздражать женщин. Ей очень нравилось ловить на себе их завистливые взгляды. Но Таня с Катей настолько равнодушно смотрели на ее костюм, стоивший тысячу долларов, что Диане вдруг стало стыдно за свой слишком нарядный вид. Она даже непроизвольно ссутулилась, словно бы костюм был не вполне приличным.

Вообще ей показалось, что Таня с Катей относятся к ней настороженно, с неприязнью.

«Розенберг так обожал свою первую жену, – думали, наверное, они, – но, стоило появиться молодой смазливой девахе, как всем его высоким чувствам пришел конец. Так и наши мужья. Вроде бы они нас очень любят, но, если мы умрем, недолго будут горевать в одиночестве. Нарисуется такая вот Диана, и все».

Понимая это отношение, она решила вести себя независимо и не набиваться в задушевные подружки.

Квартира Колдуновых, недавно расселенная коммуналка, пребывала в очень плохом состоянии. Заметно было, что Катя из последних сил пытается сдержать разрушительные процессы, но это не всегда ей удается. В ванной и туалете был сделан простенький ремонт – Диана вспомнила рассказ Колдунова о том, как отважно Катя сражалась с нерадивыми мастерами, – но кухня с осыпающимся потолком, выкрашенная масляной краской, показалась ей поистине ужасной. Обои в коридоре тоже были старые-престарые, бумажные, в цветочек, с жирными пятнами вокруг выключателей.

Все здесь сыпалось, ржавело, рассыхалось, но хозяйка улыбалась гостеприимно и приветливо.

– Старшие дети гуляют, а младшие спят, – сказала она, усаживая гостей за стол, – так что мы сможем мирно попить чаю. Я так рада, что вы пришли, я ведь, кроме детей и Яна, почти никого не вижу.

Она поставила на газ белый эмалированный чайник с алой розой на пузатом боку.

«Как они бедно живут! – подумала Диана. – Заварка самая дешевая, мама такую же покупает. А чайнику лет двадцать, не меньше, эмаль стерлась. Если б я не купила торт, Кате нечем было бы нас угостить. А в ванной у нее даже крема для лица нет. Похоже, Колдуновы экономят еще больше, чем мои родители. Ну да, у них же одна зарплата на семерых. В точности по пословице – один с сошкой, семеро с ложкой. Интересно, есть ли у Кати хоть один тюбик губной помады? Не думаю. Да и на кой черт ей сдалась помада, если Колдунов ее и так обожает?»

Она с тоской посмотрела на Катю с Таней. Те уселись рядышком, такие близкие, как сестры, и Диане стало грустно, что она тут одна, сама по себе. Катя и Таня были настоящими женами, «половинами» своих мужей. Они шли с ними по жизни рука об руку, плечом к плечу встречая удары судьбы, а их мужья если и были в чем-то уверены в этой жизни, так это в том, что всегда найдут у своих жен поддержку и утешение.

Они жили со своими мужьями именно так, как Диана мечтала жить с Володей Стасовым… Глядя на них, Диана понимала, что близость, доверие и любовь между мужчиной и женщиной существуют на самом деле. Все это есть не только в мечтах и любовных романах, но и в реальной жизни, просто не досталось ей, Диане.

Да, она тоже замужем, причем за хорошим и преуспевающим человеком. И этот человек неплохо к ней относится. Но ему абсолютно до фонаря, что она думает и чувствует, и он вовсе не собирается делиться с ней своими трудностями. Он никогда не попросит ее ни о чем более серьезном, чем свиная отбивная с картошкой и квашеной капустой. Близость и душевное единение не купить никакими деньгами…

– Кать, ты что такая грустная сегодня? – тревожно спросила Таня. – Может, мы все же не вовремя?

– Я очень рада вам, девочки, правда, – повторила Катя.

– Но в чем тогда дело? – продолжала допытываться Таня.

– Да мама моя сегодня приходила, всю душу вымотала.

– А говоришь, никого, кроме детей и мужа, не видишь! – засмеялась Таня. – Что ей надо-то было?

– Как обычно, ничего! Абсолютно ничего! Она именно затем и приходит, чтобы показать, что ей ничего от меня не нужно. Да, сама я не могу уделять ей внимания, вся в детях, но старшие девчонки постоянно предлагают в магазин сходить, прибраться, окна вымыть. Но ей ничего не надо! Она сама все сделает, и пусть нам будет стыдно. Ей главное, чтобы мы себя постоянно виноватыми перед ней чувствовали!

Таня кивнула:

– Большой грех не делать людям добро, но не принимать добро, которое делают тебе, грех в тысячу раз больший.

– А полгода назад она ничего нам не сказала, легла в больницу желчный пузырь вырезать. Лапароскопически, там три дня всего лежать. Я говорю: мама, ну что же ты молчала? Ян бы сам тебе все сделал, а если бы ты не захотела к нему, так нашел бы тебе хорошего доктора. Я бы за тобой ухаживала… А вы, говорит, меня не спрашивали, как я себя чувствую, вам плевать на мое здоровье, лучше я сама, чем у вас одалживаться. Тем более твой муж воспользовался бы случаем и меня зарезал. А сам бы не догадался, так ты бы его науськала, вы же меня ненавидите.

– Извините, что я вмешиваюсь, – сказала Диана осторожно, – но такие речи нельзя принимать всерьез.

– Вам легко говорить! А как не принимать всерьез, если я слышу эти речи столько лет, сколько живу на свете? И ведь в чем-то она права. Я действительно терпеть ее не могу.

– Еще бы! – вздохнула Таня. – Похоже, у твоей мамы навязчивая идея о вашей ненависти к ней. А когда живешь бок о бок с человеком, одержимым навязчивой идеей, поневоле, как говорится в психиатрии, индуцируешься. – Она мягко улыбнулась, как бы извиняясь за свое предположение о психическом нездоровье Катиной матери. – Мы это проходили по психологии, когда я еще училась в институте.

– Вообще-то она ничего плохого мне не сделала. Ну да, воспитывала строго…

– Есть разница между строгостью и деспотизмом, причем принципиальная, – встряла Диана, которой очень захотелось понравиться женщинам. – Строгость – это эффективный способ привить ребенку жизненные навыки, а деспотизм – модель воспитания, когда личность родителя помещается в центр мировосприятия ребенка.

Катя с Таней посмотрели на нее недоверчиво, и Диана поспешила объяснить происхождение своих глубоких познаний:

– Это мой папа так говорит, он педагог и занимается изучением отношений между родителями и детьми. Он говорит, что деспотизм страшен не своей жестокостью, даже не ограничением свободы, а тем, что для ребенка самой большой ценностью, единственной важной вещью в мире становятся отношения между ним и матерью. Все остальное: школа, друзья, образование – размещается на периферии и становится не важным. Такой ребенок должен постоянно доказывать свою любовь к матери, он дружит только с теми, на кого она укажет, и даже его успехи в учебе – всего лишь способ ее порадовать.

– Вы так эмоционально рассказываете, Диана… – Катя, прикусив кончик языка, пыталась разрезать торт. Нож оказался тупым, корочка приминалась, и Катя останавливалась – ей жалко было портить красоту.

Диана взяла у нее нож и попросила точильный камень.

– Нет, у меня вполне вменяемые родители, если вы это имеете в виду, – сказала она. – Просто папа любит поделиться своими педагогическими размышлениями, прежде чем оформить их в научную статью.

Катя подергала ручку кухонного ящика. Сначала он не поддавался, а после энергичного рывка вдруг выехал из пазов и упал на пол. По полу разлетелись алюминиевые вилки, столовые ножи со стершимися лезвиями, пробочник, лопатка для рыбы с ярко-желтой пластмассовой ручкой и разрозненные детали механической мясорубки. Среди них обнаружился точильный камень, и Диана принялась за работу. Катя быстро собрала скарб и задвинула ящик на место.

«Как же они бедны, если хранят такую дрянь», – снова подумала Диана, на этот раз с искренним сочувствием.

– А что еще говорит ваш отец?

– О, много чего! – Диана рассмеялась. – Вы же видели его на нашей свадьбе и наверняка поняли, что он не склонен держать свои мысли под замком.

– Насчет деспотизма, – уточнила Катя.

Продолжая точить нож, Диана откашлялась и приосанилась, будто готовилась прочесть лекцию:

– А что тут еще скажешь? Любые отвлечения ребенка от линии «мать и дитя» воспринимаются как побег и караются так же жестоко. В результате у человека формируется стойкий комплекс вины, собственные обычные действия он начинает воспринимать как преступления. В особо тяжелых случаях он чувствует себя виноватым даже за то, что думает о чем-то, не связанном с матерью. Поэтому у людей, выросших в семье с деспотичным родителем, обычно бывают серьезные проблемы с сексом. Это та сфера, в которой родители человека участвовать не могут, поэтому они делают все, чтобы вообще отбить у него охоту общаться с противоположным полом.

– Как это верно, – вздохнула Катя, без особой, впрочем, печали.

Наверное, какой бы урон ни нанесла мамаша ее сексуальному самосознанию, Колдунов давно все исправил, решила Диана.

– В детстве и юности, принимая решения, даже самые важные для себя, я руководствовалась только одним критерием – как на это посмотрит мать, – призналась Катя. – Собственные интересы я в расчет не принимала.

Диана ополоснула нож и разрезала торт на аккуратные куски.

– Как у вас это красиво получилось! – восхитилась Таня.

– Многолетняя практика. Папа всегда был выше прозы жизни. Сами понимаете, оттачивать одновременно ум и ножи довольно сложно.

– Я вспомнила анекдот на эту тему. – Таня улыбнулась. – К женщине пришел женатый любовник, сделал дело, и она его попросила поточить ножи. Он говорит: давай. Работает и думает: интересно, а у меня дома кто ножи точит?

Посмеялись и стали есть торт. Диана взяла себе самый маленький кусочек, чтобы побольше осталось детям. Отпив чаю, она подумала, какой же он невкусный. А ведь всю жизнь пила именно этот сорт, и он ее устраивал… В доме Розенберга хранились запасы лучших сортов чая, и, привыкнув к ним, она чувствовала, что напиток детства буквально не лезет в горло. Как все-таки быстро человек привыкает ко всему хорошему…


– Девочки, слушайте, а у вас бывают такие моменты? – вдруг спросила Таня и вытаращила свои и без того круглые глаза.

Диана посмотрела на нее с удивлением.

Катя хихикнула и смущенно призналась, что да, бывают.

– Да не такие, а такие! – засмеялась Таня. – Не знаю даже, как это объяснить… Вот мы с мужем очень дружно живем, друг друга с полуслова понимаем. Но как бы хорошо нам ни было, как бы ни старались мы доставить друг другу удовольствие, бывают такие моменты… Ничего особенного вроде не делаем, просто чай, например, пьем, или я картошку чищу, и вдруг так посмотрим друг на друга… Не целуемся, ничего не говорим, но понимаем, что мы – одно. И так нам спокойно, так легко становится. Вы понимаете, о чем я?

Катя серьезно кивнула. Диана тоже, чтобы не отстать от новых подруг.


Вскоре Розенберг забрал ее, заодно и Таню подвез до дому.

«Если я подружусь с Таней, у меня будет предлог бывать в клинике, – думала Диана. – Правда, ей недолго уже осталось работать, тем более нельзя терять времени. Я приеду ее навестить и увижу Стасова. Хотя… Зачем он мне нужен? Зачем видеть человека, который разрушил мою жизнь, лишил меня веры в самое важное, самое главное счастье женщины?»

Если бы они тогда не пошли с Женькой в кафе и не встретили там Стасова! Если бы ее любовь осталась безответной, но чистой! Она переболела бы им, встретила настоящую любовь и была бы счастлива.

Диана почувствовала, как со дна ее души, словно доисторическое чудовище, поднимается тяжелая ненависть к Володе.

Она уже переложила на него всю ответственность за неудачный брак с Розенбергом и готова была считать Стасова злым гением своей жизни.

* * *

На следующий день ее ненависть только возросла. Но странно, чем сильнее она ненавидела Володю, тем острее была потребность увидеть его, продемонстрировать ему весь блеск своего нового положения. Узнав о том, что Стасов работает у Розенберга и Розенберг им недоволен, Диана хотела сначала уговорить мужа, чтобы он не увольнял Володю, но теперь, наоборот, мечтала, чтобы уволил. Только прежде Володя должен узнать, что его карьера рушится благодаря девушке, которую он когда-то так беспечно бросил. И это будет ее месть!

Она бы обрушила на Володину голову и более страшные кары, но, увы, ее возможности несколько уступали возможностям графа Монте-Кристо.

Глава 9

Диана расчесывала волосы, сидя перед зеркалом. Лечь спать без того, чтобы сто раз не провести массажной щеткой по волосам, казалось ей таким же невозможным, как не почистить зубы. В комнату заглянул Розенберг, постоял в дверях, любуясь на жену, а потом подошел, положил ей руки на плечи и стал смотреть на отражение в зеркале.

Дружная, красивая пара: молодая очаровательная жена и муж – не слишком красивый, но основательный, надежный мужчина. Зеркало было вставлено в старинную резную раму, и от этого казалось, будто они видят не свое отражение, а старинный портрет незнакомых, давно умерших людей.

Чтобы избавиться от иллюзии, Диана засмеялась, отложила щетку и похлопала мужа по руке. Вдруг вспомнилось, как в детстве ее завораживали зеркала, как она, пятилетняя, подолгу смотрелась в большое трюмо, стоявшее в коридоре, пытаясь осознать, что девочка, глядевшая на нее из испещренной черными точками амальгамы, – это она сама и есть. Может быть, эта девочка остается в зеркале и тогда, когда настоящая Диана уходит… Это было ее первое знакомство с иллюзиями. Значительно позже она поняла, что в мире очень много отражений, их гораздо больше, чем реальных вещей и чувств. Ведь все эти любови, восторги, привязанности существуют лишь тогда, когда ты на них смотришь.

Муж забрал ее волосы в ладонь, закрутил на макушке наподобие кички.

Потом его рука скользнула за вырез ее шелковой ночной рубашки, с обманчивой рассеянностью легла на грудь. На макушке Диана ощутила легкое прикосновение теплых губ…

Она блаженно вздохнула и вместе со своим вращающимся стулом повернулась к мужу, уткнулась лицом в мускулистый живот, внезапно показавшийся ей таким родным…

В этот раз все у них было как-то иначе, теплее и радостнее, чем обычно… Радуясь нежным прикосновениям мужа, Диана даже не думала о том, что и сегодня не получит удовольствия.

Внезапно зазвонил телефон.

– Вот зараза, – выругался Розенберг.

– Не бери, – тихонько попросила она.

– А если что-то важное? Вдруг Милка или девочки?

– Перезвонят на мобильный. Думаю, что это Колдунов. Он, не к ночи будь помянут, каждый раз появляется, стоит мне захотеть остаться с тобой вдвоем.

– Он тоже знает номер моего мобильного и обязательно перезвонит… Он упорный. Потерпи минутку.


В трубке раздался сочный барственный баритон, показавшийся Розенбергу смутно знакомым:

– Яков Михайлович?

– Слушаю вас.

– Это говорит отец Милы. – Баритон звучал самоуверенно и даже немного снисходительно.

– Кто, простите?

– Отец Милы, вашей падчерицы.

– Подождите, пожалуйста, я перейду к другому телефону.

Розенберг накинул халат, взял с базы радиотрубку и спустился в гостиную, поближе к горке с успокоительным алкоголем.

– И что же вы от меня хотите? – спросил он не слишком дружелюбно.

– Поговорить. Вы можете сейчас разговаривать?

Забыв, что собеседник его не видит, Розенберг кивнул. Потом спохватился и сказал: «Да, конечно». Открыл окно, раскурил трубку и плеснул себе на два пальца виски в широкий стакан с толстым дном.

Слушать голос Милкиного отца было неприятно, это был голос из прежней Олиной жизни, а он всегда сходил с ума от ревности, когда думал о том, как она жила до него. Даже после того как она умерла.

Он хорошо помнил момент, когда эта жгучая ревность, тоска по тому, что он не властен над Олиным прошлым, впервые посетила его. Незадолго до их свадьбы Оля пригласила его домой, рассчитывая, что ее отец уйдет с Милой гулять. Но зарядил дождь, никто никуда не ушел. Вместо этого сели пить чай, и Олин отец достал альбом со старыми фотографиями.

На большом фотопортрете Розенберг увидел молодую женщину с прической «итальянка», большими пластмассовыми серьгами, ярко накрашенную. Одета она была в бирюзовый свитер тонкой вязки с оборочками по воротнику и плечам, длинную юбку с черным широким поясом и пластмассовые туфли-мыльницы. Все это: и серьги, и браслеты из разноцветной пластмассы, и огромная пряжка в виде бабочки на поясе – было ужасно несовременным, и от этого Оля казалась совершенно чужой, посторонней женщиной. Неужели на фотографии изображена та же Оля, что сидит сейчас рядом с ним? Неужели она жила в те, уже далекие, восьмидесятые, наряжалась в эти чудные шмотки, которые, может быть, еще лежат у нее на антресолях, упакованные в старый чемодан, бегала на свидания, любила, ложилась с кем-то в постель… А его тогда рядом с ней не было…

«Та, чужая женщина осталась в прошлом, запертая в глянце фотобумаги, и теперь Оля моя, только моя, – уговаривал себя он, крепко сжимая под столом ее руку. – Что было, то прошло».

Женившись на Оле и переехав к ней жить, Розенберг первым делом отыскал старые вещи, в которых она была на той фотографии, и тайком вынес их на помойку, как Иван-царевич – лягушачью кожу.

Странно, что на Милку эта его ревность совершенно не распространялась. Он ни разу не спросил жену про Милкиного отца, потому что нисколько им не интересовался. Дочка словно бы зародилась сама по себе. И теперь у них был ребенок, о котором надо заботиться, – вот и все, о чем он думал.

«Почему я должен слушать голос человека, с которым моя Оля когда-то спала? Она давно умерла, и зачем мне этот голос из ее прошлого, того прошлого, что было еще до меня? Как там поет Кинчев: «Но свет ушедшей звезды – все еще свет».

Он залпом выпил виски, налил себе еще и спохватился:

– Так что вам угодно?

– Я хотел узнать, когда Мила приедет.

– У ее мужа через две недели здесь защита диссертации… – «К чему я это говорю? Я вовсе не обязан перед ним отчитываться!» – Если вы хотите ее видеть, оставьте номер, она с вами свяжется.

– Мила знает мой номер. Мы виделись перед отъездом, она у меня была. Мне больно думать, что если бы не переезд на другой конец страны, она, возможно, не нашла бы времени навестить отца.

Голос обрел уверенные нравоучительные интонации, и Розенберг вновь подумал, что определенно где-то его слышал.

– Все эти годы мы с Милой привыкли думать, что ее отец я, – спокойно сказал он.

– Я перед Милой не виноват! – Голос собеседника повысился и от этого стал еще более знакомым. – Я зарегистрировал ее и платил алименты. Родить ребенка – это была целиком идея ее матери, хоть я и предупреждал, что женат и разводиться не буду…

– Прекратите, пожалуйста! – почти умоляюще сказал Розенберг. Ему невыносимо больно было слушать, как небрежно этот человек упоминает об Ольге.

– Я выполнял свой долг перед семьей.

– Не сомневаюсь. Просто не нужно мне об этом рассказывать.

– Вот именно! Когда вы поженились, я самоустранился, чтобы вам не мешать. Я желал ей только счастья.

«Пожалуй, дело не в этом, – подумал Розенберг. – Просто ни Оля, ни Мила тебе были не нужны, вот ты и придумал благородную причину, чтобы о них не заботиться! Если бы ты хоть немного думал о Миле, то должен был появиться после Олиной смерти и поинтересоваться, как твоему ребенку живется с посторонним, в сущности, человеком. Но ты же не появился. О, я хорошо представляю, как все это было. Задурил голову девчонке, наверное, рассказывал ей сказки о великой любви, настолько возвышенной, что можно и не жить вместе. Что ты ей говорил: жена меня не понимает, люблю только тебя, но бросить ее не могу, не будем делать чужое горе фундаментом своего счастья, брак убивает любовь? А, вот еще: я все время боюсь назвать жену твоим именем! Влюбленная женщина глотает эти пошлости, не давясь… Бедная Оля! Неужели она не понимала, что такие отношения всегда обречены? Обычно женщина живет жизнью мужчины, но мужчина жизнью женщины – никогда. И если женщина – не часть его жизни, то она для него никто. И дети ее тоже никто».

– Я что-то не пойму, зачем вы мне позвонили, – сказал он. – Чтобы рассказать, что у вас есть семья? Так мне неинтересно. Лично я ни в чем вас не виню. Если Мила при личной встрече вас чем-то обидела, я готов за нее извиниться. Я поговорю с ней, объясню, что жизнь сложилась, как сложилась. У вас, как вы сами сказали, своя семья, а у нас – своя.

– Но я хочу общаться с дочерью! – заявил собеседник.

– Вам никто этого не запрещает. Разве Мила не оставила вам свои координаты?

– Оставила. Но я хочу, чтобы вы с ней поговорили.

– Я же обещал!

Розенберг с раздражением заметил, что его трубка погасла, а спички кончились. Прижимая телефон плечом и не выпуская стакан из руки, он пошел на кухню.

– Вы не поняли, она не отказывается со мной общаться.

– Так чего вы вообще хотите?! – Розенбергу надоело сдерживаться.

– Я хочу, чтобы вы уговорили ее вернуться из Магадана. Зачем она туда поехала? Здесь у нее семья, близкие…

– Теперь ее семья – это муж. Двадцать лет вы прекрасно жили без нее, что вам теперь-то приспичило? Или, – догадался вдруг Розенберг, – о вас стало некому заботиться?

– Да как вы смеете со мной разговаривать таким тоном?! – Знакомый барственный голос мгновенно сорвался в визг, и Яков Михайлович понял, что попал в точку.

«С какой стати я должен гадать, откуда знаю его голос? – разозлился Розенберг. – Надо просто попросить его представиться!»

Но вместо этого произнес в трубку совсем другое.

– Если вам что-то надо, сообщите мне. Но от Милы отстаньте, дайте ей спокойно жить, – твердо сказал он и подумал: жаль, что Оля не дожила до этого момента, женщинам нравится, когда отвергнувшие их мужчины впадают в ничтожество.

– Я думаю только о девочке! Как она закончит консерваторию, если будет жить в Магадане?

– Куплю ей диплом, – легкомысленно пообещал Розенберг и повесил трубку.

Нужно уговорить Милу сменить номер мобильного, решил он, а то этот заботливый папаша задушит ее своей внезапно прорезавшейся любовью.


Когда Диана, набравшись смелости, приехала в клинику, на ресепшн ей сказали, что Яков Михайлович оперирует. Она представилась, и на симпатичном личике девушки-администратора отразилась растерянность. Судя по всему, она не имела никаких инструкций на случай, если жена патрона нагрянет без предупреждения.

Ситуацию спасла Таня Миллер, спустившаяся в вестибюль с какими-то документами. Заметив Диану, она приветливо улыбнулась:

– Здравствуйте, вы к мужу? Яков Михайлович освободится не скоро, часа через два. Хотите подождать?

Диана энергично кивнула.

– Если что-то срочное, я могу зайти в операционную, но это ничего не изменит, он же не бросит работу.

Поспешив уверить Таню, что она никуда не спешит, Диана сбросила пуховик, надела бахилы и прошла мимо администратора.

Первым делом она завернула в туалет, где тщательно поправила перед зеркалом прическу и макияж. Сегодня на ней были романтичная белая блузка с широким кружевным воротником и джинсовый сарафан. Узкий корсаж со шнуровкой, как у Красной Шапочки, подчеркивал ее молодость и сексуальность. Стасов всегда был изрядным модником, значит, он сразу поймет, сколько стоят эти внешне простенькие вещи.

Выйдя из туалета, Диана притворилась, будто забыла Танины указания и не знает, куда идти. С самой простодушной физиономией она обошла весь первый этаж, но Стасова не обнаружила. Неужели Розенберг его уже уволил?

Тане, видимо, надоело ждать, она выглянула из кабинета и позвала Диану. Пришлось покориться.

Ее устроили в удобном кресле, включили телевизор и предложили чаю.

В обществе Тани Диана чувствовала себя немного неловко, ей казалось, что эта милая маленькая женщина видит ее насквозь.

– Я вам сейчас такой чай приготовлю, какого вы нигде не пили! Он продается только в одном месте, в кондитерской возле нашего дома.

Она наполнила кружку из мгновенно вскипевшего чайника и хлебосольно поболтала в ней пакетиком. По комнате поплыл свежий яблочный запах.

– Вот, видите? – Она показала Диане белую коробку с яркой красной полосой. – Если увидите где-нибудь, купите на мою долю. А то в кондитерской дорого, там пакетики поштучно продаются.

Диана рассеянно кивнула.

– Я уже с ног сбилась, не знаю, что и делать, – продолжала сокрушаться Таня. – Я ведь к этому чаю уже всю клинику приохотила!

– Как только ваш любимый чай поступит в массовое производство, он сразу станет хуже, – сказала Диана. – Я давно уже заметила: стоит только торговой марке раскрутиться, качество тут же резко падает.

Она сделала маленький глоток. Чай действительно был отличный, одновременно терпкий и освежающий, со вкусом настоящего яблока.

Таня вздохнула и признала Дианину правоту. Поговорили об испортившихся сортах стирального порошка и колбасы, а потом Таня, заговорщицки улыбаясь, спросила:

– Яков Михайлович вас не обижает?

– Конечно же, нет! – Еще не хватало обсуждать свою семейную жизнь с подчиненными мужа.

– Я так и думала. Он очень хороший человек.

«Такой же, как все, – желчно подумала Диана. – Просто богатство позволяет ему выглядеть немного лучше других. Еще не известно, как бы мы жили, будь он обычным врачом».

– Да, очень хороший, – произнесла она вслух, – но и я стараюсь. Как говорит моя мама – чистый дом, вкусная еда и ласковая улыбка, что еще надо для счастья?

– Ну, кое-что еще надо, – философски вздохнула Таня. – Я первым браком была замужем за человеком, которому действительно нужно было исключительно это. Даже только две первые составляющие. И в этом было мало хорошего. Наша семейная жизнь напоминала игру в покер: выигрывал не тот, у кого козырей на руках больше, а тот, кто лучше умел блефовать. И это был он.

Он постоянно пугал меня тем, что в любой момент может уйти. Поэтому я хотела бы дать вам один совет. Надеюсь, он не понадобится, но так, на всякий случай… Не дайте мужу внушить вам, что вы не сможете без него обойтись.

«Наверное, ей хочется, чтобы ее негативный жизненный опыт не пропал зря, а послужил бы предостережением для других женщин», – подумала Диана. Но она не была намерена откровенничать с Таней.

Видимо, почувствовав это, Таня достала вазочку с конфетами и, убедившись, что гостья всем довольна, устроилась за соседним столом и принялась заполнять какие-то журналы и ведомости, смешно шевеля губами.


Она уже перестала надеяться, что сегодня увидит Стасова, тут-то он и появился… Сердце привычно сжалось, ухнуло вниз, лицо обдало жаркой волной, стало трудно дышать… Как Диана ни старалась, у нее не получилось смерить Володю презрительным взглядом, наоборот, она растерялась, смутилась, словно все еще была школьницей. С трудом ей удалось поздороваться.

А он… Он попросту ее не узнал! В его взгляде она прочла интерес мужчины к симпатичной незнакомой женщине. Именно незнакомой!

Занятая своими делами, Таня не представила их друг другу.

«Интересно, кем он меня считает? – мрачно гадала Диана, пытаясь унять сердцебиение и предательскую дрожь в руках. – Думает, что я Танина подруга? Или, может быть, торговый агент? Что за злосчастный я человек! Вместо того чтобы глядеть на него свысока, я корчусь от стыда. И черт возьми, я до сих пор влюблена в него, словно кошка!»

Стасов сосредоточенно готовил себе кофе, а Диана исподтишка его разглядывала. Прошедшие годы почти не изменили любимого мужчину всей ее жизни. Та же крепкая фигура, те же большие глаза… Даже прическа осталась прежней.

«А я? – спохватилась она. – Я ведь тоже не очень изменилась! Меня узнают и преподаватели из училища, и школьные учителя. Наверное, он не узнал меня потому, что вообще никогда не смотрел на меня внимательно. Цезарь не может помнить в лицо всех своих легионеров, а Стасов – всех дур, прошедших через его постель».

Кроме дивана, в кабинете стояли и кресла, но Володя уселся рядом с Дианой и, неторопливо прихлебывая кофе, перемещался по дивану все ближе и ближе к ней. А когда его бедро вроде бы случайно коснулось ее ноги, он взял со столика вазочку с конфетами и предложил Диане.

Она покосилась на Таню. Та невозмутимо заполняла журнал, но кто знает, не доложит ли она потом шефу, что его жена флиртует с его же подчиненными? Мама говорила, что, когда дело касается мужчин, любая женщина – это враг. Никогда не доверяй и не уступай женщинам! – учила мама. – Глазом моргнуть не успеешь, как уведет мужика. А потом ты ее и осуждать не сможешь, ибо на ее месте поступила бы так же!

Диана помотала головой, отказываясь от конфет. Ее бедное сердце колотилось так, словно она только что пробежала стометровку…

«Я не могу находиться рядом с ним! Это невыносимо! А он тут сидит и улыбается, уверенный в своей неотразимости. Еще бы, так романтично и сексуально: хирургическая роба, фонендоскоп на шее!»

Пробормотав невнятное извинение, Диана поднялась и выскочила из комнаты.

В туалете она напряженно уставилась в зеркало. Несколько глубоких вдохов и отсутствие Стасова в поле зрения вернули ей способность мыслить здраво.

«Это яд, наркотик! – строго сказала она себе. – Одни нюхают и балдеют, другие колются и балдеют, а я вижу его и чувствую восторг и эйфорию. Но потом за такие восторги приходится расплачиваться страданием и унижением. Давай, Диана, иди к нему, подмигни, прислонись коленкой, и он твой! А если он узнает, что ты жена Розенберга, то твой навеки! Раз уж он женился ради карьеры, то наверняка готов завести из тех же соображений и любовницу. Иди, Диана, верни свою юность, любовь всей своей жизни. Выпей эту отраву, и пусть она покажется тебе божественным напитком. Только рано или поздно ты поймешь, какую мерзость хлебала. В юности ты считала, что любишь Стасова больше жизни. Что твое великое чувство приближает тебя к ангелам, что благодаря ему ты познала все тайны мироздания и смысл бытия. Но разве это любовь? Нет, это наркомания в чистом виде. Я так хочу быть с ним, что ради этого готова мир перевернуть и душу черту продать… А когда он перестанет вызывать эйфорию, я выброшу его из жизни. Как упаковку от наркотика… – Диана ухмыльнулась своим правильным мыслям. – Все бы хорошо, только на данный момент Стасов вызывает у меня эйфорию не хуже прежнего… А может, правильнее всего соблазнить его сейчас и пользоваться им, пока мне не надоест? Ведь сам-то он ни за что не посмеет бросить любовницу, если она – жена его начальника!»

Вернувшись в комнату отдыха, она, не глядя на Володю, сказала, что передумала дожидаться Розенберга, взяла сумочку и направилась к выходу. Стасов пошел за ней. Проводив до гардероба, он помог ей надеть пуховик и светским тоном поинтересовался, скоро ли она заглянет в клинику снова. Телефона не попросил. Ясное дело, пока ее не было в комнате, Таня рассказала ему, кто она такая.

– Буду очень рад видеть вас снова, – сказал он.

А Диана вдруг подумала, какой у него ненатуральный сладкий голос.


– Кажется, все, – выдохнула Мила, пристраивая коробку с продуктами на последний свободный пятачок стола.

Диана кивнула и замерла на пороге кухни, прикидывая, куда поставить две шестилитровые бутыли воды, которые она держала в руках.

– Что же ты такую тяжесть таскаешь? – Розенберг без особой охоты поднялся с дивана и принял у жены воду. – Нужно было позвонить и заказать…

– Мы хотели сами все выбрать! – возбужденно перебила Мила.

От энергии розенберговской дочки Диану слегка тошнило. Приехав с мужем на защиту диссертации, она расположилась в доме совершенно по-хозяйски, норовила вскочить ни свет ни заря, чтобы приготовить завтрак, варила обеды якобы для того, чтобы Диана отдохнула, «пока я здесь». И никто не поинтересовался у Дианы, хозяйки дома, согласна ли она устраивать на своей территории банкет по случаю защиты. Больше того, назначив этот самый банкет, Диану даже не допустили к стратегическому планированию мероприятия. Она занималась только тем, что «помогала»: ездила с Милой в гипермаркет, убирала в доме, готовила столовые приборы.

– Ты уладил вопрос с Максимовым? – Мила ловко сортировала продукты, сверяясь со списком: все ли куплено. – Вряд ли Миллеру будет приятно с ним встретиться.

Профессор Максимов, бывший начальник Чеснокова, был первым Таниным мужем. Они с Миллером испытывали друг к другу взаимную ненависть.

– Уладил. – Затолкав бутылки под стол, Розенберг сладко потянулся. – Он будет на защите, но на банкет не придет. А Миллер наоборот. И двум мужьям одной жены не придется встречаться. Папаша Розенберг обо всем позаботился. А где сам виновник торжества?

– Поехал к научному руководителю репетировать доклад.

– Ну что, девчонки, по одной, и начнем готовить. – Яков Михайлович заглянул в ящик с винами и, насвистывая, достал одну из бутылок. – Или ты, дочь моя, уже в ожидании маленького Помидорчика?

– Да нет пока, – улыбнулась Мила.

Сказав, что ей нужно переодеться, Диана быстро вышла из кухни.

Она отчаянно, безумно ревновала Розенберга к Миле! Нет, боже упаси, она ни секунды не подозревала, что он мог вступить в предосудительную связь с падчерицей. Диана понимала его искреннюю отцовскую любовь…

Просто Мила была полноценным членом его семьи, а сама Диана – нет! Розенберг бурно радовался Милиному приезду, переживал за Чеснокова, и это ясно показывало: он умеет любить и заботиться о любимых. Только Диана, к сожалению, в этот ближний круг не попадает… Ей дали поиграть в хозяйку дома, пока не вернулась истинная владелица. И глупо утешать себя мыслью, что через несколько дней Мила опять уедет.

Диана переоделась, вытерла злые слезы и спустилась в кухню. Там уже наливали по второй.

«Они были бы рады, если бы я вовсе не спустилась», – подумала она и залпом выпила свою порцию.

– Но пора и начинать все-таки! – Мила вскочила и забегала по кухне, не зная, с чего начинать. Она буквально дрожала от переполняющей ее энергии и этим напоминала Диане артистку Ингеборгу Дапкунайте в передаче «Смак».

– В первую очередь давайте отварим овощи для салата.

– Да, зайчик. Займитесь этим, а я разделаю мясо. Завтра вам останется только пожарить его, пока мы будем закусывать. Не знаю, как подавать горячее, на тарелках порционно или на блюде, пусть каждый себе берет?

– Я пройду с блюдом вокруг стола и положу каждому, – мрачно сказала Диана, – раз у нас нет ливрейного лакея…

Розенберг ее сарказма не понял:

– Говорил я тебе, Милочка, нужно было из ресторана нанять людей.

– Но Чесноков…

– Вечно он проявляет принципиальность, когда знает, что отдуваться за него придется другим!


Приготовления закончились только в первом часу ночи. Между делом выяснилось, что на защиту Диана не поедет – кто-то ведь должен заправить салаты и накрыть на стол, чтобы участники банкета явились на все готовое. Не то чтобы ей очень хотелось присутствовать на ученом совете, но выйти в свет, показаться в элитных медицинских кругах в качестве супруги Розенберга… Это было бы приятно. А теперь все будут знать, что Розенберг никуда ее с собой не берет. Что жена нужна ему только для того, чтобы обносить мясом гостей.

Ей было очень горько.

– Ты спишь, зайчик? – Розенберг зашел в ее комнату и сел на край постели.

– Засыпаю. – Она демонстративно зевнула.

– Ты не обижаешься, что мы не берем тебя на защиту?

«Мы не берем»! Словно она ребенок, которого родители не берут в гости.

– Нет, нисколько. Я бы там с ума сошла от скуки. Я же медсестра, ваших ученых речей не понимаю.

– Да я и сам-то понимаю с пятого на десятое… Я бы с удовольствием остался вместо тебя, но должен наблюдать за Максимовым. Он никогда не упустит возможности сделать ближнему гадость, пусть даже во вред себе. Я ему взятку дал, и он должен видеть, что я его контролирую. – Розенберг вздохнул. – Ох уж этот Помидор! Я столько сил и средств потратил на его диссертацию! Гораздо проще было просто купить ему диплом кандидата наук.

Розенберг прилег поверх одеяла и рассеянно стал играть с хвостиком Дианиной косы.

– Что-то мне не спится, – пожаловался он.

– Волнуешься?

– Да нет… Чтобы совет проголосовал против, нужно написать очень скандальную диссертацию. Такую невероятно новаторскую. Например, доказать, что мозг человека на самом деле размещается в заднице.

Диана вежливо улыбнулась. Кажется, муж настроен благодушно, может, настал подходящий момент, чтобы поговорить на волнующую ее тему?

– Яша, я хотела тебя спросить… – От недостатка решимости она замолчала.

– Спрашивай, зайчик.

– Может, нам обратиться к врачу? Мы женаты уже три месяца…

– Это ты насчет беременности? – Розенберг недобро усмехнулся.

– Ну да… Мы же не предохраняемся.

– Три месяца – очень маленький срок. Нужно подождать хотя бы год.

– А мне кажется, чем раньше мы пойдем к врачу, тем лучше.

Розенберг поднялся с кровати и подошел к окну.

– Я так и знал, что ты начнешь этот разговор! – раздраженно сказал он, стоя к ней спиной.

– А что же делать? Я бы пошла сама, но обследование всегда начинают с мужчины…

Розенберг побарабанил пальцами по стеклу.

– Ладно, давай поговорим, – сказал он после долгой паузы. – Если не трудно, принеси вина.

Она соскочила с кровати.

– Тебе знакомо такое выражение «Бог не дает»? – спросил он, когда Диана вернулась с бутылкой и двумя бокалами. – Ты когда-нибудь думала о том, что это значит? Почему раньше не говорили «у них нет детей», а говорили «им Бог не дал»?

– В самом деле, почему?

– А потому, дорогая моя, что Бог знает, что делает. Раз он не дает детей, то так оно и нужно. Не стоит вопреки всему пытаться заполучить то, в чем тебе отказывает Бог, лучше смириться.

Диана взяла бокал и повертела его в руках.

– Что-то раньше я не замечала в тебе такой религиозности, – сказала она устало.

– Это не религиозность, а здравый смысл. Сама подумай: что хорошего нас ждет, если мы пойдем к врачу? Допустим, ты права и кто-то из нас бесплоден. Пока это наша общая проблема. Но стоит нам сдать анализы и пройти обследования, она превратится в вину одного из нас. А поскольку у меня все-таки есть двое детей от первого брака и свинкой с гонореей я последние десять лет не болел, проблема скорее всего окажется в тебе. А дальше… Ты просто не представляешь, что тебя ожидает. Будешь ходить к гинекологу, как на работу, подвергаться болезненным и унизительным процедурам, пить гормоны… Растолстеешь… Но это ладно, внешность для женщины не главное. Все дело в том, что твои внутренние органы тоже серьезно пострадают. Печень станет хуже, чем у алкоголика. Спать мы с тобой будем не когда захотим, а в строго определенные дни, и это будет не удовольствием, а тяжелой работой. И работа эта займет много лет, потому что эффективных методов лечения бесплодия еще не придумали. О детях из пробирки можешь даже не заикаться. Этим маразмом я заниматься не стану.

Диана молча смотрела на него.

– Зайчик, давай не будем просить у природы больше, чем она нам дает, – продолжал Розенберг. – Если ты в принципе способна забеременеть, рано или поздно это случится и без всякого лечения. Ты скажешь: какой эгоист, у самого-то дети есть…

– Нет, что ты, – поспешно перебила Диана. – Я бы с удовольствием заботилась о твоих дочках, если бы они вернулись из Англии. И поверь, я бы справилась.

– Знаю, знаю, – улыбнулся Розенберг. – Но пока они вполне довольны жизнью, я летаю к ним не реже раза в месяц… Наверное, тебе обидно, что я тебя с собой не беру?

– Я все понимаю, – грустно улыбнулась она. – Те немногие часы, которые вам удается провести вместе, не стоит разбавлять присутствием посторонних.

Розенберг потянулся и протяжно зевнул, показав все свои великолепные зубы, частью природные, частью – продукт самых современных стоматологических технологий.

– Какая ты у меня умница все-таки… Но знаешь… Давай не будем пока думать над проблемами деторождения. Пусть пока будет процесс ради процесса, да, зайчик? А результат появится тем скорее, чем меньше ты станешь его хотеть. Это я тебе как врач говорю.

– А если результат не появится? – Диана нахмурилась, но тут же спохватилась и придала лицу доброжелательный вид.

– Тогда возьмем ребенка из детского дома. Я зарабатываю достаточно, лишний малыш не будет мне обузой. А тебе – да, тебе, конечно, нужны все эти пеленки, бутылочки со смесью, колясочки… Если в течение года у нас ничего не получится, усыновим кого-нибудь. Зато ты всегда сможешь думать, что в нашем бесплодии виноват я, а ты нормальная, полноценная женщина. – Розенберг вдруг расхохотался. – Только, зайчик, не проверяй этого на практике. Конечно, я не унижусь до всяких тестов, но, поверь, лучше тебе не ходить к соседу за ребеночком.

– Но как же мы возьмем ребенка? – растерялась Диана. – Мало ли кто из него вырастет. Очень много приемных детей становятся чуть ли не уголовниками.

– А знаешь почему? Потому что мы выбираем. Все хотим себе получше, а Бог этого не любит.

– Чего не любит?

– Когда человек себе получше ищет, чем у других. Наказывает он за такую гордыню. Вот ты на баб хотя бы посмотри. Сидит в ночном клубе лахудра лахудрой, а все мечтает, что ей мужик круче, чем у других, попадется. Грезит о красавце с толстым кошельком, а на самом деле ее трахают все кому не лень. А почему так?

Диана пожала плечами. Слава богу, она не шастала по ночным клубам в поисках мужа. Но все равно ей было очень стыдно.

– Почему она никак не выйдет замуж? – сам себя переспросил Розенберг. – Дело даже не в том, что ее переимела половина города, и не в том, что возраст уже у нее критический и выглядит она хуже других. Причина только одна – она вообразила, что лучше других, значит, и мужа достойна лучше других, ей нужен такой же сверхчеловек, как она сама. А брать-то надо не того, кто получше, а того, кого посылает тебе Бог. Своего, которого он для тебя сотворил и в мир послал, чтобы вы увиделись и соединились. А там уж бери его и делай с ним что хочешь – он твой! Вдохнови его, поддержи, сделай из него человека, и он никуда от тебя не денется. А упустила своего, отпихнула свою половинку – все! Сиди до старости с томным видом за стойкой, как одинокая галоша. Вторая потерялась, а ни к сапогу, ни к босоножке ты не подходишь. То же самое и у мужиков. Вот я женился когда, разве думал, что Ольга у меня не самая красивая да и хозяйка неважная? – Розенберг мечтательно улыбнулся. – Просто я знал, что она – моя женщина, предназначенная мне, и только мне, и пусть она в глазах всего мира какая угодно, для меня она самое лучшее творение Бога.

Он замолчал, и Диана не знала, чем заполнить паузу. Розенберг, кажется, и сам понял, что совершил бестактность, признаваясь второй жене в любви к первой.

Молча они выпили по бокалу вина, потом Диана достала сигареты. Открыли окно, облокотились на подоконник, закурили и синхронно выпустили дым. Вдалеке виднелись воды Финского залива, солнце уже высунуло из-за них краешек, бросив на морскую гладь молочно-розовую, как десна младенца, дорожку. Облака, нависшие над водой, тоже окрасились розовым… Чайки галдели, как ненормальные, им вторили какие-то мелкие птички, еще чуть-чуть, и в мире станет совсем светло.

«Скоро лето, – некстати подумала Диана, – а вообще-то нужно поспать хотя бы пару часов. День сегодня ответственный».

– Слушай, а как же мы с тобой? – неожиданно для себя спросила она у мужа. Тот взглянул на нее лукаво и ласково прижал Диану к себе.

– А мы с тобой… Тебе, молодой одинокой галошке, досталась старая потрепанная галоша из другой пары. Если поставить мне кое-где заплаты и натереть гуталином, мы, может, со стороны и сойдем за пару.


Чесноковская защита прошла успешно. Розенберг расцеловал новоиспеченного кандидата наук и его молодую жену, извинился, что не поедет на банкет, пробормотал что-то вроде «мне в Париж по делу срочно» и растворился без осадка.

Мила огорчилась, ведь на следующий день они с Чесноковым уезжали в Магадан, и ей хотелось побольше времени провести с Розенбергом. Но у нее было слишком много хлопот, чтобы грустить.

Всех накормить, напоить, развлечь, потом проводить, а самых дорогих гостей – Миллера с женой – оставить ночевать…

Диана на роль королевы бала не претендовала. Ведь это Милкин муж стал кандидатом наук! Она ограничилась ролью подавальщицы и мойщицы посуды и чувствовала себя вполне комфортно, поскольку не надо было с умным видом сидеть за столом и слушать научные разговоры и проклятия в адрес страховой медицины. Даже свежие сплетни из медицинской жизни ее не интересовали.

Она меняла блюда и мыла посуду, а сама напряженно думала: куда мог подеваться Розенберг? Улетел к девочкам в Лондон? Но вряд ли он отправился бы туда, не проводив Милу. А если, не дай бог, у младших случилось что-то, потребовавшее его немедленного приезда, он не стал бы скрывать это от старшей дочери. Или он не хотел волновать и расстраивать Милу в день триумфа ее мужа? Но уж Диане-то можно было намекнуть.

Все телефоны Розенберга молчали. Она осторожно порасспрашивала Таню Миллер, но та оказалась не в курсе неотложных дел босса. Операцию, назначенную на завтра, Розенберг не отменил, значит, скорее всего он не уехал из города. Но Милке сказал, что ночевать не придет.

«К любовнице, что ли, отправился? А смысл? – меланхолически размышляла Диана, с удовольствием вытирая тарелки. Большие, плоские, с кобальтовым и золотым ободками, они ужасно нравились ей. – Если он все равно любит свою покойную жену, какая ему разница, с кем спать? Надеюсь, за три месяца совместной жизни я еще не успела надоесть ему в постели. Нет, здесь все не так просто».

Проводив последнего гостя, сели попить чайку в спокойной обстановке. Диана попыталась что-нибудь выяснить у Миллера, как-никак он считался ближайшим другом ее мужа, но Дмитрий Дмитриевич пребывал в таком же недоумении, как и остальные.

Глава 10

Розенберг отсутствовал уже три дня. Диана без него проводила Чесноковых, причем в аэропорту Мила до последнего момента оглядывалась – ждала, что Розенберг появится хотя бы к отлету. Мобильники его были по-прежнему выключены, а в клинике заученно отвечали: сейчас его нет на месте. Правда, отвечали только после того, как Диана или Мила представлялись, так что они подозревали: блудный муж и отец все-таки на работе. Диана собралась было позвонить Тане, но побоялась поставить ее в неловкое положение: если Розенберг ей тоже приказал говорить, что его нет, она должна так и делать, но ведь женская солидарность требует сдать партизана властям…

На четвертый день Диана отправилась в клинику.

На месте разберусь! – решила соломенная вдова, на всякий случай одевшись посексапильнее.

Машина Розенберга была припаркована на стоянке перед клиникой.

«И пусть они попробуют мне врать, что он отсутствует на службе! Якобы оставил тачку и пошел по делам пешком, убоявшись пробок!»

Диана фыркнула и резко толкнула тяжелую дверь клиники.

– Я к мужу! – напористо сказала она девушке на ресепшен, на ходу сбрасывая куртку.

– Здравствуйте. – Та вежливо приняла у нее куртку и выдала пару бахил.

Прекрасно! Значит, Розенбергу не пришло в голову, что она явится за ним лично, и он не приказывал гнать ее из клиники поганой метлой.

Так же решительно она пересекла вестибюль и, гордо держа голову, направилась в комнату отдыха, где Таня поила ее чаем и где она увидела Стасова.

При мысли о Володе сердце сладко екнуло. Встретятся ли они сегодня? На минуту Диана даже забыла, зачем приехала, так ей захотелось его увидеть!

Но она увидела только Таню, причем за самым прозаическим занятием. Она делала из марли тугие шарики, картонная коробка, стоящая у нее в ногах, была почти полна.

– Добрый день, – улыбнулась Таня, молниеносным движением пальцев скручивая компактный шарик. – А Яков Михайлович освободится не раньше чем через пять часов. У него сложнейшая пластика, лицо нужно после ожога делать практически заново.

– И он даже на минутку не выйдет?

Таня покачала головой.

– Нет. Даже пописать, извините за подробность, не выйдет.

– А как же?.. – растерялась Диана.

– Мой муж тоже не выходит. И я, пока работала с ним операционной сестрой, тоже не выходила. Нервное напряжение такое, что об этом и не вспоминаешь. Когда долго стоишь, жидкость в ногах скапливается. Мы и по десять, и по двенадцать часов стояли и даже после операции не мчались в туалет, сметая все на своем пути.

Диана вздохнула, сочувствуя нелегкой хирургической доле, и села рядом с Таней. Шарики она крутить умела и даже делала это с особым шиком. Профессор Колдунов, например, всегда узнавал ее продукцию и говорил, что ее шарикам можно присваивать торговую марку.

Некоторое время они работали молча.

– Диана, наверное, вам не стоит дожидаться, – осторожно сказала Таня. – Я скоро уйду, а одной вам будет скучно. И Яков Михайлович выйдет такой уставший, что вряд ли вам обрадуется.

Неужели Розенберг и Таню просил оградить его от общения с женой? Господи, да что она сделала такое? Почему он избегает ее? Неужели разговор о ребенке так на него подействовал, что из-за этого он даже не приехал проводить Милу? И теперь не стесняется посвящать в их разлад своих подчиненных? Почему не сказал просто: «Диана, я не желаю тебя видеть»? Она бы сидела у себя в комнате или уехала к родителям.

Чтобы замаскировать едкие слезы обиды, Диана сделала вид, что закашлялась.

– Хорошо, я сейчас уеду.

– Впрочем… Хотите, я загляну в операционную и скажу, что вы тут? Вдруг он, наоборот, попросит вас подождать? Вы уже водите машину?

– Нет еще, а что?

– Тогда вы могли бы отвезти его домой после операции. Я не понимаю, как он садится за руль после многочасовой работы с микроскопом.

Диана холодно заметила, что Розенберг может вызвать такси. И раз у него такая ответственная операция, не стоит его отвлекать. Еще, чего доброго, подумает, что жена явилась неспроста, начнет нервничать… И бедный человек на операционном столе никогда не станет красавцем.

Таня кивнула.

– А может, вы меня подождете? Я только эту стопку марли докручу, и все. Мой муж сегодня дежурит. Поэтому мы, как свободные женщины Востока, можем сходить, например, в кино. А там, глядишь, и ваш муж освободится.

– С удовольствием… Таня, а как поживает тот смешной молодой человек?

Небрежный тон вопроса дался Диане с огромным трудом.

– Какой?

– Ну, помните, я в прошлый раз приезжала, он угощал меня чаем, а потом провожал до холла? Честно говоря, мне не хотелось бы его видеть. Он такие взгляды на меня бросал откровенные…

– Ах, этот! – Таня весело рассмеялась. – Вы его здесь больше не увидите. Яков Михайлович его уволил.

– За что?

– Не переживайте, вы тут ни при чем. Я видела, что он на вас нацелился, но ябедничать Розенбергу ни за что не стала бы. Ваш муж давно был этим Стасовым недоволен, да и мне он не нравился. Заносчивый, а знаний кот наплакал. Яков Михайлович уже искал ему замену, а тут выяснилось, что Стасов, будучи женатым человеком, завел роман с нашей ассистенткой стоматолога. Девка только из училища, еще восемнадцати, кажется, нет. Кстати, она чем-то на вас похожа, такая же яркая блондинка.

Что ж, Володя хранил верность если не ей, то хотя бы ее типу внешности…

– Они скрывались, но разве можно утаить что-то от женского коллектива? – продолжала сплетничать Таня. – Ну и доктор, с которой эта девочка работает, пошла к Якову Михайловичу. Не могу молчать, говорит. Пусть меня считают доносчицей и сплетницей, но ребенок гибнет! Что было, Диана!.. – Таня даже зажмурилась и помотала головой от избытка чувств.

– А что было? – Диане казалось, что каждое Танино слово – это гвоздь, вбиваемый в гроб, где лежит… нет, не просто ее любовь к Володе Стасову, а вся ее юность, все светлые, чистые желания и праведные мечты, все благородные стремления и вся радость жизни.

– Розенберг вызвал сначала девчонку. Не знаю, о чем они говорили, но потом на ковер пригласили Стасова, и тут уж Яков Михайлович орал так, что стены дрожали. Впрочем, ваш муж – добрейший человек, он тут же нашел Стасову место в комитете. Я его спросила: зачем? Ведь если человек на рабочем месте совращает несовершеннолетних, он должен быть готов к тому, что его с позором выгонят. Но Розенберг отшутился, мол, заботится не о Стасове, а о пациентах, которые иначе могли бы попасть к нему в руки. А в комитете он будет только бумажки перекладывать с места на место. Видно, у Якова Михайловича в управлении большая лапа, он ведь туда и любовницу свою бывшую пристроил… Ой!

– Что – ой, Таня? Я не такая дура, чтобы думать, будто он хранил целомудрие со дня смерти Ольги Алексеевны до женитьбы на мне.

– Да он с этой Галей просто встречался, – зачастила Татьяна, – а вас он любит. Как выписался тогда из больницы, первым делом рассказал, какая симпатичная сестра его лечила. И потом каждый день вспоминал, и лицо у него такое светлое было…

Оставалось только поверить в эту чушь.


Сидя в темном прохладном зале кинотеатра, Диана яростно жевала поп-корн и думала о Стасове. Происходящее на экране не касалось ее сознания.

«Господи, ну почему? Почему он оказался таким подлецом? Зачем я полюбила обыкновенного бабника?

Затем, Диана, что ты совсем не знала его, – строго сказала она себе, – ты любила миф, химеру, сказочное существо с внешним обликом Володи. И он не виноват, что оказался не таким, каким ты его себе представляла. Ты встречалась и спала не с ним, а с плодом твоей собственной фантазии. И даже потом, когда он тебя бросил, ты продолжала цепляться за этот придуманный образ.

Итак, дорогая, взгляни правде в глаза и признай, что любила никогда не существовавшего в нашем бренном мире человека. И ради химеры ты отрицала самую, пожалуй, реальную и важную в мире вещь – настоящую любовь между мужчиной и женщиной».

Извинившись перед Таней, Диана выскользнула из зала, купила сигареты и вышла на улицу. Теплый вечер поздней весны принял ее в свои ласковые ладони. Пока они сидели в зале, прошел дождь, и молодые листья дрожали, будто отряхиваясь.

– В такой вечер нужно не сидеть в киношке, а гулять с любимым по набережной, – зло пробормотала Диана.

Она решила во что бы то ни стало сегодня увидеть Розенберга. А лучше прямо сейчас! Пока спускаются на город лиловые вкрадчивые сумерки, пока звенят троллейбусные провода над головой…

А то, что ей нечего ему сказать, это не страшно! Диана выбросила недокуренную сигарету и громко пропела из песенки известного мультика «Остров сокровищ»:

– «Лучше быть одноногим, чем быть одиноким, когда скучно и грустно и некому руку подать!»

Курившие неподалеку молодые люди оглянулись на нее с интересом. Диана посмотрела на часы: наверное, Розенберг еще в операционной. Пришлось возвращаться в зал.

Мысли о Стасове странным образом испарились как дым.


После сеанса выяснилось, что, пока они смотрели фильм, Розенберг закончил операцию и отбыл из клиники.

Таня посокрушалась, что неверно сориентировала Диану, и поехала домой.

А Диана растерялась. Где же теперь его искать?

Озарило ее внезапно, когда она полезла в сумку за мобильным телефоном и наткнулась на связку ключей. Два из них были от квартиры на Крестовском. Ну конечно!

«Мое пролетарское сознание просто не может освоиться с фактом, что у человека бывает не один дом. Но Мила-то, она почему ж об этом не подумала? Впрочем, у нее и без того было много проблем и хлопот…

Хорошо, а если я приеду, а он там с женщиной? Черт побери, получится неловко».

Диана купила в ларьке бутылку пива и устроилась на скамейке в каком-то лысом, неуютном сквере.

Выпив полбутылки, она улыбнулась подросткам на соседней скамейке.

«Женившись на мне, Розенберг взял на себя некоторые обязательства. Пусть не хранить мне верность, это было бы слишком жестко, но хотя бы грамотно обставляться. А если что не так, стыдно будет ему, а не мне».

Она решительно поднялась и направилась в метро. Какая-то сила понуждала ее торопиться, подталкивала в спину, словно нашептывая: «Диана, поспеши».

«Может, это и называется – на крыльях любви?» – весело подумала Диана, пробегая по Каменноостровскому мосту. Здесь, как обычно, была пробка, и Диана решила миновать ее пешком.

…Она не ошиблась – машина Розенберга красовалась на охраняемой стоянке во дворе.

У Дианы был ключ от домофона, но все равно она побаивалась. Вдруг Розенберг приказал никого к нему не пускать, и ее, законную жену, сейчас выставят вон? В этой квартире она побывала лишь однажды, вместе с мужем, и вряд ли консьержка запомнила ее в лицо. К тому же сейчас могла быть другая смена.

Вопреки опасениям благообразная старушка в бесформенном черном платье с кружевным воротничком при виде паспорта на имя Дианы Розенберг пропустила ее без слова.

* * *

– Ты? – Ее муж вышел на звук поворачиваемого в замке ключа. – Зачем ты сюда приехала?

– К тебе.

Диана вздернула подбородок, смерила фигуру в трениках и майке убийственным взглядом и прошла в кухню.

Там все было накрыто для одинокого ужина. Виски, банка маслин, а в центре стола – большая сковородка с яичницей. Диана автоматически подсчитала желтки – пять штук.

– Слушай, ехала бы ты в Петергоф, а? – покачиваясь, Розенберг вошел в кухню следом за ней. Он был в заметном подпитии. – Я вызову тебе такси.

Он говорил очень вежливо и тихо, но это была страшноватая вежливость. Он говорил так, как ходят больные с перитонитом – осторожно, маленькими шажочками, чтобы не сделать лишнего движения и не причинить себе острой боли.

– Скажи, все ли у тебя в порядке?

Диана села за стол, придвинула к себе сковородку, взяла вилку и ломоть хлеба и принялась есть.

– Было сносно, пока ты не пришла. – Розенберг достал из шкафчика второй стакан. – Будешь?

– Нет. Почему ты не сказал мне, что хочешь пожить один?

– А я должен перед тобой отчитываться? С какой это радости?

Действительно… На секунду Диана смешалась, но тут же вспомнила итог своих размышлений на скамейке.

– С такой, что я твоя жена! Именно поэтому ты должен передо мной отчитываться.

– Диана, не начинай, пожалуйста. Ты еще о любви здесь поговори!

– Ах вот как! – Она схватила стакан Розенберга и молодецки проглотила виски. – Тем не менее я твоя законная жена, а про любовь ничего не хочу слышать. Или у нас в свидетельстве о браке об этом специально написано? В скобочках или, наоборот, красной строкой: они женились без любви! Или, может, в паспортах стоит соответствующая отметка?

Розенберг усмехнулся. Взглянув на него, Диана засмеялась:

– Тебя ведь никто не заставлял жениться на мне, ты сделал это добровольно, а значит, принял на себя кое-какие обязанности. Точно так же, как и я. Раз ты мой муж, я обязана о тебе заботиться. Если мы будем выполнять эти нехитрые правила, то нам для спокойной жизни никакая особенная любовь не нужна.

– Заботливая жена, верни мне яичницу. Тебе баловство, а мне закусывать надо.

– Хочешь, я сбегаю в магазин, куплю антрекотов и быстро пожарю?

– Нет, спасибо. Ладно, зайчик, я был не прав. Просто не хотел расспросов и скандалов.

– Соврал бы, что уехал в командировку. Или к детям.

– К детям… – Розенберг помрачнел. – Знаешь, я должен тебе сказать: подозревая тебя в бесплодии, я сильно погорячился. На самом деле это я не могу иметь детей, и на чесноковской защите я в этом убедился.

– Как это? – удивилась Диана. – Чтобы участвовать в ученом совете, теперь нужно пройти специальный тест? Вы там оргии, что ли, устраиваете?

Розенберг решительно придвинул к себе сковородку, с которой Диана не желала расставаться. Наколол на вилку большой кусок яичницы, поднес было ко рту, но передумал и бросил обратно – вместо еды обратился к виски. Выпив полстакана, он встал из-за стола.

– Пойдем-ка со мной.

Диана повиновалась.

Уютную старомодность комнаты нарушал ноутбук последней модели. Розенберг сел в деревянное кресло с резной спинкой, устроил Диану к себе на колено и принялся орудовать мышкой.

– Смотри внимательно. Вот мои младшие дети.

– Ты мне уже показывал их фотографии.

С монитора смотрели две сероглазые девочки с волнистыми русыми волосами, идеальной формы носами и тяжеловатыми подбородками.

– Они друг на друга похожи, правда?

– Почти как двойняшки, – согласилась Диана.

– Вот именно. Смотрим дальше.

На следующей фотографии девочки были сняты вместе с Милой. Типично постановочный кадр: младшие сидят на скамейке, а старшая стоит сзади и склоняется к ним.

– А теперь тройняшки, да? – желчно произнес Розенберг.

Разница в возрасте не скрывала поразительного сходства всех трех сестер. Никто не подумал бы, глядя на эту фотографию, что они не родные. Форма черепа, лепка носа, разрез глаз, развернутые, как у эльфов, верхушки ушей – девочки действительно смотрелись как близнецы.

– Теперь посмотри на меня внимательно и скажи, есть ли у них хоть одна моя черта.

– Яша, ну это же сложно. Может, у них твоя фигура, или голос, или форма рук. Просто у матери оказались более сильные гены. Да ты радоваться должен, что они на тебя не похожи! – попыталась она обернуть этот непонятный разговор в шутку. – Иначе они не были бы такими красотками.

– На мать они тоже не похожи. Изволь. – На экране появилась фотография Ольги Алексеевны.

Диана видела ее впервые. Да, любимая жена Розенберга красотой не блистала, хотя, судя по улыбке, была приятным и добрым человеком. Непонятно, как у этой женщины с монгольским лицом могли родиться такие конфетки.

– Ты находишь у нее с девочками что-то общее? – спросил Розенберг.

– Очень часто бывает, что дети похожи не на родителей, а на бабушек и дедушек или других родственников.

– А еще чаще на соседей. Оля тоже говорила мне, что наши дети – вылитая ее прабабка, и даже показывала дагерротип этой славной женщины. Пелерина от формы института благородных девиц на нем была видна отчетливо. – Он тяжело вздохнул и пересадил Диану на другое колено. – А на защите я увидел Милкиного отца, и наконец до меня дошло, что прабабка ни при чем. Все три – его копия. Вот, полюбуйся.

Он щелкнул мышкой, явив Дианиному взору импозантного седого мужчину в белом халате. На следующем снимке тот же мужчина, уже в твидовом пиджаке, стоял за трибуной со старомодной указкой в руках. Еще он был сфотографирован на теннисном корте и в компании каких-то людей, судя по виду, чиновников. Сходство мужчины с девочками Розенберга было таким очевидным, таким неоспоримым, что Диана не нашлась, что сказать.

– Смотри, в Интернете еще много его фотографий. – Теперь Розенберг вывесил на экране все снимки разом. – Он отец всех трех, без сомнения. И даже не пытайся мне возразить. Я пластический хирург и могу тебе сказать как профессионал: черты лица одинаковые. Носы, разрез глаз, форма губ, уши… Я даже на компьютере проверил, есть у меня такая программка. Вот что значит порода! – Он усмехнулся.

Диана посмотрела на него вопросительно.

– Дорохов – потомок какого-то древнего рода, я недавно слышал, как он по телевизору хвастался.

– Это тот самый профессор, который за эвтаназию? – глупо спросила Диана, словно бы это имело какое-то значение.

– Ага. Явился, скотина, на чесноковскую защиту, за дочку он хотел поболеть! Поддержать ее в трудную минуту! Будто некому без него ее поддерживать! Господи! – Розенберг схватился за голову. – Где были мои глаза? Я ведь встречался с Дороховым и раньше, но ничего не подозревал. Я до сих пор не могу поверить, что Оля меня обманывала. Как они шифровались! Представляешь, работали на одной кафедре, но никогда никаких сплетен. Или это только я, дурак, ничего не слышал? Так вот, Диана… Считай, справедливость восторжествовала. Я пытался перевести стрелки на тебя, но оказалось, что сам виноват… Плюс я еще и рогоносец. – Он с силой провел рукой по лицу, таким движением в операх срывают маски. – За что мне это, не понимаю…

Диана осторожно положила голову ему на плечо.

– Меньше всего я хочу, чтобы торжествовала справедливость, если тебе от этого плохо. А что касается девочек… Знаешь, все может быть совсем не так, как ты думаешь. Всякие бывают обстоятельства, даже самые фантастические. А вдруг та самая прабабка, на которую, по версии твоей первой жены, похожи дети, дальняя родственница этого Дорохова? Или сын прабабки гульнул налево, а Дорохов – результат этого похода. Я имею в виду, что твоя первая жена и Дорохов вполне могли состоять в родстве, – милосердно пояснила она.

Но Розенберг только отмахнулся:

– Брось, такой маразм не случается даже в сериалах. Пересядь, пожалуйста, у меня ноги затекли.

Она пересела.

Розенберг говорил достаточно спокойно… Правда, он узнал обо всем несколько дней назад, уже было время и поплакать, и попроклинать судьбу, и даже обдумать наиболее комфортный способ суицида.

– А у вас сразу дети пошли, как вы поженились? – спросила Диана.

Он растерянно уставился на нее.

– Ты намекаешь, что Оля вышла за меня из-за беременности? Нет, старшая дочка родилась только через два года после свадьбы.

– Тогда все понятно. Ты женился не на юной деве, она же тебя намного старше была… На десять лет, да? И если она хотела родить второго ребенка, времени ждать у нее не было. А у вас ничего не получалось. Понимаешь?

– Что я должен понять?

– Что она попросила Дорохова помочь ей забеременеть. Тебя она не хотела смущать, ведь ты был очень молод и, если бы узнал о своей проблеме, это стало бы для тебя страшным стрессом.

Розенберг покрутил пальцем у виска и посмотрел на Диану с легкой жалостью.

– Ты бредишь, девочка моя, – сказал он печально. – В жизни все оказывается гораздо проще, чем нам хотелось бы думать. Моя жена влюбилась в этого козла и всю жизнь была при нем девочкой на побегушках. Я же помню, какая она была старательная сотрудница, вечно то переводила, то статьи писала, то доклады… А я, идиот, думал, что она такая фанатка науки.

– Стоп, Яша! Нехорошо нам с тобой обсуждать твою первую жену.

– А ведь он мне еще и с клиникой помогал! – простонал Розенберг и снова схватился за голову.

– Каким образом?

– Когда мы решили частную фирму организовать, всем занималась Оля. По инстанциям ходила, взятки давала… Я думал, что она такая пробивная, но теперь ясно, что Дорохов ей помогал. У него же связи огромные. Поэтому он и считает, что полностью выполнил свой долг перед Милкой. И он, черт возьми, прав. А я хорош – раскрутился с помощью любовника жены, как сутенер какой-нибудь. Меня теперь от этой клиники тошнит.

Диана встала и прошлась по кабинету. Мимоходом отметила полку с изящными безделушками, дорогой перекидной календарь – Розенберг умел украсить свой быт. Ей стало жаль мужа. Как странно, что они, люди разного возраста, воспитания и жизненного опыта, в один и тот же день пришли к одному и тому же выводу. Люди, которых мы любим, на самом деле совсем не такие, какими мы их любим.

Бедный Розенберг! Он считал себя абсолютно счастливым человеком, а жена, на которую он готов был молиться, изменяла ему и рожала детей от другого мужчины. Да уж, надежды на то, что возлюбленный окажется именно таким человеком, как ты себе представляешь, столь же наивны, как надежды ребенка на то, что в один прекрасный день оживет его любимая игрушка.

Диана схватила с полки фигурку японского божка и рассеянно стала вертеть ее в руках.

– Если бы все было, как ты думаешь, учредителем фирмы Дорохов сделал бы твою жену. Или даже Милу.

– Учредителями стали мы с Ольгой. Меня сделали учредителем по одной причине: я реально умел делать пластику. Дар у меня такой. Ну и имя уже какое-никакое к тому времени появилось. – Розенберг придирчиво оглядел ряд трубок, выставленных на письменном столе в специальной подставке. Выбрал одну, емкую, с коротким кривым мундштуком, и раздраженно стал набивать в нее табак. – Ольга хорошим врачом была, внимательным, но руки у нее, доложу тебе, были совсем крюки. Ей даже никогда не удавалось отрезать два одинаковых куска хлеба.

Розенберг улыбнулся трогательно-нежно, такой вид у него всегда становился, когда он говорил о жене. Некрасивая и неуклюжая женщина, неверная жена, она до сих пор была ему милее всех.

– Без меня у них ничего бы не получилось. А пока Ольга была жива, я не вникал ни в какие формальности, только оперировал. Потом, конечно, пришлось взять все на себя.

– Вот видишь. А как ты думаешь, стал бы Дорохов помогать вам с оформлением клиники, не требуя долю в прибылях? Он что, такой благородный? Я думаю, он вообще ни при чем.

Розенберг вздохнул как-то очень по-стариковски.

– Очень даже при чем, девочка моя. В те годы он числился депутатом чего-то там и не имел права заниматься бизнесом. Зато ему легко было нашу фирму продвигать.

– Но когда твоя жена умерла, он же у тебя ничего не потребовал?

– Интересная ты! По-твоему, он должен был ко мне прийти и сказать: уважаемый Розенберг! Я пятнадцать лет спал с вашей женой, поэтому будьте любезны выделить мне долю в прибылях! Он же не полный идиот, понимал, что после таких деклараций максимум, что он у меня получил бы, это кулаком в лоб. Кстати, не исключаю, что дружба с Милкой нужна ему не только для души. Может, через нее он хочет к нашей клинике подобраться. И нельзя не признать, он имеет на это определенные права.

Диана пожала плечами:

– Ну и не мучь себя. Позвони ему и выясни, чего он хочет. Заодно и узнаешь, что на самом деле было у него с твоей женой. Уверена, он скажет, что переспал с ней только ради того, чтобы она забеременела. Яша, да как ты не поймешь! Твоя жена поступила как разумная женщина. Ведь мужское бесплодие практически невозможно вылечить. Никто не мог знать, что она так рано погибнет и тайна откроется, иначе ты всю жизнь прожил бы, уверенный в своем отцовстве. Она сделала это ради тебя, Яша. И значит, она тебя любила. Да ты сам подумай, разве мог бы ты любить ее так сильно, если бы она не любила тебя?

Розенберг задумчиво пыхтел трубкой, распространяя по комнате крепкий вишневый аромат. Диана помахала рукой, разгоняя клубы дыма, потом встала и отворила форточку. На улице шел дождь, и в кабинете сразу почувствовалась сырость.

– Ты так яростно защищаешь Ольгу. Неужели ты к ней не ревнуешь, неужели не хочешь, чтобы я думал о ней дурно? Вдруг, если я ее возненавижу, то полюблю тебя?

– Она – твое прошлое, она часть тебя. Как я могу ревновать тебя к тебе самому? – почти прошептала Диана, подошла к мужу и положила ладони ему на плечи. Он склонил голову и прижался губами к ее руке.

– Это не только прошлое… – сказал он очень тихо.

– Я знаю…

Некоторое время они стояли так, и Диана вдруг поняла, что имела в виду Таня, спрашивая, бывают ли у них ТАКИЕ моменты. Дело было даже не в том, что они поняли друг друга, наоборот, к ней вдруг пришло ясное осознание, что они станут теперь единым целым, даже не понимая друг друга. Даже не любя, а скандаля и ссорясь и, не дай бог, изменяя, они станут одним организмом. Ни расстояния, ни разлука, ни другие женщины не смогут разорвать образовавшейся между ними связи.

– Спасибо тебе, зайчик. Знаешь, сначала я прямо взбесился, когда ты сюда приехала, а теперь думаю, что ты поступила правильно. Ты, ясен перец, несла полную чушь, но это была утешительная чушь. Мне действительно стало легче. Помнится, в начале дискуссии ты что-то говорила об антрекотах?

Она посмотрела на часы – настоящие золотые часики с бриллиантами. Розенберг подарил их Диане после первой брачной ночи. Она пришла в восторг, все не могла на них наглядеться, пока не сообразила: дорогим подарком он откупился от нее за собственную грубость, когда упрекал ее в том, что она не невинна. И теперь каждый раз, когда она смотрела на часы, ей становилось немного неловко.

– Уже почти одиннадцать, антрекоты закрылись. В соседнем парадном есть круглосуточный магазин, попробую купить там пельменей или котлет.

– Нет, зайчик, я сам схожу. Район тут спокойный, но лучше не рисковать.

Она хмыкнула.

– Намекаешь на историю нашего знакомства? Ладно, можем поступить проще. Давай по телефону закажем пиццу.

– Давай! Я никогда в жизни не заказывала.

Розенберг погладил ее по голове.

– Ты много чего еще не делала…

Уже направляясь к телефону, он вдруг остановился и задумчиво посмотрел на нее.

– Слушай, неужели я в тебе не ошибся? – спросил он. – Разве может такое быть? Сначала я удивился, какая ты добрая и честная, потом, когда мы уже поженились, подумал: нет, она банальная охотница за богатыми мужиками… А теперь думаю, первое впечатление меня не обмануло…

– Обмануло, – рассмеялась Диана. – Конечно, я охотница за богатыми мужиками. Знай, с кем живешь.

– Да, совет не напрасный. Но на практике, увы, он неприменим. Никто не может знать, с кем он живет на самом деле. Вот я жил, думал, у меня жена и дочери, одна приемная, две родные, а теперь оказывается: и жена у меня была чужая, и дочери не мои…

– Все, хватит! – отрезала Диана и промаршировала мимо оторопевшего мужа в прихожую. – Я не желаю это больше слушать. Я уезжаю в Петергоф, а ты сиди тут и ковыряй свои обидки.

– Но ты моя жена и должна меня поддерживать в горе. – Он усмехнулся и протянул к ней руку, но Диана ее отстранила.

– В горе – да! А в истерике – нет! Какое у тебя горе? Когда Ольга умерла, это да, это было горе. А сейчас? Дочери живы, здоровы, одна замуж вышла, две другие в элитной школе учатся. Это горе, по-твоему? Или, может, то, что ты богатый человек, – трагедия? Да ты вообще с ума сошел!

– Диана!

Но она яростно рылась в галошнице, отыскивая свои туфли и бормоча:

– Горе у него страшное! Дети оказались не от него! Да ты сам сколько раз говорил мне, что главное в человеке – это душа, а тело – только вместилище души. Так какая тебе разница, что в зарождение тел твоих дочек участвовал не ты, а другой? Ты же слушал, как они толкаются в животе, ты же волновался, когда жена была в роддоме, ты укачивал их по ночам, а потом водил в школу! Ты переживал, когда они болели, ходил с ними по музеям…

– По музеям – нет, – улыбнулся Розенберг. – Мы врали, что идем в Кунсткамеру, а сами отправлялись в кино или в луна-парк.

– Вот видишь! И теперь ты хочешь мне сказать, что вся твоя любовь к ним и их любовь к тебе, все переживания и страхи, все радости стоят меньше, чем одна-единственная клетка? Если главное – душа, какая, черт возьми, разница, из какого материала построено ее вместилище? В общем, пока! Я еду в Петергоф. Или нет! Я уезжаю к маме! – Диана злорадно расхохоталась. – Да, именно к маме! И буду там сидеть, пока ты не поумнеешь.

– То есть вечно? – хмыкнул Розенберг.

– Пока, дорогой!

Она хотела хрястнуть дверью, но от этого выигрышного жеста ее удержал роскошный вид этой самой двери. Вдруг отвалится резной наличник или позолоченная ручка?


Вопреки Дианиным ожиданиям родители ей не обрадовались.

Они по-прежнему жили в своей коммуналке, хотя Розенберг несколько раз предлагал им обменяться с доплатой или переехать в Петергоф.

– Ты зачем приехала? – спросил отец. – У мамы под юбкой прятаться? Сейчас попьем чайку, и я отвезу тебя к мужу.

– Никогда нельзя уходить из дома, как бы вы ни поссорились, – поддакнула мама. – Вернись и врежь ему как следует! Покажи, что ты в доме хозяйка, мужчины это любят.

– Мы не ссорились, – буркнула Диана, снимая туфли, – наоборот.

– Что – наоборот? Слишком счастливы вместе? – вспомнила мама любимый сериал.

– Яша захотел побыть один, он готовится к докладу. А мне одной тоже скучно. Мы с Таней Миллер были в кино, а теперь вот я к вам приехала.

– А мы уж шкаф отодвинули. – Отец решил сбавить обороты. – Ладно, одну ночку и так перекантуемся.

Мама подала чай на кухне. Папа, как обычно, устроился на подоконнике с папиросой. Диана выдвинула из-под стола табуретку и обнаружила на ней вязанье – мама вязала на продажу очередную шапку. Все было как всегда, но Диана не ощущала больше своим домом эту квартиру, в которой провела почти всю жизнь. Она отнесла вязанье в комнату, положила на рабочую коробку и задержалась, рассматривая знакомую обстановку. Неужели на этом диване она провела тысячи ночей в грезах о Володе Стасове? Воровато оглядевшись, она отодвинула эстамп, изображающий гробницу Тутанхамона и неизвестно с каким смыслом висящий на стене возле ее кровати. Надпись карандашом «Володя Стасов the best» никуда не исчезла. Как это было глупо, умилилась Диана собственным подростковым томлениям и быстро стерла сакральную надпись папиным ластиком.


– Слушай, вот мужа твоего нет, и у меня такое чувство, будто ты не вся пришла, – задумчиво произнес папа и посластил чай во второй раз. – Ты мне голову-то не морочь, Диана. Поссорились вы!

Она отложила бутерброд с творогом и удивленно уставилась на отца. Он почти никогда не разговаривал с ней так строго.

– Если я пришла одна, это еще ничего не значит. Вот он уедет к детям на два месяца, и что, мне нельзя будет вас навещать?

Папа глотнул чаю, скорчил гримасу, но, увлеченный воспитанием дочери, не сообразил, что неправильный вкус происходит от двойной дозы сахара.

– Не знаю, как тебе лучше объяснить… Может, ты сочтешь это смешным… Но понимаешь, если вы просто в разлуке, ты скучаешь, думаешь все время о муже, любишь и вспоминаешь его. И ты как бы носишь с собой его облик. Виртуальный облик, – добавил он модное словечко. – Ты одна, но вроде и вдвоем. А если ты злишься, тогда уж точно приходишь одна.

Мама улыбнулась и сделала Диане еще один бутерброд.

– Правда, Диана, ехала бы ты домой. Папа отвезет тебя на такси. Ты не хочешь признаться, что вы поругались, чтобы мы не начали расспрашивать, почему да отчего. На самом деле мы не хотим этого знать, это ваше личное дело. Сами разберетесь. Только один совет…

– Пусть своим умом живет, – буркнул папа, отставил стакан с приторным чаем и опять закурил.

– Пусть, конечно. Но на то и ум, чтобы решать, следовать чужим советам или нет. Знай, Диана, можно и нужно обижаться на мужа, если ты не права. Но если не прав он, поскорее пожалей его, потому что ему и так плохо!

Диана фыркнула. Интересно, как она начнет обижаться на Розенберга? Как мама себе это представляет? Обидеться – значит не разговаривать, не есть за одним столом и не спать в одной постели. Но они все время так живут! Что остается? Только переехать к родителям, но они, как выяснилось, ей не рады. Объявить голодовку, что ли?

– Неужели вы больше не будете мне помогать? – спросила она грустно.

– У тебя теперь для этого есть муж, – отрезал отец. – Вы с ним на то и поженились, чтобы помогать друг другу. Привыкай мужу помогать и его же просить о помощи. Неизвестно еще, что труднее.

– А вам наплевать на меня, что ли?

– Нет! Но лучшая помощь, какую мы можем теперь предложить тебе, – это не лезть в твою жизнь.

– Интересное дело! А если со мной что-нибудь случится?

– Мы станем помогать, когда вы вместе с мужем нас об этом попросите. При любом другом раскладе наше участие в вашей жизни будет только во вред. Собирайся домой, Диана.

И он отвез ее в Петергоф, розенберговскую явку на Крестовском острове Диана не сдала.

Глава 11

Оказавшись одна в пустом доме, она побродила по комнатам, потом заварила кофе и уселась в гостиной перед плазменной панелью. Пощелкала пультом, но по всем каналам шли или нудные политические дискуссии, или спорт. Розенберг не любил смотреть телевизор, поэтому пренебрег спутниковой антенной, и у них было только пять основных каналов. Как-то он обмолвился, что отказался от спутникового телевидения из-за младших девочек, не желая подвергать их соблазнам круглосуточных мультиковых каналов. Теперь девочки в Англии, и бог знает, вернутся ли когда-нибудь. А вдруг Розенберг больше не захочет их видеть? Чужая кровь, постоянное напоминание о неверности любимой жены. Мила – другое дело, она родилась задолго до знакомства Розенберга с Ольгой. В год ее рождения Розенберг сам был еще подростком. С помощью пальцев Диана вычислила, что ему тогда было пятнадцать лет! Да, за Милу он мог не обижаться на жену, а вот младшие…

Ее вдруг пронзила острая жалость к этим девочкам, которых она никогда не видела. Мать умерла, отец узнал, что на самом деле он не отец. Розенберг порядочный человек, девочек он не бросит, но теперь все изменится. Сначала он перестанет летать к ним раз в месяц, потом найдет предлог, чтобы не брать их на каникулы. Сейчас за ними присматривает его живущий в Англии брат, вот он постепенно и спихнет детей на этого брата. Будет оплачивать учебу, потом найдет для них работу и посчитает свой долг выполненным. «Еще и скажет, как мой папаша: я даю вам возможность жить самостоятельно, и это лучшее, что я могу для вас сделать», – зло подумала Диана. Счастье еще, что Яша – богатый человек, а был бы он бюджетником? Страшно подумать, что могло бы ждать девочек в этом случае. Или, не дай бог, у него бы родился ребенок от Дианы…

«Как это – не дай бог?» – изумленно остановила она себя. Разве это не она всего несколько дней назад заводила разговор о ребенке?

В этот момент в замке заскрежетал ключ. Розенберг или воры? Она осторожно выглянула в холл, лихорадочно вспоминая, где расположена тревожная кнопка.

Розенберг вошел, резко распахнув дверь, бросил связку ключей на крючок, не попал и выругался. Потом снял ботинки, не развязывая шнурков, и в одних носках отправился на поиски жены.

– Диана! – громко позвал он. – Ты где, Диана?

Она прошмыгнула в кухню и замерла там за холодильником. Ей надо было додумать очень важную мысль.

– Ну что за прятки, – сказал ее муж абсолютно трезвым голосом. – Выходи, я знаю, что ты дома. Я был у твоих родителей, пришлось наврать, почему мы потерялись…

– Я им сказала, что ты готовишь доклад и у тебя нет для меня времени, – сообщила она, не покидая убежища за холодильником.

– Выходи! Хватит уже! Аспекты моей жизни с Ольгой тебя не касаются. Я был прав, когда хотел осмыслить их в одиночестве.

Диана вышла из-за холодильника.

– Я в твою жизнь, Яша, не лезу. Ни в прошлую, ни в настоящую, ни в будущую. Если бы ты сказал, что хочешь пожить один на Крестовском, я не издала бы ни звука и даже ни о чем бы тебя не спросила. Может быть, звонила бы тебе время от времени, чтобы узнать, как ты питаешься. И все. Но ты уехал, не предупредив, и я волновалась.

Не дожидаясь ответа, она ушла к себе наверх. Приняла душ, расчесала и заплела косу, выщипала несколько волосков из бровей… Сон не шел, несмотря на поздний час. Только что додуманная ею мысль была ужасно безнадежной, и требовалось уснуть, чтобы от нее избавиться. Но ничего не получалось…

Розенберг появился в ее комнате в махровом халате и с бутылкой вина, которую он нес за горлышко, как гранату. Вытащив пробку, он подал бутылку Диане, а сам развалился на кровати и смотрел, как Диана, забыв про хорошие манеры, пьет из горлышка дорогое французское вино.

Она пила, и темно-красная струйка текла по подбородку, капала на белоснежную пижаму, оставляя пятна затейливой формы… Но Диане было все равно.

– Ты сердишься? – спросил Розенберг и осторожно отобрал у нее бутылку.

– За что я могу на тебя сердиться?

– Огласить весь список?

– Не надо. Я ведь не сержусь.

– Я подумал и понял: ты права, нам нужно идти к врачу. Ты скорее всего репродуктивно здорова. А у меня, вполне возможно, обратимая форма бесплодия…

Слезы с такой силой подступили к глазам, что Диана уже не могла их контролировать. Она зарыдала.

Господи, вдруг и правда Розенбергу удастся вылечиться? И она забеременеет, будет ходить, как утка, придерживая большой живот, а муж будет исполнять малейшие ее прихоти? А потом появится малыш… Ее малыш… Ее собственный ребенок!

– Но ты же понимаешь, нам теперь нельзя! – прорыдала Диана и уткнулась лбом в плечо мужа. – Никак нельзя!

– Почему же, зайчик?

– Слава богу, что у нас до сих пор не завелся ребенок, ведь мне пришлось бы делать аборт!

– Диана, что ты несешь? Ты в своем уме?

– В своем. – Она провела рукой по лицу, пытаясь успокоиться. – У тебя есть дети, две дочки… Пару часов назад ты сказал мне: они не мои. Но они ни в чем перед тобой не провинились! Они не украли и не убили, не сделали ничего такого, за что можно было бы от них отречься. Просто они, возможно, родились от другого мужчины. И вот они уже не нужны тебе… А если у нас с тобой родится ребенок? И ты точно будешь уверен, что он твой? – Диана всхлипнула, снова схватила бутылку, отпила из нее в надежде успокоиться, но поперхнулась. – Я очень хочу маленького, – сказала она, откашлявшись. – Хочу испытать, что такое быть беременной. Хочу кормить грудью и пеленать своего ребенка! Ужасно хочу! Но не могу. Я просто не смогу вынашивать ребенка, зная, что из-за него двое других детей могут оказаться брошенными на произвол судьбы. Если у нас будет малыш, ты забудешь про девочек. Они станут не нужны тебе.

– Диана, ты говоришь глупости! Я люблю девочек, как прежде. Просто мне тяжело смириться с мыслью, что Ольга… что она так со мной поступила.

– Ольга подарила тебе двух здоровых детей единственно возможным для вашей семьи способом, – сказала Диана. – А ведь у нее уже была дочка, и она вполне могла на этом остановиться. Выяснилось бы, что ты бесплоден, и жили бы вы себе спокойно, воспитывали бы Милу. Но твоя жена решила родить еще, наверняка только ради тебя! Чтобы ты никогда не узнал, что не можешь иметь детей. Ты должен на колени встать перед ее могилой, поблагодарить за то, что она дала тебе испытать счастье отцовства! Ты понял меня? – Последние слова она уже прокричала.

Розенберг надолго застыл с трубкой в одной руке и зажигалкой в другой…

Потом сунул трубку в рот, но не раскурил, а лишь задумчиво грыз мундштук.

– Ты права, – произнес он озадаченно. – Боюсь, Диана, что ты совершенно права.


Утром она обнаружила на кухонном столе записку: «Лечу к детям. Хотел с тобой, но вспомнил, что у тебя нет загранпаспорта. Позвони по этому номеру, пусть сделают поскорее. Я вернусь через неделю. Целую тебя везде, ты ведь взрослая уже!»

Диана улыбнулась, на душе стало хорошо и радостно. Она принесла мир и покой мятущейся душе, сохранила любовь отца к детям! Даже мысль о том, что у нее не будет своих детей, не погасила радости. Да ладно, младенческий период быстро проходит, и большую часть жизни человек нянчится со своими взрослыми детьми, которые не всегда становятся такими, как хотелось бы родителям.

Она познакомится с младшими дочерьми мужа и постарается… нет, не заменить им мать, она просто будет девочкам старшей подругой. Бездетный брак – не такая уж редкость. В позапрошлом веке разводы были запрещены. Если пара не давала потомства, никому и в голову не приходило считать ее неполноценной, такой брак не считался чем-то несерьезным, что обязательно скоро разрушится. Повенчались – все! Живите до смерти, а благословит ли Бог ваш союз детьми, дело десятое. Или взять старых дев. Если почитать английские романы Викторианской эпохи, эта категория женщин составляла чуть ли не половину женского населения. Все они ужасно расстраивались, что не могут выйти замуж, но никому не приходила в голову идея родить ребеночка «для себя». Может, и хотели, но страх неминуемого позора пересиливал жажду материнства. Любили племянников, кошечек, собачек…

А она, Диана, может заняться учебой, изнурить себя историей, русским и английским языками. Если позаниматься плотно, можно штурмовать университет. Розенберг обещал договориться, но нельзя же выглядеть на экзаменах абсолютной дурой.

К вечеру она поняла, что очень скучает по мужу. Ей хотелось говорить с ним или просто сидеть вместе на балконе, смотреть на залив. И не надо больше этих рвущих душу бесед, этих страстей. Обычная жизнь, скрепленная теперь общей тайной…

И она никогда не напомнит мужу, что только благодаря ей он не утратил любви к первой жене и младшим девочкам, то есть фактически сохранил свою душу. А он никогда не скажет, что теперь Диана стала ему самым верным другом. Но будет знать, что больше не одинок.

– No more lonely nights! – пропела она во все горло и вприпрыжку побежала на кухню пить кофе с печеньем. Дом остался без хозяина, значит, готовить не надо, и она удовольствуется сухим пайком. Ведь что может быть тоскливее, чем готовить самой себе? Это что-то вроде мастурбации.

В дверь позвонили.

Родители? Решили проверить, все ли у нее в порядке?

Она посмотрела на экран видеофона: возле ворот топтался щуплый незнакомый парень.

– Вы, наверное, ошиблись, – сказала она в трубку.

– Вы Диана Розенберг?

– Да, но я вас не знаю.

– Разумеется, не знаете. Я от Якова Михайловича.

– Он уехал. Будет через неделю.

Парень полез в карман, достал оттуда какой-то маленький предмет и помахал им перед камерой. Похоже, это был ключ от машины.

– Я сказал не «к», а «от». Мне нужен не сам Розенберг, а вы. Он сегодня купил вам машину.

– Что вы говорите! – Ей уже ясно стало, что парень – мошенник. – Муж не собирался покупать мне машину. Думаю, это ошибка.

– Нет, сюрприз. Если не хотите меня в дом пускать, дайте я хоть машину во двор загоню. Ворота откройте. Я серьезно, ваш муж купил вам машину, хотите, документы покажу?

– И он попросил перегнать эту машину первого встречного?

Парень явно не знал, что в доме видеофон, а не просто переговорное устройство, потому что произвел серию энергичных, но не принятых в обществе движений и жестов.

– Я не первый встречный. Я инструктор по вождению, а с Яковом Михайловичем мы знакомы давно. Он позвонил мне сегодня рано утром и попросил приехать в салон, мы выбрали машину, и ваш муж оформил мне доверенность на месяц. Я буду учить вас ездить. Неужели не знаете?

– Нет. Хорошо, заезжайте во двор и поднимайтесь ко мне. Обсудим детали за кофе.

Она наблюдала в окно, как в ворота въехала красная «Мазда». Эти забавные машинки с фарами, напоминающими клыки кабана, очень нравились Диане. Что же она не радуется, получив такую в подарок?

Но от хорошего настроения почему-то не осталось и следа.

«Он в очередной раз от меня откупился. Духовная близость со мной ему и на фиг не нужна. С призраком первой жены ему лучше, чем со мной! А тачку он мне купил, чтоб я знала свое место. Я не жена, а наемная работница, взятая на роль жены. Хорошо поработала – получай премию. Очень хорошо поработала – получай большую премию. Он убежден, что главное для меня именно это – деньги, цацки, машины… И вчера я целый вечер прочищала ему мозги не потому, что у меня сердце болело за него и за девочек, и даже за эту его первую жену, Клеопатру недоделанную, Мессалину хренову! Розенберг уверен, что я просто хотела подлизаться к нему и получить за это награду. Потому и рванул в автосалон. А я-то, дура, решила, что между нами возникла близость! Как бы не так! Просто к обязанностям любовницы, кухарки, горничной и экономки добавились еще обязанности психотерапевта. Теперь он запросто сможет сливать на меня весь свой негатив, ведь в мое искреннее сочувствие он не верит! Да и не нужно ему, он в гробу его видал! Раньше если заговаривал о первой жене, то хоть смущался, а теперь она станет главной темой наших разговоров. Интересно, а в постели он будет говорить: моей жене нравилось так-то, она делала мне то-то и то-то? С него ведь станется!..»

Разозлившись, Диана чуть не упустила кофе. С кофемашиной она до сих пор не научилась обращаться, поэтому пользовалась туркой. Поспешно выключив газ, она осадила пенку ложечкой и накрыла турку перевернутой чашкой – пусть кофе дойдет.

Инструктор по вождению тем временем грыз печенье. Симпатичный парень, открытое бесхитростное лицо… Говорят: кто сладкое любит, тот добрый. Значит, парень добрый, но и у него, наверное, есть женщина, которую он обижает и мучит…

«А самое смешное во всей этой истории, – сказала себе Диана, – что она развивается в точности так, как ты мечтала. Безбедное существование в обмен на добросовестное исполнение роли жены – именно такая форма жизни казалась тебе единственно правильной. На самом деле ты не знала жизни, гонялась за химерами, а когда поняла, что такое настоящее счастье, оказалось, что ты не можешь его взять. Как бы ты ни старалась, что бы ни делала, твой муж будет думать, что ты продалась ему за толстый кошелек».


Инструктора звали Иваном Николаевичем, но через пару занятий они перешли на «ты», и он стал для Дианы просто Ванечкой. Но надо заметить, никакого панибратства Ванечка не допускал. Он был непосредствен без нахальства, строг без грубости и настойчив без занудства. Кроме того, Ванечка умел объяснять, и правила дорожного движения из хаотического собрания указаний и запретов очень быстро превратились для Дианы в стройную логическую систему, где одно плавно вытекает из другого и подтверждается третьим. Они занимались каждый день, по два часа вождением, по часу теорией, и под руководством автодорожного самородка Ванечки Диана легко осваивала шоферское мастерство. Впрочем, особого удовольствия от своих успехов она не испытывала.

«Такая уж, видно, у меня фригидная натура, ни от чего я не получаю радости», – уныло думала Диана, наблюдая, как по-детски ликует Ванечка от ее филигранного заезда под арку задним ходом.

Инструктор признался, что она – первая в его практике женщина, у которой нет трудностей с парковкой, и называл ее «королева разворота». Прохладное отношение к занятиям своей ученицы Ванечка списывал на то, что пока приходится ездить слишком медленно. Он был уверен, что вскоре Диана получит настоящий кайф.

Но и лихо разогнав машину на Гостилицком шоссе, она опять не испытала ничего особенного. Скорость не испугала, но и не возбудила. Ездить в маршрутке, почитывая книжку, все-таки нравилось ей гораздо больше.

Раньше для нее было очень важно, что о ней думают люди. Даже о свадьбе со Стасовым она мечтала не только потому, что любила его и хотела за него замуж. Было ужасно приятно представлять себе такую картину: Володя на руках несет ее, облаченную в белое платье и фату, а все вокруг смотрят и завидуют.

Но теперь ей стало наплевать на мнение окружающих. В норковой шубке она сидела за рулем дорогого автомобиля, но… Теперь Диана уже готова была хоть всю жизнь ездить на муниципальном транспорте и донашивать свои старые куртки, лишь бы только Розенберг поверил, что она относится к нему с искренним уважением и нежностью.

«Нужно было выходить за Мишку Демченко, – с усмешкой подумала она. – Мише и в голову бы не пришло, что я вышла за него из-за денег. Потому что их у него просто нет».


Как и обещал, Розенберг вернулся через неделю, и жизнь потекла как прежде.

Диана сто раз просила мужа повесить за домом гамак, но у него, как водится, находились более важные дела.

Вытащив конструкцию из чулана, она разложила ее на веранде – может, удастся справиться самой? В разгар работы инженерной мысли на веранде появился Розенберг – он был уже не в своем любимом махровом халате, а в джинсах и футболке.

– Зайчик, отвезешь меня к Колдунову на работу?

– Я?!

– Ты, ты. Сколько ты уже занимаешься – три недели? Ванька очень тобой доволен, вот я и подумал: тебе практика, а я бы с мужиками выпил. Пообщаешься со своими прежними сотрудниками, пока я проблемы решаю. С Ладой поговоришь.

– Но это далеко. Я и дороги-то не знаю… – растерялась Диана.

– Ничего, я покажу. И вообще я ведь буду рядом!

– А на обратном пути?

– Во-первых, обратную дорогу ты уже будешь знать, – засмеялся Розенберг, – да и напиваться до изумления я не собираюсь. Так, пару стаканчиков. Напомнить тебе включить поворотник всяко смогу.

Ну вот, ее превращают еще и в личного шофера! Хотят, чтобы КПД жены приближался к 100 %. Она и оглянуться не успеет, как начнет развозить мужа по всевозможным пьянкам. А вот будет ли он брать ее с собой на эти самые пьянки или заставит дожидаться на улице, еще большой вопрос.

От расстройства Диана даже покраснела и, чтобы скрыть это, принялась изучать крепление гамака.

– Давай, давай! – поторопил ее Розенберг. – Все интереснее, чем в гамаке валяться. Если ты в себе не уверена, давай на моей старой машине поедем. Ее, даже если побьешь, не жалко.

– И посадим туда старых самих себя, – буркнула Диана, – чтобы тоже не жалко.

– По статистике, новички редко попадают в серьезные аварии, потому что ездят медленно и внимательно. Самый риск – после трех лет водительского стажа, когда появляется ложная уверенность в себе, ощущение, что ты на дороге царь и бог. А ты на своих сорока километрах в час в худшем случае крыло помнешь.

– Хорошо, поедем. Только давай все-таки на «Мазде». В твоей машине я ни разу не сидела за рулем, буду на каждом светофоре глохнуть.

– Конечно, зайчик, как тебе удобнее.

Когда они выехали на трассу, Розенберг сказал:

– Хорошо, что ты поехала. Не хотелось мне сегодня разлучаться с тобой.

Но это было, конечно же, вранье…


В больнице царила знакомая атмосфера деловитого хаоса, чуть-чуть приправленного абсурдом. Они сразу направились в комнату дежурных, где обнаружились и Лада Николаевна, и Колдунов, и начмед Илья Алексеевич по прозвищу Всадник. Поприветствовав супругов, Колдунов повернулся к начмеду.

– Ну заплати-и-и! – заныл он голосом детсадовца, которому не покупают мороженое. – Ну хоть пятьсот рублей!

– Отвяжись! Из каких закромов я тебе достану? У меня такой статьи расхода нету! – отбивался начмед. – Не хочешь бесплатно оперировать – иди домой, пусть дед помирает.

– Ты знаешь, что я останусь, и пользуешься! Я обещал жене отпустить ее на концерт в консерваторию, и она ужасно расстроится, что не попадет туда. Ну да ладно, она поймет. Но я хоть принесу ей за это денежную компенсацию. Выпиши мне какую-нибудь специальную премию. Ладно, четыреста рублей, и я останусь!

– «Если хочешь остаться, останься просто так», – довольно верно пропел Илья Алексеевич хит «Дискотеки Авария» и нежно обнял Колдунова за талию, – сделай это ради меня.

– Противный, ты вьешь из меня веревки! Только из любви к тебе я остаюсь часов на шесть сверхурочно. И совершенно бесплатно…

– Я тоже останусь, – улыбнулась Лада, – дам сама дедушке наркоз, а то сегодня смена не очень… Как бы они не обнулили все ваши, Ян Александрович, титанические усилия. Заодно будете знать, что не вы один такой дурак бесплатно работать. Все полегчает.

– Ладушка, вы настоящая фея! – Колдунов припал к ее руке и несколько раз страстно чмокнул.

– А я за это уничтожу половину написанных на тебя жалоб, – пообещал начмед.

Колдунов посмотрел на него презрительно:

– Разодолжили, отец родной! Конечно, уничтожишь, куда ж ты денешься?

Начмед повернулся к Розенбергу.

– Может быть, вы, дорогой Яков Михайлович, объясните товарищу Колдунову, что хамить больным нехорошо. Наверняка в вашей клинике это не принято.

– В любой ситуации нужно оставаться корректным, – сказал Розенберг и достал свои курительные принадлежности.

Колдунов посмотрел на часы и резко переменил тему:

– Лада, так мы работаем? Давай деда в операционную, начинай наркоз, я сейчас одну проблемку с Розенбергом решу и тоже приду.

– Терапевта ждем.

– А зачем? Даже если терапевт кучу противопоказаний найдет, все равно надо оперировать, иначе смерть неизбежна. Расслаивающая аневризма аорты сама не рассосется. И без терапевта понятно, что в нашем случае аневризма развивается на фоне мощного атеросклероза, когда и мозги уже никуда не годятся, и сердце. Чем раньше начнем, тем меньше крови потеряем.

Диана вдруг остро пожалела, что уволилась с работы. Сейчас могла бы готовить пациента к операции, и Ян Александрович восхищался бы, какая она ловкая и расторопная… Кофе, что ли, им всем приготовить? Она взялась за дело.

– Не хочу каркать, но при аневризмах сами знаете, какая статистика. А уж при расслаивающих и говорить нечего… Если неблагоприятный исход, первым делом вас вздернут за отсутствие записи терапевта. Затевая рискованную операцию, самое главное оформить историю как следует, ибо человек приходит в этот мир и уходит, а история болезни остается, – заметил Илья Алексеевич. – Сейчас позвоню этим курицам, простимулирую. А то наши терапевты, пока восемнадцать чашек чаю с вареньем не выхлебают, с места не сдвинутся. Кого вызвали, Касьянову?

Он решительно подвинул к себе красный пластмассовый телефон с отбитыми углами и набрал номер.

– Елену Филипповну позовите… Добрый день, Елена Филипповна! Какого хрена ты там сидишь, корова?! – вдруг гаркнул он. – Тебя когда в реанимацию позвали?.. Вот десять минут назад надо было жопу поднять и бежать! Через тридцать секунд чтоб тут была, я время засекаю!

– И этот человек призывает к вежливости! – фыркнул Колдунов.

– Я просто строгий руководитель.

– Ян Александрович, – не выдержал Розенберг, – вы сейчас оперировать уйдете, и мы поговорить не успеем.

– Ах да. Но пока терапевт смотрит больного, пока Лада наркоз дает, у нас еще полчаса есть. Честно говоря, я иначе представлял нашу встречу. Думал, мы спокойно проконсультируем больную, а потом посидим за чашкой доброго сакэ. Но объективная реальность в виде деда с аневризмой перечеркнула все мои творческие планы. Илья Алексеевич! – воззвал он к начмеду. – Неужели я не заслуживаю денежного поощрения хотя бы за то, что не выпью с уважаемым коллегой?

– Иди оперируй, я сам с ним выпью. – Илья Алексеевич принял из рук Дианы чашку кофе.

Колдунов окинул начальника ядовитым взором и принялся рыться в ящике с рентгенограммами.

– Вот, полюбуйся, – он вынул из ящика конверт и протянул Розенбергу, – тут рентген, компьютер, магнитный резонанс. И фотография опухоли, только это зрелище не для слабонервных.

Розенберг достал фотографию, присвистнул и поспешно засунул обратно в конверт. Подошел к окну и стал разглядывать пленки компьютерного и магниторезонансного исследований.

– Страшное поражение, – сказал он после долгой паузы, – похоже, затронуты сосуды шеи, и вена, и артерия. Хочешь сказать, что ты готов протезировать? Бессмысленно, вся левая половина шеи практически замещена опухолью.

– Да, но позвоночник-то цел! – Колдунов резко встал, расплескав свой кофе, и подошел к Розенбергу. – Вот смотри. – Он обвел границы опухоли черенком чайной ложки.

– А чем ты собираешься закрывать кость, нервные пучки и свои сосудистые протезы?

– Об этом я хотел спросить у тебя. Взять кожно-мышечный лоскут на ножке, развернуть, пришить аккуратно, если на всю раневую поверхность не хватит, хотя бы центр закрыть. По краям потом можно островковую пластику сделать, но это уже детали.

Розенберг отложил трубку, прижал снимки к стеклу и стал рассматривать их более внимательно.

– Идеи ваши, товарищ Колдунов, попахивают маразмом, – наконец резюмировал он.

– Маразм у тех, кто считает, что с такой опухолью можно жить! – парировал Ян Александрович. – Во-первых, она постоянно кровоточит, во-вторых, давит на сосуды, пищевод и трахею. Бабушка не может ни дышать, ни есть нормально, а от нарушения кровообращения в мозгу испытывает постоянные головные боли. Эта чертова опухоль весит килограмма четыре, больше, чем новорожденный ребенок, потаскай-ка такое на шее! Не говоря уже о том, что это фабрика разных токсинов и дурных гормонов. И ты только представь, что будет, когда опухоль проест сонную артерию! Бабушка же в собственной крови утонет!

Розенберг кивнул и приступил к изучению следующего снимка.

– Давайте не будем бросаться словами, – мягко сказал начмед. – Можно ли, нет ли жить с такой опухолью, должна решать сама пациентка. Это ее выбор: ходить с опухолью или подвергнуться риску операции.

– В том-то и дело, что она не может больше терпеть! – сказал Колдунов. – Год уже по врачам ходит, просит прооперировать, а в ответ слышит только невразумительные отмазки. Якобы на химии все должно рассосаться, потом на лучевой терапии. Я почти уверен: если бы она пришла ко мне год назад, опухоль можно было бы убрать без сложного протезирования и пластики. Но для этого ребятам из онкологической службы должно было хватить честности признаться: опухоль неоперабельна только потому, что мы не умеем оперировать! Сказали бы ей: ищите другого хирурга, и она бы в конце концов нашла. Но нет, разве могут наши ведущие онкологи признаться в своей некомпетентности! Зачем, лучше они станут травить человека химией, долбить лучами, авось, помрет по-быстрому и не будет им глаза мозолить.

– Вот после чего она действительно помрет, так это после нашей операции. То, что ты предлагаешь, это хирургический метод эвтаназии, ничего больше, – высказал свое мнение Розенберг.

Колдунов ответил, что, если бабушка и погибнет во время операции, входить в наркоз она будет с надеждой. Эвтаназия – признанное поражение, а рискованная операция – борьба, так что разница принципиальная. Пусть шансы на благополучный исход операции невелики, но без нее их вообще нет.

Розенберг еще раз внимательно просмотрел все данные обследования, вздохнул и мрачно поинтересовался:

– А как она вообще, эта бабушка?

– Нормально. Метастазов нет, тяжелых сопутствующих заболеваний тоже. Семьдесят пять лет, закаленные организмы таких бабушек обычно хорошо переносят тяжелые операции. Раз организм протянул семьдесят пять лет без капремонта, значит, запас прочности имеется.

– Тут ведь в чем сложность? Если начнем оперировать, остановиться не сможем. Это тебе не живот – открыл, в брюшной полости сориентировался: ага, неоперабельно, и быстренько зашиваешь. Здесь мы пока всю опухоль не уберем, истинных границ ее не узнаем. Кровить будет очень сильно, а лигировать сосуды по ходу операции мы не сможем, опухоль нам весь обзор закроет. Я уже не говорю про всякие там нервные стволы, за которые если дергать, можно остановки сердца добиться. Это ладно, анестезиолог подстрахует. Но остальное…

– Да знаю я, что это не Рио-де-Жанейро и даже не Копенгаген, – вздохнул Ян Александрович.

Тут в дежурку зашла недовольная терапевт. Судя по всему, она хотела высказаться, но, увидев грозную, несмотря на маленький рост, фигуру Ильи Алексеевича, молча шлепнула на стол перед Ладой историю болезни и ушла.

Лада с сожалением отложила едва начатый шоколадный батончик.

– Жду вас в операционной минут через двадцать, Ян Александрович, не раньше. Хочу эпидуральный катетер поставить. Процедура отнимает время, но зато снижается дозировка токсичных препаратов и хорошо помогает против пареза кишечника после операции.

– Делай как нужно, Лада. Ты же знаешь, я тебе на сто процентов доверяю.

– Не забудьте, дорогой товарищ Колдунов, жене позвонить, предупредить, чтоб не ждала, – уходя, заметила реаниматолог. – А то она на концерт соберется, оденется, накрасится…

Громко проклиная собственный склероз, Ян Александрович схватил телефон.

– Катя, – промямлил он, – тут такие обстоятельства, понимаешь… Ты уже знаешь?.. Откуда?.. Сама догадалась?.. Нет, неправда, один раз мы с тобой ходили в филармонию! Тебе кажется, я специально вызываю больных на операцию в те дни, когда мы куда-то собираемся?.. Не кажется?.. Ах, ты уверена… Ты моя умница! И насчет денег тоже догадайся… Что ты говоришь? Рада, что все в нашей жизни идет как всегда? – И Колдунов беззаботно расхохотался.

Диана вспомнила мамины наставления: пожалей мужчину, если он виноват перед тобой. Жена Колдунова рассчитывала пойти на концерт и теперь имеет полное право обижаться на мужа, который остался на бесплатную операцию, хотя вовсе не обязан был это делать. Выражение недовольства или даже скандал выглядели бы вполне естественно. Но вместо этого Катя ободрила мужа. Теперь, ожидая его с работы, она может рассчитывать на его хорошее настроение. Правда, только в том случае, если операция пройдет нормально…

– Катя, а может, Оля с Леной посидят с младшими? – продолжал Колдунов телефонный разговор. – Они еще в школе? Почему?.. За что наказали?.. Блин, Катя, все нормальные люди списывают математику на уроке музыки! Поверяют алгеброй гармонию, что здесь такого? Так, а кто же их заберет? Они не могут в десятом часу ехать одни через весь центр.

– Я могу забрать, – предложил Розенберг.

Колдунов благодарно похлопал его по плечу, заручился обещанием, что, если в машине будут дети, он не пустит за руль Диану, и, нежно простившись с женой, вновь уставился на друга нетерпеливыми глазами:

– Ну так что? Оперируем?

– Если подумать, можно рискнуть…

Илья Алексеевич ухмыльнулся:

– Как говорилось в известном фильме про гусаров, тут либо думать, либо рисковать. Я вот чем больше смотрю на эти снимки, тем мне страшнее становится.

– Оно, конечно, так… – Розенберг снова закурил свою трубку. – Но если разработать стратегию, сначала выделить пищевод с трахеей, сосуды выше и ниже опухоли, быстро ее удалить, остановить кровотечение и заняться пластикой, операция может получиться. – Он придвинул к себе заключение компьютерной томографии и стал рисовать прямо на его обороте: – Вот, нижний полюс примерно на этом уровне, а чтобы надежно взять сосуды, придется пересечь ключицу. Но основные проблемы ждут нас при выделении вышележащих артерий. Опухоль-то почти у основания черепа заканчивается. Знаешь, Ян, давай сделаем ей ангиографию и дуплекс. Вдруг там сосуды давно тромбированы и протезировать не надо? И вообще у тебя всего десять минут осталось, давай посмотрим больную, а детали завтра обговорим по телефону.

– А ее здесь нет. – Колдунов с вызовом посмотрел на начмеда.

Тот смутился и закурил.

– Я отказал ей в госпитализации, – сообщил он Розенбергу, – но другого выхода у меня не было. Вы представляете себе, сколько стоит эта операция? Тут одной крови уйдет литров пять, а каждый флакон донорской эритромассы стоит около двух тысяч рублей. Тысяч пятнадцать на операцию, да и в рамках предоперационной подготовки хоть две дозы перелить надо. Итого двадцать тысяч рублей только на кровь. Это как минимум. А наш дорогой начальник донорского пункта бесплатно выдает продукты для переливания только при непосредственной угрозе жизни. А при наличии онкологического заболевания не надейтесь получить у него бесплатно хотя бы один эритроцит. Дальше, вы хотите протезировать сосуды. Чем? Хорошую подкожную вену вы у бабульки не найдете, значит, остается синтетика. Закрывать протезы вам будет особо нечем, кроме перемещенного лоскута, а он далеко не факт, что приживется. Значит, нужно брать хорошие протезы, то есть еще около штуки баксов. А то и больше, мы давно не закупали. Про нитки я уже не вспоминаю, пара тысяч рублей погоды не делает. Антибиотики, средства, улучшающие микроциркуляцию, барокамера, питательные смеси, ибо для заживления такой огромной раны необходима тройная норма калорий, белков и витаминов. И это еще далеко не полный перечень необходимого для выживания бабульки. Но если не запастись всем этим, получится операция ради операции.

– Видишь, Яша, как нам повезло с начмедом? – сказал Колдунов. – Илья Алексеевич невропатолог, а все наши хирургические проблемы понимает. Илюша, но можно же положить бабушку по «Скорой помощи». Вот я сейчас пойду оперировать деда, думаешь, его операция дешевле обойдется? Ведь все то же самое потребуется.

– Маленький нюанс. Ваша бабушка иногородняя, полис у нее здесь не действует. Это первая позиция. И второе: на лечение распространенных форм рака у нашей больницы нет лицензии, поэтому страховая компания этот случай не оплатит, даже будь у бабушки пять полисов. Такие уникальные операции должны делаться в научных учреждениях федерального уровня, там и оборудование, и финансирование, квоты федеральные выделяют.

– А знаешь, сколько туда в очереди стоять? – Колдунов выругался.

– Да у тебя же основное место работы – академия, – сказал начмед. – Туда и клади бабульку.

– Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем нищему гражданскому лицу попасть в академию. У самой бабушки денег – то, что с пенсии скопила, а родственнички ее, странные люди, говорят: гарантий нет, так нечего и заводиться. Илюша, давай что-нибудь придумаем, а?

– «Что-нибудь» – это объяснение прокурору, почему мы потратили сто тысяч больничных денег на лечение заболевания, которое не имеем права лечить. А если она умрет, у нас даже спрашивать ничего не будут. Тебе – преступная халатность, мне – превышение полномочий. Тем более, сам говоришь, у нее такие родственники.

– Это закон жизни, – Диана встала помыть чашки, напоминая, что Колдунову пора в операционную. – Чем меньше родственники ухаживают за живым, тем с большим пылом строчат жалобы, когда он умер.

Розенберг строго посмотрел на жену и шевельнул бровью.

– Ты хочешь сказать, человеку надо отказать в шансе на жизнь потому, что у него такая семейка?

– Нет. Просто все надо сделать так, чтобы родственникам было не к чему придраться.

– А я не представляю себе, как это сделать, – веско произнес начмед. – Я даже в управлении советовался, там такая симпатичная девушка есть… Рассказал ей о ситуации, мол, профессор Колдунов планирует в нашем скромном заведении уникальную операцию с привлечением известного доктора Розенберга. Говорю, если все получится, это будет нам такой пиар! Помогите, говорю, оформить. Девушка обещала подумать, но что-то не звонит.

Колдунов поднялся, откусил на дорожку с другого конца Ладиного батончика и стал прилаживать на шевелюру хирургический колпак. Тщательность в надевании головного убора объяснялась не повышенным интересом к собственной внешности, а необходимостью: сложно выдержать шесть часов напряженной работы, если колпак давит голову, прижимает ухо или сползает на глаза. Поправлять его во время операции нельзя – стерильными руками можно прикасаться только к ране и инструментам.

Розенберг убрал в кисет табак и трубку.

– В принципе я согласен, – сообщил он. – Но мы не можем ее оперировать на улице. Хоть в какой-то стационар надо оформить.

* * *

Диана предполагала, что в ожидании наказанных колдуновских девочек придется гулять по центру, но Розенберг, оставив ее в машине, поднялся наверх и быстро решил вопрос: через пятнадцать минут он вышел из школы в сопровождении довольных Оли и Лены.

Диана была с ними знакома, они иногда заходили к Колдунову на работу. Она потребовала, чтобы Розенберг накормил их мороженым, и оценила его деликатность, когда они отправились не в дорогой ресторан, а в демократичное кафе.

– Вот видишь, – назидательно сказала она, когда Оля с Леной были сданы на руки Кате, – Колдуновы даже не вспоминают, что это их приемные дети.

– А ну закрыла тему! – вдруг заорал ее муж.

Диана решила обидеться.

Она дулась почти до одиннадцати вечера. Но потом ей надоело сидеть в одиночестве в своей комнате и, сменив халат на джинсы и футболку, она спустилась вниз. В гостиной она пощелкала пультом, не нашла ничего интересного и вдруг поняла, что проголодалась: из-за обиды она не стала ужинать.

В кухне Розенберг ел столовой ложкой торт со взбитыми сливками и одновременно разговаривал по телефону. Увидев Диану, он затряс головой и энергично потыкал ложкой в торт.

«Наверное, предлагает разделить трапезу», – догадалась Диана, налила себе зеленого чаю и примостилась рядом с мужем.

– Не сдается начмед? Что ж, по должности он обязан интересы больницы ставить выше дружбы с тобой… – Диана поняла, что Розенберг разговаривает с Колдуновым и обсуждается все та же иногородняя бабушка с опухолью. – И в академию никак? Сколько?! И это только за то, чтоб положили? Совсем обалдели, даже у меня расценки меньше. Обидно, слушай, я уже загорелся… Атлас полистал, прикинул, как дефект мышц замещать буду… Слушай, а давай я ее к себе положу! Формально это почти что пластическая операция, только сложная и нестандартная… Да, можно сказать, и эстетическая хирургия, – он засмеялся. – Ведь трудно представить себе что-то более неэстетичное, чем распадающаяся раковая опухоль. Все, я решил, положим ко мне в клинику. Я бухгалтеру скажу, пусть проведут ее как-нибудь, типа благотворительности… – Слушая возражения Колдунова, он активно работал ложкой. – А что кровь? Вызову трансфизиологическую бригаду, как обычно. Сколько там твой начмед насчитал денег? Сотню тысяч? Не обеднею. Родственники пусть ко мне зайдут только на беседу, пусть видят нашу доброту, но надеюсь, они тебе гонорар заплатят и часть лекарств купят. Благотворительность благотворительностью, но полными лохами ощущать себя тоже не хочется. Договорились?

Попрощавшись, он небрежно бросил трубку на окно.

– А где мой торт?

– Я его в холодильник убрала, ты же почти половину съел, это вредно.

– Ну, если меня ничем другим не кормят…

– Сейчас пожарю котлеты.

– Не надо, я уже не хочу, давай просто чаю выпьем.

Диана включила чайник.

– Ты собираешься положить эту бабушку с опухолью к себе в клинику? – уточнила она.

– Да! Могу я за десять лет сделать хоть одну полезную операцию?

– Колдунов говорил, что там вредные родственники… Скажут потом, что ты под видом благотворительности из них последние деньги вытряс. Кроме того, насколько мне известно, у твоей клиники нет лицензии на онкологические операции.

Розенберг выпрямился и бросил на нее недобрый взгляд.

– Я буду благодарен тебе, Диана, – ледяным тоном отчеканил он, – если ты станешь высказывать свое мнение и давать мне советы только тогда, когда я попрошу об этом. Если ты хочешь жить со мной дружно, не суйся в мои дела. Я не собираюсь искать в собственном доме углы, где я мог бы говорить по телефону, не опасаясь быть услышанным. Переносить деловые встречи на нейтральную территорию для того, чтобы избежать твоих комментариев, я тоже не собираюсь. И главное, не заводи со мной задушевных разговоров! Если я захочу с тобой чем-то поделиться, то сделаю это без принуждения. Ты меня поняла?

– Да. Обещаю, что больше никогда не заговорю с тобой первой.

Диана встала и вышла из кухни, еле удержавшись, чтоб не хлопнуть дверью.


«Ничего, в сущности, не случилось, – уговаривала она себя. – Ты ничего не потеряла, потому что ничего и не было. Никакой близости. Зато есть крыша над головой, автомобиль, подарки, деньги… Тебе скучно и одиноко? Готовься к экзаменам в университет, твой муж уже договорился с репетиторами, и они ждут твоего звонка, чтобы начать занятия. Ты просто замкнулась на Розенберге, и это понятно, поскольку он единственный человек, которого ты видишь более или менее регулярно. Ты полностью вырвана из социальной жизни, поэтому его фигура стала для тебя такой значимой, ведь только через него ты общаешься с реальным миром. Ничего, вот поступишь на исторический, появятся новые интересы и знакомства, и плевать тебе будет на его проблемы. Пусть живет как хочет!..»


То ли педагоги попались хорошие, то ли Диана за десять лет достаточно однообразной работы ухитрилась не лишиться сообразительности и хорошей памяти, но наука давалась ей легко. За два месяца занятий она освоила программу и на экзаменах отвечала вполне прилично.

Розенберг радовался ее поступлению так, словно это случилось только благодаря Дианиным личным усилиям, а не его деньгам. В подарок студентке он купил изящный портфель и настоящий «паркер». Портфель выглядел вызывающе дорого, и Диана решила пока не ходить с ним на занятия, а присмотреться сначала к однокурсникам, есть ли у них такие вещи. Ей и так будет трудно найти себе друзей, ведь она лет на семь-восемь старше остальных студентов, а если еще начать демонстрировать свое богатство…

Из этих же соображений, а вовсе не из-за пробок, она решила ездить на учебу в метро, хотя к началу осени уже вполне уверенно управляла своей красной «Маздой». Розенберг больше не смеялся над тем, как робко она перестраивается из ряда в ряд, как при малейших признаках опасности сразу жмет на гудок и как бормочет молитвы, обгоняя старенькие «Жигули». Теперь ему даже нравилось, когда жена его возила.

После того как он отчитал ее за вмешательство в его дела, Диана держала слово и не задавала ему никаких вопросов, кроме «что приготовить на ужин?». За едой они вели легкие, ни к чему не обязывающие разговоры да иногда обсуждали вопросы домашнего хозяйства.

Интимная жизнь супругов тоже не таила никаких сюрпризов. Диана знала: если Розенберг два дня не приходил к ней, то на третий скорее всего придет. Она уже знала его привычки, всю обязательную программу ласк, которую он считал нужным выполнить перед тем, как заняться собственно сексом. Оргазма она не испытывала, но по этому поводу не грустила и на вопрос мужа: «Тебе было хорошо, зайчик?» – всегда отвечала утвердительно.

Она играла роль, назначенную ей мужем, зная, что любые попытки выйти за ее рамки могут вызвать у него раздражение и агрессию.

Однажды он после секса дольше обычного не уходил к себе, лежал в ее кровати, и Диане захотелось приласкать его. Она осторожно погладила Розенберга по голове, поцеловала в макушку – в ее движениях не было ничего сексуального, только нежность. Но муж тотчас же вскочил с постели, пробормотал: «Ну, спокойной ночи, зайчик», – и убежал.

Больше она не пыталась его приголубить, но было очень обидно, что ее нежность и участие и искреннее желание помочь – словом, все то, ради чего люди и соединяются в семьи, – не только не нужны ему, но и вызывают неприязнь.

«Уж конечно, он не стал бы убегать от ласки своей Ольги Алексеевны, – желчно думала Диана. – И пусть она целовала его, а потом неслась на свидание с профессором Дороховым, это не важно! Да все мы, люди, такие! От одного человека нам достаточно мимолетного взгляда, а другой нам жизнь свою под ноги бросит, так мы наступим и дальше пойдем. Любовь – что это, как не оправдание несправедливости и неблагодарности? Наверное, Розенберг считает, что не обязан отвечать на мою нежность, поскольку меня не любит. Он не хочет привязываться ко мне сильно, чтобы не предавать первую жену. Точнее, свою любовь к ней. Ему важно знать, что у него было великое чувство. Мне тоже много лет важно было думать, что я любила Стасова с нечеловеческой силой, так, как не любили до меня и не будут любить после. До чего же хотелось исключительности и трагичности своей судьбы! У него, наверное, то же самое. А если он сблизится со мной, значит, с Ольгой Алексеевной у него все было как у всех, и со мной тоже все как у всех. Скука, рутина…»

В отпуск Розенберг уехал без нее. Целый месяц болтался по Европе с младшими девочками, а потом они втроем навестили в Магадане Милу. Диане так и не удалось познакомиться с падчерицами.

Желание изолировать ее от семьи было непонятным и очень обидным.

Вдруг он вообще скрыл от младших, что женился? Вдруг собирается развестись с ней? Но зачем? Где он найдет себе более покладистую жену?..

Глава 12

Он вернулся загорелый, помолодевший, с выгоревшими волосами. Несколько дней провел в клинике, а потом вдруг предложил Диане съездить в Ярославскую область, к нему на родину.

– Летом пациентов мало, – пояснил он, – еще одну неделю отдыха я вполне могу себе позволить. И ты подышишь свежим воздухом. Я туда каждый год езжу, смотрю за домом, за родительскими могилами. Могу, правда, и один поехать, если тебе неохота в такую глушь тащиться…

– Я поеду с тобой с удовольствием.

С еще большим удовольствием она, никогда не бывавшая за границей, проехалась бы с ним и девочками по Европе, но выбирать не приходилось.

– Хорошо. Поедем на машине, будем рулить по очереди.

Она кивнула, гадая: получила бы приглашение, если бы не умела водить автомобиль?..


Розенберг открыл висячий замок и с усилием распахнул тяжелую дверь, сколоченную из неструганых досок, с растрепанным ободком дерматина по краям. Старый дом давно накренился, вместе с ним перекосилась и дверь.

– Заходи, зайчик. – Он первым перешагнул через высокий порог.

Поеживаясь, Диана вошла вслед за ним и огляделась. Стены из бруса, крашенные пожелтевшей от времени белой масляной краской, низкий деревянный потолок… Пол из грубых досок при каждом ее шаге скрипел зло и обиженно. Она увидела громадину русской печи, свисающую с потолка лампочку без абажура и красный угол с темным прямоугольником иконы и порыжевшей пластмассовой лампадкой. К углу иконы, такой старой, что невозможно было понять, кто на ней изображен, был прикреплен искусственный цветок, и вид этой розочки вызвал у Дианы острую, мучительную тоску.

– Страшно? – усмехнулся Розенберг и неожиданно обнял ее за плечи. – Это дом такой. Но ты его не бойся.

– Неуютно. – Она зябко передернула плечами.

– Да. Дом, он же людьми живет. Нашими чувствами и мыслями, делами и разговорами. Дома человеческой энергией пропитываются, поэтому и стоят по пятьсот лет. А здесь давно уже никого не было, поэтому дом голодный, он из тебя сейчас всю энергию заберет. Я протоплю, похожу, поглажу его, и веселее станет. Ты пока вынеси одеяла, повесь на забор проветриться.

Диана сгребла с железной кровати лоскутные одеяла и вышла на крыльцо. После мрачной прохлады помещения оказаться на солнышке было особенно приятно. Она развесила одеяла на сетке-рабице и залюбовалась окружающими видами.

Дом стоял на высоком пригорке, желтые поля с островками березовых рощиц были видны на несколько километров. Здесь, в средней полосе, совсем другие пейзажи… В Петергофе тоже присутствовали поля и лесочки, но они даже в самый ясный солнечный день хранили на себе серебристую дымку морских туманов. А тут все было теплым, уютным, таким, что ли, плодородным…

«Просторы», подумала Диана книжным словом и перевела взгляд на неровную песчаную дорогу, вдоль которой стояли деревенские дома, то из почерневших толстых бревен, то из бруса, а то обшитые вагонкой.

Горбатая старуха в веселеньком халате и ватнике, проходя мимо, церемонно кивнула Диане, и она поздоровалась в ответ.


Жизнь в деревне текла монотонно, и дни казались очень длинными. Хлопот у Дианы было много: вымыть дом, проветрить хранившиеся в нем вещи – в общем, придать помещениям жилой вид. Приходилось проводить много времени на огороде соседки – той самой бабки в халате. Она разрешала брать овощи за то, что Диана помогала ей убирать урожай. Водопровода не было, и приходилось ходить за водой на колодец. Сначала было тяжело, а потом Диана научилась пользоваться коромыслом, и Розенберг долго смеялся, глядя, как она лихо с ним управляется. За хозяйственными делами проходило все время, читать или смотреть телевизор было некогда. Она опасалась, что, занятая лишь физическим трудом, станет постоянно размышлять о своей неудавшейся жизни, терзаться оттого, что так по-дурацки распорядилась своей юностью, но странно – за простой, но необходимой работой ее посещали такие же простые, необходимые и спокойные мысли.

Розенберг работал наравне с ней. Он, как настоящий тимуровец, заготовил соседке дров на зиму, вырубил разросшийся вокруг дома кустарник и вместе с деревенскими мужиками поменял нижние венцы в доме. Диане очень нравилось смотреть, как он, в брезентовых штанах и майке-тельняшке, деловито машет топором, а потом вытирает руки о штаны и перекуривает с мужиками, бурно жестикулируя. Приятно было знать, что у нее такой муж – ловкий, работящий и веселый.

Спали они вместе – не потому, что Розенберг воспылал к ней любовью, просто кровать в доме была всего одна. Диане это нравилось, и она с грустью думала о том, как в Петергофе они вновь разойдутся по комнатам. Однажды Розенберг возжелал заняться с ней любовью, но оказалось, что за день оба так устали физически, что им больно шевелиться. Взявшись за руки, они просто лежали рядом и смеялись над тем, что ничего не могут. Этот смех освежил и умиротворил обоих, и впервые они заснули, обнявшись.


– Выходи, – негромко сказал Розенберг.

Поеживаясь, Диана вышла из машины. В темноте было видно очень немного: черная вода озера со стрелами камышей да темные облака ив, растущих вдоль берега.

Муж взял ее за руку и повел к мосткам. Диана с опаской взошла на шаткие доски, наклонилась и опустила руку в черноту воды.

– Какая теплая! – удивилась она.

– А ты не верила, – засмеялся Розенберг и легонько ткнул ее в спину. – Раздевайся и ныряй. Дно тут безопасное.

Она осторожно, чтобы не потерять равновесия, сняла джинсы и свитер, шагнула к краю мостков, но муж удержал ее за руку:

– Все снимай, голышом гораздо приятнее. Снимай, не бойся, темень – хоть глаз коли. Даже я ничего не увижу, не говоря о посторонних.

Поколебавшись секунду, она сняла трусики и осторожно сползла в воду. Пару секунд ей было холодно, а потом сразу стало так хорошо! Она поплыла к середине озера неправильным, но сильным брассом. Руки и ноги двигались под водой, и за то, что Диана почти не тревожила поверхность, вода благодарно переливалась возле ее лица. Отплыв метров на пятьдесят, Диана повернулась на спину и сделала, как говорили в пионерском лагере, «звездочку».

Ах, какое небо раскинулось у нее над головой! Какие огромные яркие звезды светили ей в лицо, а Млечный Путь чертил в небе свою бесконечную дорогу…

Звезды отражались в спокойной глади озера, как в зеркале, словно создавая еще одну Вселенную, и постепенно Диана перестала чувствовать границу между воздухом и водой, а потом и границу между собственным телом и остальным миром. Казалось, сейчас ее душа парит в космосе, способная перелететь на любую планету, перепрыгнуть с одного созвездия на другое, как с кочки на кочку, свободная и совершенно одинокая…

Краем глаза она поймала движение на мостках, по ним пронеслась еле различимая во тьме тень, и тут же торжественное космическое безмолвие взорвалось мощным увесистым бульком – это Розенберг, разбежавшись, прыгнул в воду «бомбочкой», с прижатыми к груди коленями и локтями.

– Зайчик, ты где? – крикнул он, вынырнув, и поплыл на ее отклик.

Как дельфин в космических морях, он то подныривал, то выпрыгивал из воды почти по пояс, резко загребая под себя обеими руками. Приблизившись, Розенберг лег в дрейф возле Дианы и провел рукой по ее бедру. И душа Дианы, пребывавшая во мраке и пустоте Вселенной, от этого прикосновения сразу юркнула обратно в ее тело и почувствовала себя там тепло и спокойно. Они немножко пообнимались, а потом поплыли к берегу, держась рядом и касаясь друг друга плечами…

Вернувшись домой, Диана первым делом пошла развешивать мокрые полотенца. Розенберг увязался за ней с фонарем, чтобы она не споткнулась на тропинке к бане, где были натянуты бельевые веревки. Луч фонаря и близость мужа делали темную ночь совсем не страшной, и небо казалось теперь не тоскливой холодной и пустой Вселенной, а уютным черным покрывалом, наброшенным на землю, чтобы ее обитатели могли спокойно отдохнуть.

Потом они устроились на сундуке возле печки, Яша достал кринку с молоком от соседкиной коровы и пакет с пряниками. После купания Диане показалось, что она никогда в жизни не ела ничего вкуснее.

– Как хорошо, – блаженно выдохнул Розенберг. – Теплая печка и стакан парного молока – что еще надо для счастья? Будь моя воля, я бы никуда отсюда не уезжал…

– Правда? – Диана сонно привалилась к его боку.

– Правда! Но, как старший ребенок, я должен был уехать. Родителям было бы тяжело кормить меня, поэтому я отправился в город, в медучилище. Все думал: выучусь на доктора и вернусь. Построюсь, думал, рядом с родителями, в райцентр буду на работу ездить… А видишь, как сложилось… Сколько раз я говорил себе: Яша, бросай ты эту клинику к такой-то матери, возвращайся домой и живи как человек! Бабок ты уже нарубил, детей обеспечил, чего тебе еще? Жадность, что ли, не пускает?

– Ты же не для себя стараешься, – пробормотала Диана и зевнула.

– Ну да… Мне самому, кроме этого, – он широко повел рукой, – ничего не надо! А вот детям я обязан заработать столько денег, сколько смогу, и ни копейкой меньше! И тебе, зайчик, чтоб ты у меня осталась обеспеченной вдовой в случае чего.

– Ты лучше живи…

Они крепко обнялись, и Диана поняла, что тоже не хочет уезжать отсюда.

Если бы она только знала, что ждет их в Питере…


Вернувшись из университета, Диана увидела во дворе незнакомую серебристую иномарку. Значит, муж дома и принимает гостей. Она перебросила сумку на другое плечо и задумалась. Не желая афишировать свой статус, на занятия Диана одевалась очень демократично. Но понравится ли Розенбергу, если гости увидят его жену, одетую в простенькие джинсы? Нужно тихонько пробраться к себе, переодеться и тогда только выходить к гостям.

Как настоящий шпион, она бесшумно открыла дверь и проскользнула в холл. В гостевом отделении гардероба одиноко висела шикарная женская курточка из лайки. Интересненько! Он что, специально устроил меня в университет, чтобы во время моих лекций принимать у себя женщин?

Голоса доносились из гостиной, и она не утерпела: подкралась к двери, которая, на удачу, была закрыта неплотно, и осторожно заглянула.

Гостья Розенберга оказалась невероятно красивой дамой! Она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и курила, резко поднося сигарету ко рту и так же резко отнимая. Диане даже показалось, что она стряхивает пепел прямо на пол.

– Я же предупреждала, что ты горько пожалеешь, – презрительно сказала дама. – Теперь ты понял, что я тебя не просто так пугала?

Диана, собравшаяся было наверх, замерла за дверью.

– Да, Галя, я понял, – услышала она спокойный голос мужа. – Я понял, что могущество твое практически не знает пределов, что ты ненавидишь меня и используешь всякую возможность напакостить мне. Может быть, на этом остановимся? Ты можешь считать, что я перед тобой виноват, но профессор Колдунов не сделал тебе ничего плохого! Давай ты отомстишь мне как-нибудь иначе, а? Чтобы это его не коснулось. Ведь пятеро детей у человека, кто будет их кормить?

– А меня это не волнует! И вообще ты напрасно думаешь, что я тебе мщу. Я всего лишь выполняю свой долг. Гражданский и человеческий.

– О господи, Галя! Кому ты это говоришь? Оставь, пожалуйста!

– Пожалуйста, – неожиданно согласилась женщина. – Сев на нары, ты обязательно задумаешься о том, стоило ли так со мной обращаться. Именно этого я и хотела. Да, все это сделала я. Если бы я не отслеживала ситуацию в клинике, не узнала бы вовремя, что вы оперируете без лицензии, и не уговорила бы родственников подать в суд, ты бы вышел сухим из воды. А знаешь, что радует меня больше всего?

– Что в ближайшее время могут отменить мораторий на смертную казнь и меня расстреляют? – Розенберг засмеялся.

– Что ты, конечно, нет! Расстрел – это так глупо. Чик – и нет тебя, и все удовольствие насмарку! – Тон розенберговской гостьи стал откровенно издевательским.

– Галя, ты меня пугаешь! Неужели я так страшно тебя обидел?

– Нет, что ты! Это было так мило – морочить мне голову целый год, а потом жениться на какой-то идиотке-медсестре! Я, значит, была для тебя недостаточно хороша! – Она громко захохотала. – Зато теперь, дорогой мой, некоторое время тебе придется обходиться вообще без баб. В колонии у тебя будет время понять, что ты сам виноват в своей судьбе. Эта мысль тебя истерзает! Вот что меня радует.

– Ты так говоришь о моей судьбе, будто бы она уже свершилась. Ты забегаешь вперед. И знаешь, я послушал тебя сейчас и понял: если выбирать между тюрьмой и женитьбой на тебе, то я без колебаний выбираю тюрьму. Как же я раньше-то тебя не разглядел? Да еще устроил на работу в комитет! Без моей протекции ты никогда бы не попала на эту должность. На должность, которая позволяет тебе безнаказанно творить такие вещи… А если ты еще кому-нибудь мстить соберешься? Хотя… Если бы ты до сих пор сидела в своей поликлинике, ты бы, может, надумала дом мой поджечь или еще что.

– Ой, да ладно! Поверь, у меня и без тебя куча забот. Но глупо не воспользоваться моментом. Несколько телефонных звонков – и все в порядке! К тому же у меня есть союзник, он тебя еще больше моего ненавидит…

– Неужели такое возможно? – усмехнулся Розенберг.

Диана слушала очень внимательно. Розенбергу грозит тюрьма! Эта мысль поначалу ввергла ее в ступор, но теперь она надеялась услышать что-нибудь конкретное, что прояснит ситуацию. Но пока ни Розенберг, ни эта его Галя ничего такого не говорили. И с какого боку тут Колдунов, спрашивается?

– Да я тебя вовсе и не ненавижу. Презираю – это да… Пожалуй, я даже навещу тебя в колонии, полюбуюсь на твое ничтожество и, может, пожалею. Заодно и проверим, как поведет себя твоя чудо-жена. Станет ли она дожидаться тебя и таскаться на свидания? Ты сам-то как думаешь?

– Галя, моя жена тут ни при чем. При любом раскладе на тебе я бы не женился. Я этого никогда не обещал. В наших отношениях все было ясно с самого начала. И тебя все устраивало. По-моему, я не обманывал тебя, а вел себя честно.

– А теперь я веду себя честно. Я не нарушаю закон, наоборот! Выполняю свои служебные обязанности.

– Ну ладно! Поступай как знаешь, но об одном тебя прошу: не вмешивай в это дело Колдунова.

– Чего ради, спрашивается? Он сам виноват: связался с сомнительной частной клиникой, взялся за заведомо фатальную операцию.

– Слушай, а хочешь, я тебе денег дам? Ты же деньги любишь.

– Люблю. Я могла бы взять у тебя деньги… Но я же сказала, что веду себя честно. Так вот, я честно тебя предупреждаю, что мы со Стасовым заварили уже такую кашу, что теперь тебе ничто не поможет.

Стасов! Услышав эту фамилию, Диана чуть не выдала свое присутствие. Господи, он-то здесь при чем?

– А он-то здесь при чем? – озвучил ее мысли голос Розенберга.

– А нечего было его увольнять! Теперь и у него, и у его папашки на тебя здоровенный зуб! – вполне дружелюбно произнесла Галя. – Да и не только в них дело. Все врачи Питера давно мечтают увидеть тебя по уши в дерьме. И Колдунова твоего тоже. Он всем поперек горла стоит. Оперирует все что угодно, денег не берет, в три часа ночи мчится на работу, чтобы спасти жизнь бомжу. Пора этого хирургического Дон Кихота макнуть куда положено, а то сияние его нимба уже глаза режет. Знаешь, я и не думала, что мои начинания будут подхвачены с таким энтузиазмом. Мне даже слегка неловко. Я ведь вначале собиралась просто попугать тебя.

– Ничего, не расстраивайся, – с усмешкой успокоил ее Розенберг. – Я возьму хорошего адвоката. Ты о чем-то еще хочешь поговорить? – Диане послышалось, что он зевнул.

– Нет, дорогой мой, просто приехала… поглумиться.

Диана поняла, что пора скрыться наверху, если она не хочет, чтобы ее застали подслушивающей. Она бесшумно поднялась к себе и притаилась, жадно вслушиваясь в каждый звук, доносящийся с первого этажа…

Хлопнула входная дверь. Диана бросилась к окну и увидела, как Розенберг провожает гостью к машине.

Когда серебристая иномарка выехала из ворот, она сбежала вниз.

– Яша!

– Зайчик? Ты уже дома?

– Как видишь! Немедленно объясни мне, что происходит! Почему к тебе приезжают бабы и угрожают тюрьмой?

– Это не твое дело. – Он легонько потрепал ее по плечу и безмятежно занялся приготовлением кофе.

– Как это – не мое? Я имею право знать, из-за чего мне придется сушить тебе сухари!

– Да ничего тебе не придется… Все эти обвинения такие идиотские!.. А тебе разве мама не говорила, что подслушивать нехорошо?

– Говорила! Но как еще я узнаю о твоей жизни, ты же сам ничего мне не рассказываешь! Яша, я хочу все знать! – Она встала в дверном проеме и взялась руками за косяки. – Я просто не выпущу тебя отсюда, пока ты все мне не расскажешь!

– Ну если тебе это так необходимо…

Он не спеша разлил кофе по чашкам, достал из буфета вазочку с печеньем, отодвинул для Дианы стул.

– Присаживайся, зайчик. Помнишь, весной у Колдунова была бабулька с ужасной опухолью шеи?

– Да, помню. Вы еще не могли решить, где будете ее оперировать.

– Именно. В результате я взял ее к себе в клинику, родственников вызвал, рассказал им все как есть. Они были против операции. Денег на лекарства не дали. Я вообще так из разговора понял, что они с нетерпением ждали, когда бабка помрет и можно будет унаследовать ее квартиру. Но шанс выжить у нее все-таки был… В общем, кое-как они на операцию согласились. Мы ее прооперировали, но она, как говорил один мой коллега, с нами не согласилась и умерла. Ну, а Галя… ты сама слышала… решила воспользоваться ситуацией, чтобы отомстить мне за то, что мы расстались. У моей клиники действительно нет лицензии на онкологические операции. У меня и морга-то нет, – фыркнул Розенберг. – Когда мы с Яном оказались с телом старушки на руках, то даже растерялись вначале. Потом вызвали «Скорую» и перевезли бабушку в морг. Там вскрытие сделали, диагноз злокачественной опухоли подтвердили. Но в мозгах родственников зародилась идея, что без операции старушка прожила бы еще долгую и счастливую жизнь. А там на самом деле такое было… Она уже задыхалась, ну максимум пару недель в муках бы протянула… Это действительно была операция по жизненным показаниям, понимаешь?

Диана кивнула и погладила мужа по руке.

– И если бы не эта… Если бы не Галя… Да, поступила больная на пластику, да, умерла… Такое бывает. У меня, правда, ни разу не было. – Розенберг сплюнул через плечо и суеверно постучал по столу.

– Но откуда эта твоя Галя узнала, что больная поступила не на пластику, а на онкологию? – спросила Диана. – Ведь по документам все нормально было.

– Она вместе с этим придурком Стасовым, которого я уволил, отслеживала все происходящее в клинике. Воистину: ярость сатаны ничто по сравнению с яростью отвергнутой женщины… А у Стасова, может быть, в клинике осведомители остались! Хотя вряд ли… Но какого черта я, дурак, его тоже в комитет устроил? – В сердцах Розенберг ударил ладонью по столу и стал раскуривать трубку.

Диана промолчала. Роль Стасова в этой истории ей предстояло осмыслить в одиночестве, без мужа.

– И что же было дальше? – спросила она.

– Дальше, как я понимаю, события развивались так. Галя узнала, что в результате пластической операции в моей клинике умерла пациентка, и начала копать. А потом вызвала родственников и дала им понять, что они могут подать на клинику в суд, выиграть его и срубить с клиники денег.

– Так может быть, тебе дать им денег без всякого суда? Попросту откупиться от них?

– Нет, зайчик. Если я сейчас предложу им деньги, то тем самым признаю свою вину в бабкиной смерти. Но я не виноват в ней. И Колдунов не виноват. Повторяю: это была операция по жизненным показаниям! – Последние слова Розенберг выкрикнул, заставив Диану вздрогнуть.

Она поднялась со стула, подошла к мужу и обняла его.

– Я знаю, что ты прав, – прошептала она ему в ухо. – Но что будет теперь? Неужели тебя посадят в тюрьму?

– Не знаю. – Розенберг погладил Дианину руку на своем плече. – Я буду защищаться. Но если это уже решено где-то наверху… Тогда очень даже вероятно, что ни на что повлиять не удастся. И тогда главная моя забота – чтобы это Колдунова не коснулось. Буду настаивать, что он не знал, что нет лицензии.

Диана покачала головой:

– Кто в это поверит?

– Зайчик, а ты у меня умница! – вдруг воскликнул Розенберг и приобнял ее. – Знаешь, почему я не хотел рассказывать тебе эту историю с бабулькой?

– Ты мне вообще ничего не рассказываешь, – мрачно сказала Диана.

– Да нет же! – Он неожиданно расхохотался.

«Нашел время веселиться! – зло подумала она. – А что будет со мной, когда тебя посадят?»

– Потому что ты меня тогда предупредила: «Чем меньше родственники ухаживают за живым, тем с большим пылом строчат жалобы, когда он умер». Ты оказалась абсолютно права, и соответственно я ожидал от тебя услышать что-нибудь типа: «Я тебя предупреждала!»

– Теперь дело не в том, кто что говорил, а в том, как сделать, чтоб тебя не посадили! – Диана вскочила и принялась ходить по комнате. – Но это же бред! Не могут же тебя на самом деле посадить в тюрьму! Ты же бабульке добра хотел!

– Не хочешь себе зла, не делай другим добра. Это задолго до нас сказано. Ну да ладно, сюжет ты теперь знаешь, а мусолить все это смысла нет никакого. Пойдем спать.

Глава 13

На следующее утро Розенберг как ни в чем не бывало уехал на работу.

Диана решила, что в университет не поедет. До занятий ли тут?

Она сидела над чашкой кофе и размышляла о нависшей над мужем угрозе. Неужели она будет и дальше вот так сидеть и ждать, пока Розенберга посадят в тюрьму? Надо действовать!

Да, муж ее не любит, но он все равно ее муж!.. И она должна что-нибудь придумать. Но что может она, если даже сам Розенберг, со всеми своими деньгами и связями, не уверен, что сумеет погасить разразившийся скандал?

Найти эту его Галю и валяться у нее в ногах? Глупо, это только вдохновит ее на новые подвиги.

Стасов? Тут, пожалуй, стоило подумать… Да, он мстит Розенбергу, но, слава богу, не из-за несчастной любви. Может быть, он удовлетворится видом унижающейся перед ним жены бывшего босса?

Из подслушанного разговора Диана поняла, что и влиятельный Володин отец обижен на Розенберга за увольнение сына. А с ним как быть?

Все равно с чего-то надо начинать.

Диана приняла душ, оделась не слишком шикарно, но соблазнительно и села в машину. От Тани Миллер она случайно узнала, что Володя с женой живет в квартире своих родителей.

Минут через сорок она въезжала в знакомый двор.

О, сколько часов было просижено здесь в ожидании кумира! Сколько раз сердце замирало, когда вот в этой арке возникала знакомая фигура! Даже сейчас Диана почувствовала сладкое томление. Но это была тоска не по Володе Стасову, а по собственной ушедшей юности…

Припарковав машину, она пошла к ларьку, который непостижимым образом уцелел с ее школьных времен, и, как в былые годы, купила сигареты. И зажигалку. В школе иметь зажигалку считалось шиком.

Устроившись на скамейке так, чтобы видеть нужный подъезд, она закурила. От глубокой затяжки и во рту, и на душе стало горько.

Как бездарно она растратила свою юность! Гонялась за химерами, а настоящее счастье, может быть, ждало ее где-то рядом… И все же это было прекрасное время…

Юность – плавание с волшебного острова детства на большую землю зрелости. И какое же это трудное плавание! Ведь у тебя нет карты, и ты не знаешь ни курса, ни пункта назначения… Блуждающие огни кажутся тебе надежными маяками, а маяки, наоборот, дьявольскими знаками. Куда ты причалишь, на солнечную равнину любви и счастья, на хлопковые плантации трудоголизма или попадешь в пустыню отчаяния и одиночества? Что зависит от тебя, а что – от попутного ветра?

Увлекшись поэтическими аллегориями, она чуть не пропустила Володю. Он подъехал на девяносто девятой модели «Жигулей»… Да, не слишком шикарно! Но дверцу Стасов закрыл с таким шиком, словно это был «Мерседес».

Диана вскочила со скамейки и подбежала к нему, прежде чем он успел открыть тяжелую дверь подъезда.

– Мне нужно поговорить с вами! – выпалила она.

Володя обернулся и смерил ее удивленно-презрительным взглядом. Но теперь Диане было наплевать, как он на нее смотрит. Как она могла столько лет любить этого надутого болвана?

– Пойдемте сядем где-нибудь. – Она взяла его за локоть, надеясь, что он по крайней мере не станет вырываться. – Можно ко мне в машину, можно посидеть на скамейке. Или в кафе?

– Да что вам нужно?

– Разве вы меня не узнаете? Я жена Якова Михайловича Розенберга! – сказала она и отпустила стасовский локоть.

– Мне не о чем с вами говорить.

– Но…

– Не понимаю, чего вы от меня хотите. Ваш муж меня уволил, и больше я не желаю иметь к нему никакого отношения.

– Зачем же вы тогда поддерживаете обвинения против него?

– Обвинения, милая моя, поддерживает суд, – сквозь зубы процедил Стасов.

– Послушайте…

– Я не хочу ничего слушать. Ваш муж нарушил закон, а наказание ему определит суд.

– Володя! – тихо сказала она и опустила глаза. – Я прошу тебя помочь!

– Что? – Он посмотрел на нее с изумлением. – По-моему, мы не переходили на «ты».

– Неужели ты меня не помнишь? – спросила она с отчаянием в голосе. Правда, отчаяние было не вполне натуральным, на самом деле она не чувствовала ничего, кроме страстного желания заставить Стасова помочь. – Я Диана…

– Диана? – Во взгляде Стасова промелькнула тень интереса.

– Диана из медучилища. Мы с тобой встречались, когда ты учился на втором курсе. Разве я так сильно изменилась?

– Да нет… – сказал он без энтузиазма.

Больше всего на свете Диане хотелось сейчас последними словами обозвать предмет своей юношеской любви, сесть в машину и уехать! Но вместо этого она снова вцепилась в его локоть и жарко зашептала:

– Володя, я так любила тебя! Когда ты меня бросил, я думала, что умру. Я десять лет не могла смотреть на других мужчин! Я и сейчас еще люблю тебя и, наверное, не смогу полюбить никого другого!

«Будем надеяться, что он не читает женских романов и не сообразит, откуда я взяла всю эту белиберду!»

Диана поддала в голосе истерики:

– Все эти годы меня в жизни поддерживало сознание, что ты есть на свете и, может быть, когда-нибудь ко мне вернешься!

На минуту ей стало мучительно стыдно, ведь долгое время так оно и было на самом деле. Но момент для самоистязаний был не самый удачный, поэтому она продолжала:

– Володя, ты подарил мне такое счастье!

«Пусть поймет, что посадка Розенберга не в его интересах. Если муж окажется за решеткой, я могу преследовать его, приезжать каждый день, устраивать истерики, требовать любви. Вряд ли это понравится нашей жене. Чья там она у нас дочка?»

– Ты поломал мне жизнь, и понадобилось много лет, чтобы я пришла в себя. Умоляю, не делай этого снова! Помоги!

Стасов выдернул локоть из ее цепких рук.

– Я ничего тебе не ломал, – сказал он презрительно. – Я просто дал тебе то, что ты хотела. И оставь, пожалуйста, меня в покое.

Дверь обидно захлопнулась перед Дианиным носом.

Покачав головой, Диана побрела к машине. Что ей еще оставалось?

Да уж, думала она, девушки, вступающие в жизнь, должны сами соблюдать свои интересы. Молодой человек, который бережет свою девушку, – это миф вроде лох-несского чудовища: как будто бы и существует, но никто никогда его не видел!

А она-то сама какая дура! Зачем она мечтала отомстить Стасову, грезила, как будет обдавать его презрением?! Вот и домечталась до того, что теперь он мстит ей. Как там говорится в пословице – не рой другому яму? Не плюй в колодец? Как аукнется?

Но все это лирика…

Чем еще она может помочь Яше?

Прямо из стасовского двора Диана поехала к родителям и рассказала им, что происходит в ее семье. Но что могли завуч и фельдшер? Только посочувствовать…

Вечером она поехала к Колдуновым.

Диана думала, что призрак тюремной камеры и жизни с пятью детьми без единственного кормильца посеет в семье уныние и страх. Стоя перед дверью, она даже скроила подобающую случаю скорбную физиономию.

Но открывший ей Колдунов улыбался и ни капельки не выглядел подавленным.

– Привет, – сказал он весело, – ужинать будешь? Катя пельмешек навертела.

– Я хотела поговорить с вами. Я только вчера узнала, что Розенберг уже практически сидит в тюрьме. Что же нам делать?

Колдунов добродушно засмеялся:

– Не знаю, дорогая. У меня богатый жизненный опыт, но до сих пор правосудие как-то меня не настигало. Хоть и было за что. За мою четвертьвековую трудовую деятельность по крайней мере три пациента умерли исключительно по моей вине. Так что я не особо сержусь на судьбу.

Они прошли на кухню, где суетилась Катя в переднике и с шумовкой в руке.

– Садитесь за стол, – пригласила она, не отводя взгляда от бурлящей в кастрюле воды. – Еще полчаса старшие будут развлекать мелких, и мы поедим спокойно. Ян, достань нам вина.

– А вам уже можно? – спросила Диана.

– Чуть-чуть можно, я уже только три раза в день кормлю.

Чтобы не обижать хозяйку, Диана положила себе пельменей, но при этом так нервничала, что есть не могла. Зато вино выпила залпом, как лекарство.

– Ого, – уважительно произнес Колдунов и снова наполнил ее бокал.

– Кто будет кормить детей, если Ян Александрович попадет в тюрьму? – выпалила враз опьяневшая Диана.

– Знаешь, я так мало зарабатываю, что они уже натренировались жить в нищете, – грустно сказал Колдунов.

– Пока тебя осудят, Свете уже годик исполнится, я смогу частные уроки давать. – Катя улыбнулась и поцеловала мужа в макушку. – Если совсем плохо будет, сдадим две комнаты. Проживем, ты за нас не беспокойся. Быстренько отсидишь и вернешься. А если ты боишься, что у тебя право на врачебную практику отнимут…

– Да в гробу я ее видал! Даже если пойду собирать пивные бутылки, все равно заработаю больше, чем сейчас.

– Розенберг сказал, вам нужно встретиться с его адвокатом. Адвокат объяснит, что говорить следователю и на суде.

– Я буду правду говорить.

– Ян Александрович! Ваша правда вам только навредит. А если говорить то, что посоветует Яшин адвокат, какие-то шансы остаются. Вы должны о детях думать.

Супруги Колдуновы переглянулись и рассмеялись.

– Он о них думает, – сказала Катя.

– Да, думаю. Пусть они знают, что их папаша честный человек. Барон Мюнхгаузен славен не тем, летал он на Луну или не летал, а тем, что не врет.

– Да уж, Ян не станет унижаться и юлить перед всякими там! – горячо сказала Катя и, забыв, что является кормящей матерью, залихватски выпила вино. – Получается, что он втравил Розенберга в авантюру, а как запахло жареным, прикрылся детьми и отошел в сторонку. Не будет он так делать, он же русский офицер!

Диана, не ожидавшая такого пафоса, хмыкнула.

– Если вспоминать Мюнхгаузена, так вы прямо как его жена. «Они подложили тебе сырой порох, они хотят помешать тебе, Карл!» – пробормотала она.

Колдунов торжественно встал и обнял свою Катю.

– Найдется ли в целом мире еще одна такая женщина, как моя жена?

Катя привычно прислонилась щекой к его ладони.

– Я узнавала, Диана, больше года по таким статьям обычно не дают. Он от нас хоть в колонии отдохнет.


Потянулись судебные разбирательства. Обвинение строилось на том, что Колдунов и Розенберг, зная о неоперабельности больной, пошли на заведомо смертельную операцию, не приняв во внимание заключения других специалистов.

Из суда сведения просочились в прессу и стали чуть ли не сенсацией.

О «врачах-убийцах» не писал только ленивый, имена профессора Колдунова и доктора Розенберга прозвучали даже в нескольких программах местного телевидения.

Ведущий одной из них, носитель имиджа независимого и принципиального правдоруба, горячо возмущался докторами, готовыми на все ради наживы. «Или у пластического хирурга перевелись клиенты, и теперь ему приходится предлагать свои сомнительные услуги онкологическим больным?» – иронизировал он, и Диана, смотревшая передачу, плакала от обиды и бессилия. При этом никто из журналистов не удосужился обратиться к самим докторам, чтобы выяснить, что на самом деле руководило ими, когда они брались за операцию.

Розенберг телепередачами не интересовался, но по нескольку часов в день проводил у своего адвоката.

А в один прекрасный день он объявил Диане, что хочет переоформить клинику и дом в Петергофе на ее имя. От такой новости она утратила дар речи.

– Весьма недальновидная финансовая операция, – хмыкнула Диана, немного придя в себя. – А вдруг я возьму и разведусь с тобой? И с чем ты тогда останешься?

Розенберг внимательно посмотрел на нее, обнял и посадил себе на колени.

– Ты никогда так не сделаешь, – сказал он серьезно. – Ты меня не бросишь, я знаю.

До крайности удивленная происходящим, Диана склонила голову ему на плечо, погладила по коротко стриженному затылку.

– Но почему ты так во мне уверен?

– Во-первых, я чувствую, что ты не предашь. Во-вторых, лучше остаться нищим и бездомным, чем жить, не доверяя собственной жене.

«Жене! – подумала она. – А сам спит отдельно, ничего не рассказывает, по-прежнему молится на свою Ольгу Алексеевну. Да он по-настоящему никогда и не считал меня своей женой… Просто раньше он не думал, что в его жизни будут происходить такие вещи. Он не мог представить, что нам вместе придется переносить такие потрясения…»

Он погладил Дианины плечи, и Диана осмелела: обняла мужа за шею, поцеловала куда-то за ухо… Не разжимая объятий, они быстро поднялись в ее комнату. Розенберг резко сдернул с постели покрывало, и они легли, наскоро скинув одежду.

Это случилось внезапно, ничего необычного он не делал, не ласкал ее как-то особенно нежно и изощренно… И Диана, одарив мужа положенной порцией нежностей, уже предалась размышлениям о том, как она будет жить, если Розенберга и правда посадят… Но вдруг ей стало так хорошо! Тепло, радостно… Она задохнулась от восторга и, кажется, на секунду потеряла сознание.

Придя в себя, она спрятала лицо в подушку. Но Розенберг забрал подушку и прижался к Диане всем разгоряченным телом.

– Я так рад, что у тебя наконец получилось…

Она тихо засмеялась.

– Злые люди собираются лишить меня плотских радостей на более или менее длительный срок. Поэтому я останусь сегодня у тебя, да?

– Ну конечно!

Он быстро уснул, убаюканный ее нежным теплом, а Диана до утра пролежала без сна, прижимая мужа к себе.

Да, у Розенберга самый лучший адвокат, какого можно получить за деньги. Но медицинская элита – закрытая каста, завистников и мстительных людей в ней хватает. К Розенбергу ездят на операцию не только со всех концов страны, но и из-за границы, и это раздражает многих. Наверное, не один из завистников проводил часы в сладостных мечтах о том, что когда-нибудь Розенберг нарвется. И получит по заслугам! А теперь, когда на высшем уровне дали команду, только ленивый не примкнул к травле. Ведь это так приятно – травить чересчур удачливого коллегу и чувствовать себя при этом бескомпромиссным борцом за справедливость!

«Бедный мой! – думала она. – Как же мне спасти тебя от тюрьмы? Но ничего, я обязательно что-нибудь придумаю».


На следующее утро Розенберг подвез ее до университета, но Диана сбежала после первой пары, даже не попросив старосту группы отметить ее присутствие. Она решила поговорить с начмедом клиники, где оперировал Колдунов и где она впервые увидела своего будущего мужа. Надежды на успех, то есть на заступничество в суде, было мало. Диана даже не была уверена, что Всадник помнит, как ее зовут. Чтобы подольститься, она заехала в зоомагазин и купила там самую дорогую аквариумную рыбку.

От рыбки Илья Алексеевич пришел в неописуемый восторг! Он ахал, заглядывал в баночку сверху, потом снизу, через дно, рассматривал рыбку на фоне окна и причмокивал так плотоядно, словно в банке плавала миниатюрная копия победительницы конкурса «Мисс Вселенная 2007».

– Ее срочно нужно выпустить в аквариум, – сказал он наконец. – Я назову ее в твою честь, ты не против?

– Как хотите! – прокричала Диана в спину начмеду, ибо он уже несся в реанимацию. – Илья Алексеевич, – она обогнала его на лестничном марше и преградила дорогу, – мне нужно с вами серьезно поговорить.

– Говори. Хочешь снова устроиться на работу?

– Нет, я насчет этой ужасной истории…

– А! Понял. Колдунов – мой сотрудник, и я борюсь за него… – Всадник бережно передал Диане банку с рыбкой, отошел к подоконнику и закурил. – Хотя, согласись, в обществе, где процветают мошенники, взяточники и олигархи, обобравшие свой народ, вполне логично привлекать к уголовной ответственности людей, искренне желающих помочь ближнему. Я обзвонил всех, кого мог, но, если честно, порадовать тебя нечем. – Он рассеянно стряхнул пепел прямо на подоконник. – Это ужасное чувство, когда не можешь защитить хорошего человека. А ведь Колдунов мне когда-то жизнь спас… Да, представь себе, – кивнул он, заметив ее удивленный взгляд. – Я об этом никому не рассказывал… В чеченскую кампанию у меня ранение сердца было, в госпиталь уже мертвым привезли. Ян прямо в коридоре мне торакотомию сделал, когда другие врачи собирались уже свидетельство о смерти выписывать. Он грудную клетку вскрыл и сердце мое рукой качал, пока меня в операционную везли. Если бы не он, я бы уже десять лет в земле гнил. Так что сама понимаешь, девочка… Сделаю все, что смогу, а заодно и Розенберга твоего отмазать попробую. Если только выходы на Дорохова найду.

– На кого? – Диана чуть не выронила банку.

– На Дорохова. Сейчас вся надежда на его экспертное заключение. Он незыблемый авторитет в пластической хирургии. Конечно, оперировать так, как твой муж, он даже не мечтает, но многочисленные научные статьи, монографии… В общем, имя у него есть.

– И он собирается писать отрицательное заключение?

– Он ничего не собирается. По суду назначены какие-то сомнительные ребята, которые с удовольствием спляшут на костях Колдунова и твоего Розенберга, но если Дорохов пожелает выступить на стороне защиты, его аргументы будут более весомыми. Ну, это все равно как если бы со своим мнением выступил Пирогов или Склифосовский. Другое дело, что пока у него нет причин ввязываться. Добровольно вступать в отношения с нашей системой правосудия – на это ни один человек в здравом уме не пойдет. Вот я и ищу к нему подходы. Пока, правда, безрезультатно.

– А как его можно найти? – быстро спросила Диана. – Ну, я имею в виду где он работает?..


В Петергофе она приняла душ, спустилась в кухню в одном полотенце и заварила кофе. Диана знала, что у Розенберга не так давно состоялся неприятный телефонный разговор с Дороховым. В подробности муж ее не посвятил, но она предполагала, что Дорохов хотел общаться с Милой, а Розенбергу это, понятно, не понравилось. Но даже если бы не было этого последнего конфликта, разве мог старик Дорохов испытывать теплые чувства к мужчине, который увел у него любовницу? Вряд ли… Пусть даже, выйдя замуж за Розенберга, Ольга продолжала отношения с Дороховым. Не исключено также, что старый профессор действительно любил ее… По мнению Дианы, страшненькая Ольга мало подходила для банального флирта.

Диана поднялась в кабинет мужа и взяла в руки фотографию в старомодной рамочке. Да уж! При такой внешности – и вот тебе, пожалуйста: муж, любовник и трое детей! Но сейчас не время ревновать. Нужно ехать и падать Дорохову в ноги.

Она выбрала терракотовый деловой костюм и туфли на шпильках. Надела тончайшие чулки цвета маренго, лучшую пару немецкого белья, подушилась «Аллюром» и соорудила сложную прическу. Словом, собиралась так, будто хотела соблазнить старого профессора.

Проникнуть в клинику Дорохова оказалось проще, чем она думала. Диана настроилась воевать с охранниками, даже разменяла на всякий случай пятьсот рублей, но, услышав безапелляционное «Мне нужно видеть профессора Дорохова», ее не только впустили, но даже показали, где находится кабинет. Тут же все объяснилось: профессор вел прием. Очередь к светилу была бесконечной, и, прежде чем попасть в кабинет, Диана успела дочитать предусмотрительно захваченный из дома детектив.

Первой ее мыслью при виде Дорохова было: как же он похож на Милу! Будто бы перед ней сидела дочь Розенберга, смеха ради загримировавшаяся, напялившая на себя очки в тяжелой оправе и седой парик.

В молодости Дорохов наверняка был красавцем… Потому и польстился на Ольгу Алексеевну. Такие никогда не выбирают себе красавиц. Лада Николаевна рассказывала, что, когда она работала в роддоме и там появлялся интересный, видный мужчина, она безошибочно определяла его жену, исходя из принципа: чем ярче мужик, тем незаметнее жена. И наоборот, за самыми красивыми женщинами являлись обычно такие квазимоды…

– Слушаю вас, – любезно произнес Дорохов. – Неужели столь очаровательная женщина желает что-то изменить в своей внешности?

– Нет, я по другому вопросу. – Диана села на предложенный стул.

Кабинет был выдержан в хайтековском стиле – легкая мебель с серебристыми гранями, жалюзи, на светлых обоях – дипломы в стальных рамках. Никаких старинных дубовых столов, бронзовых бюстов и шкафов с пыльными фолиантами. Напротив, обстановка сообщала о современном настрое хозяина кабинета.

– Я вас слушаю, – нетерпеливо повторил профессор.

– У меня к вам приватный разговор, – начала Диана и замолчала, не представляя, как перейти к делу.

– Вы меня заинтриговали, голубушка. Давно уже со мной не вели приватных бесед столь юные особы. – Наверное, подсознательно среагировав на слово «приватный», Дорохов стал изъясняться подчеркнуто интеллигентным стилем.

– Меня зовут Диана, я жена Якова Михайловича Розенберга, – представилась она. – Он ведь знаком вам, правда?

– Да… – Диане показалось, что Дорохов слегка растерялся. – Может быть, кофе? – предложил он после небольшой паузы.

– Нет, спасибо.

– Коньяку?

Она подумала, что разговор будет непростым и коньяк не помешает.

– Пожалуй.

Дорохов поднялся и подошел к узкому подвесному пеналу, обрамленному изящными стальными уголками. Некоторое время он осматривал его содержимое, потом достал начатую бутылку «Хенесси» и два пузатых бокала.

– Так что же вы от меня хотите? – спросил он, плеснув коньяк на донышки бокалов. – Вас, наверное, прислал муж?

– Нет, напротив… Я прошу вас не сообщать ему о моем визите. Видите ли, дело в том… – Она взяла бокал, и коньяк в нем вспыхнул глубоким янтарным светом. – Так вышло, что я многое узнала… Скажем так, я узнала гораздо больше, чем нужно для спокойной жизни.

– Вы имеете в виду Милу? – мрачно спросил профессор.

– Да…

– Я от Милы не отказываюсь, – перебил ее Дорохов. – Я любил ее мать. И Милу люблю. Но моя жена не должна была страдать из-за этого.

– Меня это не касается, – мягко остановила его Диана.

– А если не касается, для чего же вы пришли? Разве не для того, чтобы я не претендовал на общение со своей дочерью?

– Нет, профессор, совсем не за этим.

Пора было переходить к изложению цели визита, но она не могла придумать, как к этому подступиться. Она не знала, посвящен ли Дорохов в тайну рождения младших девочек, ведь возможно, он даже не знает о своем отцовстве. А вдруг Розенберг ошибся, и отец девочек не Дорохов?

– Вы хотите общаться только с Милой? – осторожно спросила она.

– Не понял?

Что-то дрогнуло в его лице, и Диана подумала, что он все прекрасно понял.

– Вы, наверное, ни разу не видели младших девочек, – тихо сказала она. – Они очень похожи на вас. После защиты Чеснокова, на которой вы присутствовали, мой муж обо всем догадался.

Дорохов тяжело вздохнул и полез в карман за сигаретами. Он невыносимо долго искал пачку, потом доставал оттуда сигарету, потом чиркал спичкой…

Диана молчала.

– Бедный парень, – сказал он через несколько минут. – Вам ни к чему подробности, но могу сказать, что в этой сложной ситуации Яков был единственным из нас, кто вел себя безупречно. Он очень любил ее, это было видно невооруженным глазом. И это я сказал Ольге, что он будет для нее прекрасным мужем. Ольга сомневалась, ведь она была намного старше… Можно сказать, я ее уговорил. И не ошибся… Я искренне желал им обоим счастья. Сам я на ней жениться не мог, поскольку любил жену и не хотел причинять ей страдания.

– Но после того как Ольга вышла замуж, ваша связь с ней не прекратилась, не так ли? – прокурорским тоном спросила Диана. – Несмотря на то что вы любили свою жену?

– Я и Ольгу любил. – Дорохов покачал головой. – Так бывает, представьте… Все сложилось, как сложилось…

– А дети?

– Что дети? Я не хотел видеться с Милой, потому что боялся привязаться к ней.

– А младшие девочки? Вы знали, что вы – их отец?

– Знал… И когда Ольга погибла, я очень мучился, все думал: не открыться ли Розенбергу? Но потом решил, что это не нужно. Ну кому от этого станет лучше? Яков был для них хорошим отцом. А я? Я был для них никем. И с чего бы я полез в семью? И как бы предъявил девочек своей жене? В общем, я решил: пусть все остается как есть.

Они помолчали, а потом Диана спросила:

– Вы помогали Ольге с организацией клиники?

– Вам и об этом известно? – удивился Дорохов. – Да, помогал, тогда у меня были для этого неплохие возможности. А когда дело наладилось, я просто отошел в сторону. И от клиники, и от девочек…

– А что изменилось теперь? – спросила Диана. – Ведь недавно вы звонили Миле.

– Да, звонил. Я узнал, что она собирается уехать в Магадан, а это так далеко… До этого я мог тешить себя мыслью, что в этом городе у меня есть дочь.

Диана вдруг почувствовала ужасное одиночество, исходившее от этого пожилого человека, и поэтому не удивилась продолжению его рассказа.

– Жена умерла, – сказал Дорохов в подтверждение ее мыслей, – сын уехал в Германию, у него своя жизнь, мы редко созваниваемся… Я одинок, нездоров и никому не нужен. – Он усмехнулся и опять полез в карман за сигаретами, хотя пачка лежала перед ним на столе. – Все очень банально, как видите.

Дорохов помолчал, а потом посмотрел на часы: время приема уже закончилось. Диана специально зашла в кабинет последней, чтобы никто не прервал разговора.

– Но я так и не понял, что привело вас ко мне.

– Моему мужу нужна ваша помощь, – тихо сказала Диана.

– Помощь? Что вы имеете в виду? И почему тогда он не приехал ко мне сам? Ах да, понимаю… – спохватился Дорохов. – Так я слушаю вас.

Стараясь не упустить ничего важного, Диана рассказала про неудачную операцию и последовавшие за ней судебные разбирательства. Пока она говорила, Дорохов смотрел на нее очень внимательно…

– Если все так, как вы рассказали, я помогу Якову.

– Вы думаете, я говорю неправду?

– Нет, я верю вам, просто в таких делах могут быть нюансы, о которых вы не знаете…

– Какие нюансы? – Диана вскочила со стула. – Мой муж с Колдуновым хотели помочь старушке, от которой отказались другие врачи! А теперь они сядут за это в тюрьму, потому что нашлись люди, которые давно мечтали им напакостить!

– Вы правы, – примирительно заметил Дорохов. – У каждого успешного врача всегда находится множество недоброжелателей, они только и ждут, когда он ошибется. А в медицине от ошибок никто не застрахован… Иногда наши ошибки исправляет природа, ну а как же иначе, мы ведь тоже исправляем ее ошибки. Но бывает такое роковое стечение обстоятельств, когда природа не справляется… Знаете, Диана, я прожил в медицине долгую жизнь и понял одну важную вещь: как только врач начинает порицать коллегу за промах, обвинять его и унижать, так он сам моментально совершает такой же промах. Поэтому никому еще не удалось сделать себе имя на чужих ошибках. Это я насчет тех специалистов, – он иронически выделил последнее слово, – которые собираются писать отрицательное экспертное заключение… Так что не волнуйтесь, я сделаю все, что в моих силах.

– Спасибо, профессор, – пробормотала она. – И умоляю, пусть Розенберг никогда не узнает, что я была у вас.

– Ваш визит он расценил бы как обращение за помощью в стан врага? – хмыкнул Дорохов. – Обещаю, он ничего не узнает. Хорошо, что вы так преданы ему… Хотя, наверное, вам с ним нелегко. Он любит любить сам и поэтому не слишком ценит, когда любят его. Он не понимает, как это важно.

Дорохов опять посмотрел на часы и встал, давая понять, что аудиенция окончена. Диана еще раз поблагодарила его и вышла.


Она не была вполне уверена в успешности своего визита, ведь, несмотря на общую благожелательность, Дорохов говорил о каких-то нюансах. Этих самых нюансов теперь Диана боялась больше всего. Розенберг возил ее к адвокату и нотариусу, решал вопросы с переоформлением собственности, но она почти не заметила этого. Она ждала…

Ждать пришлось недолго.

Через неделю суд закрыл дело Колдунова – Розенберга за отсутствием состава преступления. В экспертном заключении Дорохов написал, что злосчастная операция выполнялась по жизненным показаниям, в экстренном порядке и что в условиях начинающегося кровотечения это была единственная возможность попытаться спасти жизнь больной. Собственно, так все и обстояло на самом деле…

Пресса немного повозмущалась, но быстро утихла. Однако в работе клиники Розенберга наступил спад – антиреклама все-таки подействовала.

И тогда Розенберг, к изумлению Дианы, взял да и перестал ездить на работу!

Через два дня она, выбрав момент, подступила к нему с осторожными расспросами.

– Мне надоела пластическая хирургия! – объявил он и зевнул. – И пациентки надоели, я на них больше смотреть не могу.

– Как такое может быть? – изумилась Диана. – Что ты говоришь, Яша? Неужели тебя совсем не волнует, что там без тебя происходит?

– Не волнует, – подтвердил он. – Это тебя теперь должно волновать. Разве ты забыла, что формально клиника принадлежит тебе? И ты у нас теперь… как это называется?.. Единоличный исполнительный орган, вот.

– Какой орган? – глупо переспросила Диана.

– Единоличный исполнительный. – Розенберг засмеялся.

Диана тоже засмеялась, хотя в ее груди появился холодок какого-то неприятного предчувствия.

– А знаешь, в ученом мире есть такая должность: «разово вводимый член»! – продолжал веселиться ее муж.

– Что-что?

– Если диссертант защищается по какой-нибудь узкой специальности, в ученый совет для кворума приглашают профессора этой специальности. Он и называется: разово вводимый член. А если говорить серьезно… Я хочу, чтобы ты потихоньку стала вникать в дела клиники.

– Но я же ничего в этом не понимаю!

– Со временем поймешь. Я же не прошу тебя освоить пластическую хирургию.

– А операции, Яша? Кто будет делать операции?

– У меня есть толковые ассистенты, некоторые уже сейчас готовы работать самостоятельно. Цены, конечно, пока придется опустить. Можно делать подтяжки и прочую рутину за полцены по сравнению со среднегородскими расценками. Даже шестьдесят процентов скидку сделай. Это привлечет целый пласт дурочек, которых раньше удерживало от пластики только отсутствие денег. Действуй, зайчик. Входи в семейный бизнес. Доходы будешь делить с моими детьми, схему тебе бухгалтер расскажет.

– Но я же в университете учусь!

– Ну и что? Первую половину дня учись себе на здоровье, а после обеда отправляйся в клинику. Так многие делают.

– А ты сам что будешь делать?

– Пока поеду к младшим, возле них поживу, потом еще куда-нибудь…

– А я?

– А ты рули здесь. Ты же понимаешь, что наш брак был ошибкой. Просто ты устала от бедности, а я – от одиночества. Но жить с тобой без любви – значит оскорблять тебя. Я слишком уважаю тебя, чтобы держать в роли… комнатной собачки.

Диана заплакала.

Она хотела каждое утро просыпаться рядом с ним, готовить ему и стирать носки. Хотела встречать его с работы и ехать с ним к детям, а потом еще куда-нибудь…

– Только не говори, что любишь меня, – остановил ее Розенберг, – я все равно не поверю. Но чем тебе плохо? Дом твой, клиника тоже, я не собираюсь ничего у тебя отнимать. Дети мои в принципе обеспечены, даже если первое время у клиники не будет доходов, тебе никто слова дурного не скажет. Живи спокойно, ты это заслуживаешь. Если соберешься замуж, свяжись с моим адвокатом, он устроит наш развод. Зачем тебе муж, которого ты не любишь, который не любит тебя и от которого ты не можешь иметь детей?

– Я не хочу, чтобы ты уезжал! – разрыдалась она, вскочила и крепко обняла его за шею.

Но Розенберг вырвался из ее рук.

– Вообще-то я знал, что нужно уходить, не прощаясь, – с досадой бросил он и вышел, хлопнув дверью.

Через несколько минут Диана услышала шум мотора.

Глава 14

Погоревав несколько дней, она отправилась в клинику.

А что ей еще оставалось?..

Но прошла неделя, за ней другая, и Диана почувствовала, что не на шутку увлеклась.

Посоветовавшись с главным бухгалтером, первым делом она потратила кучу денег на рекламу новых расценок клиники. Бывшие ассистенты Розенберга успешно прооперировали первых клиенток, правда, пока они брались только за самые простые операции, но лиха беда начало.

А Диана уже изучала инфраструктуру клиники и знакомилась с поставщиками. Она очень боялась, что, пользуясь ее некомпетентностью, ей могут продать какую-нибудь дрянь, – к сожалению, такие случаи не редкость в косметическом бизнесе, она об этом слышала. На фоне хозяйственных проблем работа с персоналом уже казалась ей сущим развлечением.

Но деловые хлопоты не могли унять тоски по мужу. Даже внезапно начавшаяся сессия, в которую она входила с кучей хвостов, нисколько ее не отвлекла.

«Разве важно, с какими оценками я перейду в следующий семестр и перейду ли вообще, если Розенберга не будет рядом? Да, я выходила замуж без любви, и я даже не знаю, полюбила ли его потом, но мне без него очень плохо. Какая разница, что я нашла поставщика хирургических ниток, который берет на двадцать процентов дешевле, ведь я не могу поделиться этой новостью с мужем?»

Иногда он звонил, интересовался, как идут дела. Диана сдержанно рассказывала о своих личных обстоятельствах и начинала подробный отчет о событиях в клинике, но, похоже, Розенберг полностью утратил интерес к тому, что совсем недавно занимало все его время. Он перебивал Диану, говорил, что рад ее успехам, и торопился попрощаться. Она спрашивала, где он находится и когда вернется, но он отвечал уклончиво.

Неужели он решил на всю жизнь оставить ее соломенной вдовой?

После каждого такого звонка Диана плакала, а на следующий день опять старалась забыться в работе и учебе.


Она неплохо сдала сессию – возможно, потому, что университетские преподаватели хвалили ее светлую голову, и Диане не хотелось их разочаровывать. А работать в клинике заставляло чувство долга перед детьми Розенберга. Ей казалось, что, если она не выжмет из клиники максимальный доход, значит, обездолит девочек.

Время тянулось очень медленно, пока она привыкала к своей тоске, а когда привыкла, оно полетело, как на ракете.

Вдруг наступила весна, и оказалось, что ее муж отсутствует уже пять месяцев. Диана курила на крыльце петергофского дома, угрюмо глядя на голые мокрые деревья и раскисающие газоны.

Она ненавидела весну за то, что та пришла, а Розенберга все нет… Где он? В Лондоне? Или в Магадане? А может быть, отправился в Голливуд и предлагает там свой опыт пластического хирурга?


В ворота позвонили, Диана нажала на кнопку, и на дорожке показалась кругленькая фигурка с коляской – Таня Миллер с маленькой дочкой Катенькой. За время отсутствия Розенберга Таня очень помогала Диане советами, хотя сама после рождения ребенка не работала. И когда Дмитрий Дмитриевич на несколько дней улетел к своей сестре, жившей во Владивостоке, чтобы посмотреть наконец на племянника, Диана уговорила Таню пожить у нее.

– Как я рада! – искренне произнесла Диана. – Жаль, что вы не можете поселиться у меня насовсем.

– Не думаю, что это понравилось бы Розенбергу! – засмеялась Таня.

Простая душа, она думала, что раз Диана и Розенберг нравятся ей, значит, они должны нравиться и друг другу. Она не допускала мысли, что Розенберг не живет дома потому, что не любит свою жену. Она была убеждена, что он сидит в Лондоне из-за детей, а Диана не едет к нему потому, что не может оставить клинику.

Сняв промокшие сапожки, Таня положила ребенка на диван в холле, чтобы перепеленать, но Диана занялась малышкой сама.

Первым делом она сняла с ребенка многочисленные шапки. Рука скользнула по бархатистому темечку. Господи, есть ли на свете что-нибудь более приятное на ощупь? Девочка хитро улыбнулась, высунув кончик розового мокрого языка, и замолотила ножками. Но через минуту улыбка сменилась на ее личике серьезным, немного надменным выражением, в точности таким, какое часто бывало у ее отца.

Диана переодела Катеньку и положила ее на руки Тане, уже доставшей для кормления грудь. Ребенок важно принялся сосать, а Диана отправилась готовить чай. И вдруг застыла с ложкой в руке.

«Он уехал потому, что не может стать отцом! Ему неплохо жилось со мной, но он же не может лишить меня счастья материнства. Господи, какая это глупость – при малейших осложнениях сразу убегать из дому! Ничего, в прошлый раз я его нашла, найду и сейчас. И кажется, я знаю, где его искать…»

* * *

Она еле дождалась возвращения профессора Миллера.

Последние дни Диана тщательно изучала автомобильные карты, но потом решила не рисковать и ехать поездом. Вещи уже были сложены.

Проводив Миллеров, она отправилась на вокзал и купила билет до маленькой станции со смешным названием Сережа. В кассе оставались только плацкарты, но ей было все равно.

Она лежала на верхней полке, смотрела в окно, спала, потом лениво думала, что будет делать, если ошиблась в своих предположениях, но тут же снова засыпала. От станции пришлось полтора часа тащиться на ободранном поезде-подкидыше, который местное население называло «мичиганским экспрессом», а потом бегать по кривым улочкам старого русского городка, стучать в оконца с резными наличниками и выяснять, существует ли в природе автобус до нужной ей деревни и где он останавливается. Наконец она села в белый автобусик, похожий на детский кубик на колесах, и покатила.

Через пару часов тряски по разбитой дороге шофер высадил ее в чистом поле и указал на грунтовую дорогу, которая приведет ее к месту назначения еще через час. Она попыталась уговорить его сделать крюк, предлагала деньги, но водитель сказал, что проехать по весенней грунтовке невозможно ни за какие деньги.

И вскоре она убедилась в его правоте! Через гигантские лужи могло бы переправиться только судно на воздушной подушке. Сухая тропинка на обочине тоже находилась не всегда, и к деревне Диана подошла с насквозь промокшими ногами. Плюс ко всему зарядил дождь, от которого не спасала даже куртка с капюшоном. Теперь ей хотелось просто попасть под крышу, и было даже не важно, обнаружится ли под этой крышей ее муж.

Но окошки уютно светили сквозь сумеречную хмарь, а из трубы поднимался дым…

Диана с усилием толкнула тяжелую дверь, и дом встретил ее радостным теплом и мягким светом настольной лампы.

– Яша! – позвала она и, не дождавшись ответа, вошла из сеней в комнату.

На столе, покрытом все той же истертой клеенкой с нарисованными гроздьями винограда, дымилась поллитровая кружка с чаем, в плетеной корзиночке лежали пряники, а в печке гудел огонь. Диана огляделась, и, обнаружив возле печки старый махровый халат, переоделась.

Розенберг вошел в комнату в ватнике и с охапкой дров. Увидев ее, он так и застыл на пороге.

– Закрой дверь, а то комнату выстудишь, – спокойно сказала она.

– Но как ты меня нашла?!

– Ты сначала меня накорми, напои, в баньке попарь, а потом спрашивай, – Диана зевнула, – я пешком тащилась от шоссе и устала как собака.

Розенберг открыл печную дверцу, добавил дров и задумчиво помешал их кочергой. Потом захлопнул дверцу и потушил несколько мелких искр.

– Я как раз топлю баню. Ложись пока под одеяло, а я схожу к соседям за молоком, они недавно подоили. Но все же как ты догадалась, что я здесь?

– Просто я всегда слушаю, что ты мне говоришь. Помнишь, ты сказал, что если бы мог, никуда не уезжал бы отсюда?

– Я знал, что ты умная девочка, – улыбнулся Розенберг, и тут же лицо его стало серьезным. – Но ты-то зачем сюда приехала? Я же тебе весь расклад расписал.

Диана вздохнула и сделала большой глоток чаю из его кружки.

– А еще ты говорил, что мы не можем иметь детей и это наша общая беда…

– Ну?

– Баранки гну! Мы с тобой муж и жена, так пусть лучше у нас будет общая беда, чем у меня отдельное счастье.

Он хмуро посмотрел на нее.

«Я ошиблась, – горько подумала Диана, – и ему плевать на мои материнские инстинкты, просто я давным-давно надоела ему. Ну и что, все равно ведь жена!»

– Короче, Розенберг, она поехала за ним в Сибирь и испортила ему всю каторгу, ясно тебе?

– Ясно. Чего тут неясного? – Он тяжело поднялся и пошел к двери, но на пороге обернулся: – Я в баню дров подкину и за молоком.


Баню он построил новую, из белых-белых бревен. В ней замечательно пахло сосной.

Уложив Диану на второй полок, Розенберг деловито парил ее, то разминал ей мышцы, то постегивал веничком. Потом выводил в сени. Они открывали дверь и с наслаждением вдыхали холодный ночной воздух, а замерзнув, радостно возвращались в банное тепло. Попробовали заняться любовью, но в парилке оказалось слишком жарко, а в сенях – слишком холодно.

Одетые в чистое белье, валенки с галошами и овчинные тулупы, они побрели в дом. На полпути остановились подышать.

Диана запрокинула голову.

– Смотри, какие звезды! Здесь они в десять раз больше, чем в Питере, правда? И так страшно, будто мы не на Земле, а на ракете летим. И куда мы залетим? Говорят же, что солнце скоро взорвется! Куда нас занесет после этого?

Розенберг засмеялся и крепко обнял жену, хотя ему мешал овчинный тулуп.

– Земля – это не ракета, а наш дом, – ласково сказал он. – Дом под звездным небом. Солнце, оно, конечно, очень важно, но наш общий дом, как и всякий другой, питается любовью. Человеческая любовь – вот та работа, энергия которой дает в наш дом тепло и свет. И пока она существует, дом не опустеет никогда.

Они вернулись в дом и сели пить чай. И тут выяснилась удивительная вещь.

– Как же ты дни коротаешь? – спросила раскрасневшаяся после бани Диана. – Книжки читаешь? Или стихи сочиняешь?

– Когда свободное время есть, читаю, конечно.

– Так у тебя же теперь все время свободное! – засмеялась она.

– Ошибаешься, зайчик. Я ведь работаю.

– Работаешь? – Диана зевнула. – И где же это, позволь узнать? Неужели делаешь пластические операции местным красавицам?

– К счастью, мода на пластические операции сюда еще не дошла, – серьезно ответил Розенберг. – Я работаю в райцентре.

– Вот это да! – Диана даже присвистнула. – А как добираешься?

– А так же, как ты сегодня. Но это только в распутицу. Обычно на машине езжу. Через пару дней дорога подсохнет, и я тебя на станцию отвезу.

– Зачем мне на станцию? Я никуда уезжать не собираюсь.

– А как же твоя учеба?

– Так лето же на носу! А потом переведусь на заочный. Знаешь, что-то меня совсем разморило. Пойдем спать.


За деревенскими хлопотами лето пролетело быстро, осень случилась ранняя, а в октябре уже выпал снег. Нарядный белый покров на еще не опавших деревьях таял к полудню, но дороги подмерзли.

Диана вышла из дому и подставила лицо осеннему солнцу. Во дворе Розенберг менял колеса своего внедорожника на зимние. Помогал ему сосед, низкорослый коренастый мужичонка.

Она помахала мужу рукой и затопила печь. Сходила за водой к колодцу, поставила кашу и заварила кофе.

Розенберг вошел в дом, энергично вытирая тряпкой грязные руки.

Диана кивнула ему на постель, где уже разложила одежду на смену.

– Что ж ты сам возился? – упрекнула она мужа. – Дал бы ему не одну, а две бутылки.

Розенберг бросил тряпку под стол и усмехнулся:

– Народ не поймет. Если я мужик, то должен сам справляться. Иначе вся деревня будет знать, что я разгильдяй и придурок. Здесь привыкли жить натуральным хозяйством, идеи специализации и разделения труда сюда не проникли. Зачем кого-то нанимать, если можно сделать самому?

– То-то они и бегают к нам при малейшем недомогании.

Диана положила мужу гречневой каши в глиняную тарелку, бросила туда большой кусок масла и щедро налила горячего молока. Розенберг плотоядно потянул носом, быстро переоделся и сел за стол.

– А давай они запишут тебя в придурки, а? Может, будут сюда поменьше ходить? От бесконечного измерения давления у меня уже бицепс, как у Шварценеггера.

Розенберг помотал головой:

– Нет. Они все равно будут ходить. Только сейчас они ходят с уважением, а иначе будут являться с мыслью, что, коли Розенберг придурок, пусть уж оказывает медицинскую помощь, раз ни на что другое не годен. И не вздумай отказать кому-нибудь, если придут, когда меня нет! Нанесешь смертельную обиду.

Диана фыркнула.

– Не пренебрегай соседями, зайчик. А то, неровен час, они и дом могут поджечь. Это же деревня! Но вообще, если ты к ним хорошо, то и они к тебе с душой.

Она кивнула. Диана была всегда вежлива с соседями, но муж оставался здесь практически единственным ее собеседником.

Он взял чашку и вышел на крыльцо. Устроившись на лавке, неторопливо раскурил трубочку.

– Красота какая, Диана! Сколько живу здесь, все не налюбуюсь. А воздух… Хорошо, что мы тут, правда?

Она кивнула.

– Все, еду на работу.

Работа доставляла ему удовольствие, хотя и приносила очень мало денег. Из-за отсутствия сертификата по общей хирургии Розенберг считался младшим врачом. Но главный врач понимал, что гноить специалиста такого класса в поликлинике – верх идиотизма. Главврач оказался человеком энергичным. Благодаря ему сначала в местной прессе развернулась настоящая пиар-акция, а потом Розенберг поездил по поликлиникам области, и теперь людям с челюстно-лицевыми проблемами не нужно было стоять в очереди на госпитализацию в областной центр, а можно было обращаться прямо к нему. Он не отказывал никому и даже выезжал в другие районы, если пациент нуждался в срочной помощи.

Диана тоже хотела было пойти работать, но муж эту идею не одобрил. И так-то деревенское хозяйство отнимало много времени, а ведь она еще училась – пусть и на заочном отделении. Да и Лада Николаевна, новая заведующая клиникой, часто названивала, чтобы проконсультироваться с ней, – Розенберг принципиально делами клиники не занимался. Так что скучать Диане не приходилось.


Она отключила телефон, но продолжала бессмысленно держать его в руках. Вот так всегда – стоит только начать прекрасную, счастливую жизнь, привыкнуть к безоблачному существованию, как тут же что-нибудь происходит!

Снег за окном повалил стеной.

Она кое-как оделась и побежала на остановку. Слава богу, автобус ходил.

Больница, где трудился ее муж, представляла собой комплекс деревянных зданий, живописно разбросанных по большой территории. Диану забавляло, когда, входя в деревенскую избу, она обнаруживала там реанимационное отделение, оснащенное дыхательными аппаратами последней модели.

Возле самого покосившегося домика скучала «Скорая помощь», а несколько мужичков в ватниках, азартно ругаясь, убирали снег с крыльца административного корпуса. Диана прищурилась, выбирая в лабиринте тропинок самый короткий путь к хирургическому отделению.

Мужа она нашла в ординаторской. Прихлебывая растворимый кофе из трогательной кружки с корабликами, он разъяснял молодому доктору детали предстоящей операции.

– Диана? Что случилось? – удивился он. – Посиди секундочку, я сейчас закончу Павла Ивановича воспитывать. Смена растет!

Розенберг окинул юного Павла Ивановича гордым взглядом, отчего тот потупил взор и очень быстро завертел в руках карандаш.

– А что? Руки золотые! Хочу ему завтра доверить самостоятельно сделать резекцию челюсти. Мне-то уже скоро на пенсию. Кофе будешь, Диана?

Она отказалась и скромно села в углу, под жутковатой таблицей с изображением расчлененного человека – таким способом одна известная западная фирма рекламировала свой шовный материал.

– Смотри дальше, – обратился Розенберг к Павлу Ивановичу и, быстро лизнув палец, перевернул страницу атласа. – На этом этапе главное остановить кровотечение. Ну-ка, покажи мне, где ты будешь искать артерию… Молодец. Я за тебя спокоен. Но все же попрошусь к тебе ассистентом, да?

– Конечно, Яков Михайлович.

Молодой доктор вскочил и, пробормотав, что ему срочно нужно в обход, покинул ординаторскую.

– Ну что?

– Ты только не волнуйся… – Диана запнулась.

– Да не тяни же! После такого вступления любой начнет волноваться. Что случилось?

– Мне позвонила Мила, до тебя ей никак не дозвониться… В общем, она приезжает.

– Неужели с Чесноковым поссорилась? – насторожился Розенберг.

– Слава богу, нет.

– Послушай! – Он вскочил со стула. – Давай говори уже! Что за манера у вас, баб, новости сообщать?

– Она приезжает прощаться с Дороховым, – быстро сказала Диана. – У него рак, оперироваться он не хочет. Страдать тоже не хочет.

– Так вот почему он интересовался эвтаназией! – Розенберг присвистнул.

– Но это так странно, Яша! Зачем сразу умирать? Почему он отказывается от операции? Неужели он не может к коллегам обратиться за помощью, ведь он сам врач?

– Может, потому и не обращается, что сам врач. Не хочет, чтобы эти самые коллеги за его спиной перешептывались… Такое иногда бывает.

– Но что же нам делать? Мила ужасно переживает. Она уже билет взяла.

Розенберг тяжело вздохнул:

– Придется и нам в Питер собираться.

Он встал и задумчиво посмотрел в окно. Снег по-прежнему валил стеной, таинственно синея в стремительно надвигающихся сумерках.

– Наверное, лучше ехать на поезде, – осторожно сказала Диана. – На машине по такой погоде опасно.

– Ты права, пожалуй. Покупай билеты на четверг. В пятницу у нас операций нет, потом выходные, на понедельник-вторник у главврача отпрошусь. Думаю, он мне не откажет. Я же местная звезда как-никак!


– Так вот, значит, зачем ты пригласил меня в гости! – кричал Колдунов в петергофской гостиной Розенберга. – Я сразу понял, что это неспроста! Последний раз еле тюрьмы избежали, так ты опять меня в авантюру втравливаешь!

– Нужно же помочь человеку.

– Тогда ты тоже так говорил!

– Прости, но тогда ты первый так говорил.

– И что получилось? Нет, Яша, не проси. Я даже не хочу вникать в подробности. Если нас чуть не расстреляли из-за обычной старушки, представь, что начнется, когда я зарежу известного профессора. Да все светила медицинской науки соберутся и меня дружно по асфальту тонким слоем размажут. Тебе-то что? Мне ведь одному отдуваться придется, ты-то в свою деревню родимую свалишь!

Розенберг пожал плечами и плеснул Колдунову в стакан виски. Жизнь в деревне не избавила его от любви к дорогим напиткам.

– Если хочешь, могу остаться. Но какой от меня толк, объясни. Я же не абдоминальный хирург, даже ассистировать тебе толком не смогу. И хватит орать, ты все равно согласишься.

Колдунов демонически захохотал.

– Конечно, куда я денусь с подводной лодки! Ведь именно Дорохов спас нас от тюрьмы. Зато сейчас я благодаря ему получу срок.

– Ты снимки посмотри, там все не так ужасно.

– Нет уж! Представляю себе, что я там увижу! Но послушай, если он ни к кому не обращался, кто же ему диагноз поставил?

– Он сам себе и поставил. И сам следил за развитием опухоли, чтобы момент не пропустить.

– Какой еще момент?

– Ты забыл, что ли? Дорохов ведь эвтаназию рекламирует…

– Ну вот и подкрепил бы свои разглагольствования личным примером! Насколько я знаю историю медицины, все великие врачи испытывали свои изобретения на себе.

– Он и собирался… – Помедлив, Розенберг залпом выпил свое виски. – Ты не представляешь, какого труда мне стоило уговорить его на операцию! Я объявил ему, что профессор Колдунов обладает воистину божественным даром исцелять самые безнадежные случаи. Профессор Колдунов творит чудеса! Так выпьем же за профессора Колдунова! – схватив бутылку виски, он заново наполнил стаканы.

Колдунов взял стакан и с задумчивым видом сел на диван. В гостиную вошла Диана, неся блюдо с бутербродами.

– Не понял, – сказал Колдунов. – Дорохов не хотел оперироваться, но ты его уговорил. Я не собирался оперировать, но ты меня почти уговорил. – Ян Александрович выделил слово «почти». – Ты, Розенберг, прямо как мать Тереза. Я понимаю, Дорохов спас нас с тобой от тюрьмы. Но ведь это же был его выбор – не лечиться. Ты-то тут при чем? Какое твое дело? И вообще, Михалыч, откуда ты обо всем узнал, в деревне своей сидя?

Розенберг с Дианой быстро переглянулись. Раскрывать семейные тайны даже близкому другу не стоило.

– Да так уж получилось, что узнал… Потом расскажу как-нибудь. Ну что, снимки будешь смотреть?

Пока Колдунов рассматривал снимки, Диана подкладывала ему бутерброды. Наконец он повернулся к Розенбергу.

– Ты знаешь, как уговорить дурака!.. Ладно уж, постараюсь сделать операцию в лучшем виде, пусть у Дорохова останется время пересмотреть свои взгляды. Завтра же решу вопрос с начальником академии, чтобы его госпитализировали. Денька три на подготовку, в конце следующей недели прооперируем. Но тебя, как я понимаю, здесь уже не будет?

– Да, меня на работе ждут… Да и в деревне бабки тоскуют, давление-то им некому мерить. Вот разве что Диана захочет остаться на недельку? Прильнуть к благам цивилизации? – Он повернулся к жене.

Она замялась.

– Если за Дороховым некому ухаживать, я могу взять это на себя…

– В этом нет никакой необходимости! – резко перебил ее муж. – Наймем сиделку, да и Мила будет его навещать…

– Мила? – удивился Колдунов. – Она-то с какой стати?

Первой нашлась Диана:

– Ольга Алексеевна, мать Милы, работала у Дорохова, и он помогал ей воспитывать ребенка, пока она не вышла за Яшу. А теперь Мила тоже хочет ему помочь. Но и я останусь. Нужно же будет лекарства покупать, готовить всякую диетическую еду. Ведь именно Дорохов спас моего любимого мужа от тюрьмы. – Она потянулась к Розенбергу и поцеловала его в начинающую лысеть макушку.

– С такой группой поддержки Дорохов точно поправится! – засмеялся Колдунов.


Отвыкнув от пробок, они чуть не опоздали на поезд. По эскалатору на Московском вокзале пришлось подниматься пешком, а потом бежать на перрон, расталкивая более предусмотрительных пассажиров.

В своей жизни Диана никогда не путешествовала, но ей всегда нравились суета вокзалов, стук колес, ржавые лужи на путях и кисловатый запах железной дороги. Когда-то в детстве она мечтала, как сядет на поезд и отправится на встречу со своей любовью…

Теперь ее поезд был готов к отправлению.

– Яша, Яша! – крикнула она на бегу.

Останавливаться было нельзя, поезд отправлялся через пять минут.

– Что? – Розенберг схватил ее за руку и прибавил ходу, решив, что она кричит оттого, что не успевает за ним.

– Ты меня любишь?

– Что за вопросы, зайчик? – На бегу он высматривал номер перрона на стенде с расписанием. – Шестой путь, давай поднажмем!

Шумно дыша, они подбежали к вагону, и Розенберг протянул проводнице паспорт и билет.

– Поторопитесь, – сказала та, – посадка заканчивается.

Но вместо того чтобы вскочить в вагон, Розенберг крепко обнял Диану.

– Поскорее приезжай, не засиживайся, – пропыхтел он. – Я без тебя вообще жить не могу…


Купить книгу "Мой бедный богатый мужчина" Воронова Мария

home | my bookshelf | | Мой бедный богатый мужчина |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 27
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу