Book: Неоконченная повесть



Цви Прейгерзон

Неоконченная повесть

Купить книгу "Неоконченная повесть" Прейгерзон Цви

Посвящается памяти

нашего отца, Цви Прейгерзона,

не успевшего при жизни увидеть

это произведение опубликованным.

Аталия, Нина, Веньямин

Неоконченная повесть

Цви Прейгерзон (фото 1968 г.)

Цви Прейгерзон

Неоконченная повесть

Перевод с иврита Веньямина Прейгерзона


Неоконченная повесть

(На обложке воспроизведена акварель «Одесский мотив» неизв. худож.)


Цви Прейгерзон был одним из ведущих и в то же время одним из последних ивритских писателей в бывшем Советском Союзе. Любовь к ивриту сформировалась в юном возрасте, когда он в период 1913-14 гг. учился в ивритской гимназии «Герцлия» в Тель-Авиве. Свое образование он продолжил в русской школе в Одессе, а затем в Московской горной академии.

Прейгерзон использовал любую возможность, чтобы узнать что-то новое, связанное с ивритом, читал и писал на этом языке. Его первые рассказы увидели свет в 20-х годах прошлого столетия. Первой его книгой, опубликованной в Израиле в 1965 г. под псевдонимом А. Цфони, был роман «Вечный огонь».

Свою тайную писательскую работу он совмещал с научной и педагогической деятельностью в Московском горном институте, став одним из ведущих специалистов в области обогащения полезных ископаемых и угля. За его «преступное» увлечение ивритом он просидел в сталинских лагерях около семи лет (1949—1956).

Данная книга впервые опубликована на иврите в Израиле в 1991 г. и является последним литературным произведением автора. Книга во многом автобиографична и рассказывает о жизни еврейской семьи на Украине в годы потрясений и переворотов начала XX века и в первые годы становления советской власти.

От переводчика

Эта книга, написанная на иврите, является частью эпопеи «Врачи», которую задумал мой отец – писатель Цви Прейгерзон (1900—1969). Заключительной частью этой эпопеи должно было стать «Дело врачей» – позорная антисемитская кампания по разоблачению «заговора врачей-вредителей, в намерение которых входило отравить и уничтожить руководителей партии и правительства», – спровоцированное Сталиным в последние годы его жизни. По замыслу автора, героями эпопеи должны были стать врачи-евреи, пострадавшие во время этой кампании. Цви Прейгерзон, незадолго до своей смерти, успел написать только первую часть этого произведения.

Родился автор в 1900 году на Украине, в г. Шепетовка. В том же году родился и главный герой книги, Шоэль Горовец, и тоже в небольшом городке на Украине. Жизнь Шоэля протекает как бы параллельно с жизнью самого автора. На это есть указания и в тексте книги, и в событиях, которые происходят с героем. О первых годах жизни Шоэля автор пишет так: «.. В пять лет Шеилку отправили в хедер, положив, таким образом, начало его нелегкой дороге к вершинам знания. Меламед Песах стал учить мальчика грамоте, знакомить с первыми ивритскими словами, которые, впрочем, не использовались тогда в разговорном языке …О, Песах, мой учитель и ребе! В те далекие печальные годы учился и я в его тесном хедере – пером, как резцом в камне, высекал ивритские слова, бусинками нанизывал букву за буквой и бережно укладывал их в свою тетрадь, в длинные наклонные строчки… Шеилка Горовец был тогда моим другом, и мы вместе несли на своих детских плечах груз предыдущих поколений. Мы жили на одной улице, и вместе возвращались домой зимними вечерами».

Когда Шоэлю исполнилось 13 лет, его отправили учиться в открывшуюся незадолго до этого гимназию «Герцлия» в Тель-Авиве, где преподавание велось на иврите. Этот же путь, и в том же возрасте, проделал и Цви Прейгерзон. Оба они проучились только год – разразилась Первая мировая война.

Шоэль продолжил учебу в русской школе в Одессе. Такова же была судьба и автора. В дальнейшем их пути расходятся: Шоэль, после окончания школы, решил продолжить учебу в медицинском институте в Одессе, а Цви уезжает в Москву. Когда еще оба были в Одессе, у Шоэля была возможность уехать на Землю обетованную, в Палестину, вместе с друзьями-сионистами из его родного городка. Но Шоэль решил не уезжать. Об этом судьбоносном решении автор пишет так: «Так Шоэль Горовец остался в Советской России. А кроме него такое же решение приняли еще очень и очень многие – в том числе и автор этих строк. Страшная война осталась позади, и людям хотелось верить, что она была последним испытанием. Прихода счастливой эпохи ждали, как прихода мессии, верили, что он уже здесь, что вот-вот явится желанное избавление». На этом событии заканчивается предлагаемая вниманию читателей книга.

В Москве Цви Прейгерзон закончил Московскую горную академию, переименованную вскоре в МГИ – Московский горный институт. В этом институте автор проработал почти до конца жизни, за исключением семи лет пребывания в сталинских тюрьмах и лагерях (1949—1956) по обвинению в «сколачивании антисоветской группы и преступной работы против ВКП(б) и Советского правительства, попытке установления нелегальной связи с сионистами Палестины для развертывания националистической работы»[1], и т. д., и т. п. (Прейгерзон был реабилитирован в конце 1955-го года.)

Эта книга впервые вышла в Израиле на иврите в 1991 году. Жанр, в котором она написана, можно назвать документально-художественным. Для меня, сына автора, эта книга была откровением. Благодаря ей я познакомился с жизнью отца и моей семьи до начала 20-х годов прошлого века, поскольку, как было отмечено, жизнь Шоэля Горовца и Цви Прейгерзона протекала параллельно.

Помимо истории семьи, автор пишет о процессах и изменениях в еврейском обществе на фоне событий и переворотов в России тех лет. У него была прекрасная память. Большинство фактов в книге соответствуют действительности, хотя имена и фамилии действующих лиц отец мог изменить. Кроме того, с присущим ему научным подходом он проработал всю доступную историческую литературу по интересующим его темам на русском языке и на идише. Например, суд над хедером, описанный в 24-26-й главах книги, действительно имел место в Витебске в январе 1921 года и продолжался в течение недели. В те бурные времена рушился привычный уклад жизни в еврейских местечках. Это были смутные годы развала царской России, гражданской войны, Октябрьского переворота и, в конце концов, установления власти большевиков. Это сопровождалось погромами и бандитизмом, ликвидацией еврейских школ и культурных центров, запрещением языка иврит. Но, с другой стороны, была отменена черта оседлости, и еврейской молодежи предоставили равные права на образование. Еврейское общество расслоилось: часть уехала, но большинство еврейского населения поверило в коммунизм, и многие из его представителей, несмотря на ликвидацию национальный жизни и языка иврит, приняли активное участие в строительстве «нового мира». Автор принял революцию, она дала ему возможность получить образование и стать известным ученым, но, в то же время, он до конца жизни был предан еврейству и языку иврит.

В условиях сталинской диктатуры такое сочетание было идеологически несовместимым и требовало большого мужества. И как только появилась возможность, он стал инициатором нашего отъезда в Израиль. К сожалению, отец не дожил до этого времени. Семья приехала в Израиль в 70-х годах прошлого века. Прах Цви Прейгерзона покоится на кладбище киббуца Шфаим, рядом с ним похоронена мама, Леа, умершая в Тель-Авиве. У внуков и всех правнуков родной язык – иврит. И это самый ценный подарок для Цви, иврит для которого был его душой, его жизнью. Исполнилось также и его заветное желание: его произведения были опубликованы в Тель-Авиве.[2]

Веньямин Прейгерзон

Июль 2011

Глава 1

Горовцы всегда были меламедами[3]издавна, из поколения в поколение. Прибыли с этой профессии немного, в богачи не выбьешься. Но не зря сравнивают меламеда со священным сосудом, полным веры и непоколебимого упорства. Хотя живут эти люди, как все – женятся, пестуют семьи, растят детей… – обычная жизнь.

С чего начнем? Не с тех ли далеких дней, когда еще царствовал русский царь, и власть его казалась столь же неколебимой и вечной, как и упорство меламедов? Йоэль, сын Моше Горовца, появился на свет за несколько лет до известных событий 1 марта 1881 года[4], когда был убит тогдашний самодержец Александр Второй. Словно в ответ на убыль императорской семьи, у Горовцев с тех пор что ни год рождался новый ребенок. Можно представить себе, какой гвалт стоял в этом доме – даже в отсутствие шумной компании учеников. А уж когда хедер[5] был полон – ох… – впору было уши затыкать. Но, как говорят умные учителя, дети есть дети. Если ребенок вял и малоподвижен – пощупай ему лоб – не заболел ли? Лбы у детей в доме меламеда Моше можно было не проверять – веселые детские голоса разносились по всей округе.

В компанию первых лиц местечка меламед не попадал – уж больно небогат, невелика птица. Весь дом – кухонька да две комнаты. В одной голова на голове ютились жена и детишки, другая отводилась под хедер. Там за длинным столом, в тесноте и в суете, помещалось до двух с половиной десятков малышей.

Когда Йоэль достиг возраста бар-мицвы[6], родные и близкие собрались на праздничную церемонию наложения тфилин[7]. Старший сын меламеда возблагодарил Господа, гости одобрительно загудели и перешли к угощению. Они налегали на зеленый горошек, пили водку за радость жизни, хриплыми голосами распевали веселые песни и наперебой поздравляли Йоэля. Удивляясь, как быстро бежит время, они похлопывали мальчика по спине, гладили по голове: вот ведь, какой большой – и оглянуться не успели, а уже вырос отцу помощник!

Ну да, помощник… Не сахар жизнь у помощника меламеда, ох, не сахар. Были сладкие сны, да все вышли. Осень ли, зима ли, в дождь и в снег поднимайся чуть свет – собирать детей в хедер. И сам не рад, а ученики – тем более. Ну какой пятилетний ребенок по своей воле выберется из-под одеяла, чтобы идти на урок? Плетутся сонные, недовольные, ноют в голос, нога за ногу заплетается, чуть отвернешься – и нету, сбежал. Догонишь такого, влепишь с досады подзатыльник, а он – в рев. Поди управься с таким цыплячьим выводком!

Да и потом, уже в хедере, попробуй-ка всех в узде удержать, за стол усадить, накормить, выгулять, а потом снова собрать, снова усадить да еще при этом и буквы показывать! Вот уж работенка так работенка – врагу не пожелаешь!

Но Йоэль не жаловался. Вскоре он превратился в красивого широкоплечего юношу. Глубина его темных глаз подчеркивалась бледностью – парень проводил много времени за чтением Гемары[8] и изучением священных текстов. И хотя его детские и подростковые годы отнюдь не отличались беспечной легкостью, а заполнены были трудом и учебой, здоровьем Йоэль вышел крепок и силен, как и многие тогда в еврейских местечках.

Так что на белый билет[9] можно было не рассчитывать. В солдаты Йоэля Горовца забрили аккурат в тот год, когда умер царь Александр Третий и на русский престол взошел его сын Николай Александрович. Армейская жизнь нелегка: тесная казарма с громогласным храпом десятков соседей, неподъемные от липкой грязи сапоги, тяжелые полевые учения, зубрежка устава, муштра и оплеухи, непривычная и некошерная[10] еда… Но Йоэль, как мы знаем, никогда не был неженкой. Любые трудности он преодолевал с легкостью завидной: за что ни возьмется – везде один из лучших, один из первых.

А вот от гриппа не уберегся; запущенная поначалу болезнь обернулась воспалением легких. Весь Пурим[11] солдат провалялся в военном госпитале. Началась весна; Йоэль, еще слабый и больной, выходил в больничный сад, вдыхал запахи просыпающейся жизни, свежей листвы и мокрой почвы, смотрел в прозрачную голубизну теплеющего неба, подставлял щеки легкому весеннему ветерку. Это вылечило его быстрее всяких лекарств.

Подошел Песах[12]. Армейское начальство отпускало тогда еврейских солдат на праздничный седер[13] в семьи местных евреев. Йоэля пригласили в дом Исайи Рахмилевича. У хозяина оказалось три дочери: две младшие – близнецы и старшая Фейга – миловидная восемнадцатилетняя девушка. Сели за праздничный стол, накрытый по всем правилам.

Как и положено, Йоэль задал четыре традиционных вопроса из пасхальной агады[14], а затем все хором спели «Рабами мы были…». Двойняшки, до того тараторившие без умолку, притихли и зашептались: еще бы – ведь, того гляди, заявится важный гость – сам пророк Элиягу[15]. Фейга сидела, скромно потупившись, но исподтишка то и дело поглядывала на Йоэля: подтянутая фигура молодого человека, его кожаный армейский ремень и ярко начищенная медная пряжка с гордыми имперскими орлами не могли не произвести впечатления. Впрочем, бравый солдат тоже не прятал глаз: лицо Йоэля разрумянилось – не без помощи четырех пасхальных стаканчиков[16] – и серо-голубые очи прелестной соседки наполняли его сердце нежным теплом. Что и говорить, военная служба пошла впрок скромному сыну меламеда – распрямила ему спину, расправила плечи. Какая девушка не засмотрелась бы на такого парня!

Исайя Рахмилевич с удовольствием потягивал сладкое пасхальное вино, Йоэль не отставал от хозяина. Праздничная трапеза была вкусна и обильна – радушная хозяйка любила и умела широко принять гостей. Пасхальный седер – длинная церемония; никто никуда не торопится, есть время и поесть, и выпить, а молодым людям – переглянуться, зацепиться взглядами, на секунду отвести глаза и вновь украдкой посмотреть друг на друга. Эта древняя, но вечно молодая игра трепещет над праздничным столом, как нежное прозрачное облако.

В дом Фейги Рахмилевич уже начали ходить сваты, но девушка не торопится выскочить замуж: прочитанные романы объяснили ей, какой должна быть настоящая любовь, и Фейга твердо намерена дождаться своего прекрасного принца. Родители тоже пока не требуют от любимой дочки поспешных решений.

А пасхальное вино туманит головы, и вот уже Йоэль запел сильным красивым голосом. Довольный хозяин подпевает гостю – седер получился на славу. Реб Исайя Рахмилевич – человек образованный, он прекрасно знает и ценит современную еврейскую литературу: Ялага[17], Михала[18], Адама ха-Кохена[19], Хаима Нахмана Бялика[20]. Не чужд Рахмилевич и общественной деятельности – состоит в организации «Ховевей Цион».[21]

Два первых дня пасхальной недели провел Йоэль у Рахмилевичей и за это короткое время весьма приглянулся хозяевам. Реб Исайя увлеченно обсуждал с ним галахические премудрости, сложные места из Гемары и многое другое. Да и в синагоге, куда Рахмилевич повел своего случайного гостя, сын меламеда показал себя с самой лучшей стороны.

После прощального обеда, когда отец семейства прилег отдохнуть, а мать отправилась на кухню мыть посуду, Йоэль и Фейга, наконец, остались в комнате одни – если, конечно, не считать двойняшек, по горло, впрочем, увлеченных своими играми. Притихнув, молодые люди смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Да и нужны ли слова, когда глаза говорят так горячо и красноречиво? Тонкие пальцы девушки теребили скатерть. Йоэль, осмелев, протянул руку и едва коснулся нежного запястья… Фейга вспыхнула, отдернула руку, вскочила и быстро вышла из комнаты. Выражаясь языком вышеупомянутых романов, сердце девушки было пронзено теми же самыми стрелами, которые когда-то поразили и ее дорогих, тогда еще молодых бабушек.

По окончании Песаха Йоэль возвратился в госпиталь. Нужно ли говорить, что прежде чем он покинул гостеприимный дом Рахмилевичей, влюбленная парочка еще не раз нашла возможность перекинуться взглядами и словами.

Время службы теперь летело как на крыльях; вот уже осталось всего несколько месяцев до демобилизации. В госпитале освободилась должность помощника санитара. Грамотный и исполнительный Йоэль показался госпитальному начальству наиболее подходящим для этой роли. Сказано-сделано: главврач обратился по инстанции, и солдата Йоэля Горовца перевели на новое место службы. Там, в госпитале, он дотянул до конца свою армейскую лямку.

Чем только ему ни пришлось заниматься – от ухода за тяжелоранеными до уборки, от купания больных до прислуживания офицерам. И тем не менее, это было не сравнить с казарменным режимом, который не оставлял солдату ни одной свободной минутки. Когда-то Йоэль не мог и подумать о том, чтобы высунуть нос на улицу; теперь же он успевал не только выскакивать наружу, но и время от времени позволял себе свидания с красавицей Фейгой.

Восемнадцать лет – возраст, когда девушке пора уже подумать о хупе[22], но своенравная Фейга упорно продолжала отказывать всем кандидатам в женихи. Щедрый Исайя давно уже заготовил достойное приданое – по три тысячи наличными для каждой из дочерей. Так что недостатка в желающих посвататься не было. К Рахмилевичам, что ни неделя, наведывались то сваты, то претенденты. Попадались всякие – грамотные и туповатые, деловые и не слишком, с длинными пейсами и стриженые по столичной моде. Но никто из них не подходил Фейге. Озадаченные родители уже начали беспокоиться: при подобной разборчивости можно ведь и в девках остаться.



И вот неожиданно в один прекрасный, хотя и дождливый осенний день в доме Рахмилевичей появился Йоэль. Впрочем, для сияющей Фейги его появление явно не выглядело неожиданностью. Хозяевам же Йоэль пояснил, что срок его армейской службы подходит к концу, и он зашел попрощаться перед отъездом. Впрочем, счастливые глаза дочери сразу выдали родителям истинную цель визита. Йоэля тут же пригласили за стол – вот и кофе для дорогого гостя, а вот и сладости…

Как это и принято в таких случаях, к главному делу долго не приступали; шла обстоятельная беседа о том, о сем, но тем временем в соседней комнате девушка уже признавалась матери в своих чувствах к молодому солдату. Сватовство Йоэля решилось моментально – да и стоило ли много говорить об этом! Ведь Горовец так понравился Рахмилевичам еще в дни Песаха. Не откладывая дела в долгий ящик, бросили об пол тарелки, подняли по стопке водки, благословили будущую пару традиционным «Мазал тов»[23]вот и свершилась она, счастливая помолвка. А потом – чего тянуть-то? – набежали радостные портнихи: кому же не нравится шить на невесту и жениха? И вот уже стрекочет, не останавливаясь, швейная машинка «Зингер», лежат повсюду, куда ни ступишь, обрывки белой парчи, прозрачной кисеи, черного сукна. Мазал тов!

В день свадьбы пожаловали Моше-меламед с женой. Подарки новобрачным от родителей жениха были, конечно, скромными, но можно ли требовать большего от бедного учителя еврейских детей? «Главное, чтобы парень стал хорошим мужем. А меламедом… – меламедом он может и не быть, как-нибудь обойдемся, – думал Рахмилевич. – Была бы моя Фейгеле, дай ей Бог здоровья, счастлива. Дай Бог, чтобы прожили они в любви и согласии много-много лет!»

Молодой паре отвели две комнаты в двухэтажном доме Рахмилевичей. Это был счастливый брак по любви: Йоэль души не чаял в своей молодой жене, а Фейга знала, что не напрасно ждала и дождалась-таки своего желанного принца.

Глава 2

Вскоре Фейга почувствовала, что станет матерью. Пролетели месяцы беременности – и вот, наконец-то, мазал тов! У Йоэля Горовца родился старший сын, а у Исайи Рахмилевича появился первый внук. Весу в нем было десять фунтов[24] с лишком, почти одиннадцать. Через восемь дней, как и положено, мальчику сделали обрезание и дали имя – Шоэль сын Йоэля, а по-простому, по-ласковому – Шеилка. Произошло это в 1900 году.

Городок, где они жили, был не таким уж и маленьким. На берегу реки, огибавшей лес, стояла крепость с массивными железными воротами. Там квартировали офицеры и военнослужащие из размещенных поблизости армейских частей. Евреи в городке не роскошествовали, но и не нищенствовали: Господь не оставлял их своими милостями, и каждый крутился как мог, занимаясь своими делами, незаметно старея, и так же незаметно уходя из жизни, когда приходил тому срок.

Исайя Рахмилевич сдавал комнаты постояльцам, и это приносило семье кое-какой доход. Вдобавок, на первом этаже дома размещался магазин, который тоже, слава Богу, работал не совсем в убыток. Туда-то Исайя и определил своего молодого зятя. Довольно быстро стало ясно, что Рахмилевич не ошибся: Йоэль сразу проявил недюжинные способности, так что семейный магазин попал в надежные руки.

А новый век все набирал и набирал скорость. Год за годом взлетал над городком, расправлял крылья и исчезал безвозвратно. Еще вчера, казалось, радовались новорожденному, смотрели, как он прибавляет в весе, как глядит на мир удивленными темными глазками, как энергично сосет материнскую грудь, как улыбается и надрывает глотку, и вот – оглянуться не успели, а уже пошли первые зубки. Родители пели своему первенцу те же печальные колыбельные песни, которые издавна певали детям в еврейских местечках.

Прошло еще немного времени, и Фейга родила девочку, очень похожую на мать, но с глазами Йоэля – такими же темными и выразительными. Назвали ее Мирьям.

А жизнь текла по-прежнему. Реб Исайа Рахмилевич тихо старел, почитывая талмудический сборник «Эйн-Яков»[25], газету «Ха-Цфира»[26] и журнал «Ха-Шилоах»[27], которые получал по подписке. Квартиранты исправно платили за проживание, так что с деньгами особых забот как будто не было. Неплохо шли и дела в магазине. Йоэль налаживал новые торговые связи, заключал успешные сделки, и даже киевские оптовые торговцы с удовольствием вели с ним дела.

Однако через пару лет спокойствие ушло, начались беспорядки и погромы. Увы, новый век стал для евреев временем жутких потрясений и жертв. Все его войны и революции плавали в потоках еврейской крови. Так начиналось двадцатое столетие, так оно продолжилось, и наш городок сполна испил эту страшную чашу.

Семейство Рахмилевич-Горовец чудом выжило во время первых погромов. Но с магазином пришлось расстаться: злобная погромная толпа все дочиста разграбила и разорила. Йоэль одним махом потерял все свое имущество; пропали товары, взятые в кредит у поставщиков, вместо процветающего магазина остались одни долги. Пришло банкротство, а с ним – тяжелые, голодные дни для семьи Горовцев. Пострадал и Исайя Рахмилевич, но, к счастью, у него оставался дом и некоторые сбережения в банке на имя жены и дочерей. Жильцы по-прежнему платили за квартиру. Конечно, Исайя продолжал помогать Фейге и Йоэлю, но при этом не имел права забывать и о двух других своих дочерях – двойняшках Ципоре и Хане. Их тоже нужно было выдавать замуж, готовить им приданое, поддерживать в будущем.

Разоренным же Горовцам предстояло все начинать заново. Прежде всего, пришлось расстаться с прислугой. Отныне все заботы по дому и воспитанию детей легли на плечи Фейги. Молодая женщина трудилась изо всех сил, и, как показали эти тяжелые дни, сил у нее было не так уж и мало. Йоэль тоже не сидел сложа руки. Правда, магазин перешел к мужу Ципоры, Якову Урбаху. Но в свой первый год после свадьбы тот старался отмахнуться от скучных дел, так что торговлей по-прежнему занимался преимущественно Йоэль Горовец.

Постепенно разоренное предприятие пошло на поправку, что, конечно же, являлось исключительно заслугой Йоэля. И уж кто-кто, а Фейга этому не удивлялась. Она-то лучше других знала, что на мужа можно положиться во всем. Йоэль был не только любимым мужчиной и любящим отцом, но и надежнейшим другом. Вскоре в магазине снова воцарился порядок, полки заполнились новыми товарами.

Поначалу Йоэль работал один, а Фейга помогала ему, как могла. Но вскоре пришлось взять продавца, а затем и еще одного – ведь скоропортящиеся товары не могут залеживаться на полке. Торговля – непростое дело: нужно хорошо чувствовать покупателя, угадывать его желания, знать привычки, предвидеть спрос. Словом, работы у Йоэля было невпроворот. Зато магазин себя окупал, и вскоре в доме вновь появилась служанка.

И все же прежние хорошие времена ушли безвозвратно. Наличности у покупателей становилось все меньше, люди вынуждены были брать товары в кредит. Поэтому требовалось не только вести бухгалтерию, но и руководствоваться здравым смыслом. А здравый смысл напоминал, что торговля заключается не только в том, чтобы аккуратно составлять списки клиентов и их долгов. Продавец обязан хорошо представлять себе возможности каждого покупателя: можно ли давать ему в долг?.. не грозит ли ему банкротство?., не душат ли его долги?..

К сожалению, Яков Урбах, который вернулся, наконец, к делам после растянувшегося почти на год медового месяца со своей молодой женой Ципорой, оказался ненадежным компаньоном. У него не только отсутствовал необходимый опыт, но и по характеру своему Яков оказался человеком несерьезным, что тут же выявилось в его поведении с должниками. Все его деньги были вложены в магазин, но он не умел распорядиться этим вложением. Яков полагал, что Йоэль поступает неосмотрительно, выдавая товары в кредит. Между мужчинами начались трения.

«Доброжелательные» советы со стороны многочисленных родственников Урбаха также не способствовали дружеским и компаньонским отношениям. Дела в магазине пошли значительно хуже, трения переросли в неприятные склоки, и, в конце концов, раздор охватил всю большую семью. Единственной опорой, якорем, скрепой, удерживающей семью от распада, стала в этот момент Фейга. Полная сил и энергии, обладающая недюжинной практической сметкой и умением ладить с людьми, она нередко помогала Йоэлю в переговорах с покупателями, а когда он уезжал за товарами, брала на себя весь магазин. Что и говорить, Горовцу было на кого опереться.

Тем временем реб Исайя Рахмилевич полностью отдалился от торговых дел. Доходов от квартплаты с избытком хватало на жизнь, все дочери успешно вышли замуж, на счету в банке все еще оставалось несколько тысяч, так что теперь старик мог позволить себе вздохнуть свободно. И Рахмилевич решил целиком посвятить себя тому, что давно уже его интересовало – общественной деятельности.

В те времена на огромном российском пространстве действовало много разных сионистских организаций. Работало сионистское общество и в нашем городке, и Рахмилевич был одним из главных его активистов. Собирались членские взносы, проводились собрания, работала библиотека с художественными и национальными по содержанию книгами на иврите и на идише. В городке то и дело выступали со своими лекциями приезжие сионистские деятели. Ведь большинство евреев хотели бы оказаться в стране, где нет дискриминации, где есть возможность заработать на нормальную жизнь. Одни эмигрировали в Америку, другие уезжали в Палестину, чтобы создавать там новые поселения. Рахмилевич все это принимал близко к сердцу, радовался успехам и огорчался неудачам. Хотя в последнее время его больше всего огорчали ссоры между зятьями.

Между тем из-за отсутствия кредита покупатели все реже и реже наведывались в магазин. Клиентура уходила к конкурентам, выручка резко сократилась. Пришлось уволить одного продавца, сократить рабочий день другому. Работы в магазине становилось все меньше, и тогда Йоэль решил отделиться от своего родственника-компаньона и начать собственное дело.

Подходящее помещение нашлось быстро, причем не где-нибудь на окраине, а на главной улице городка. Все подсчитав и взвесив, Йоэль решил открыть магазин. Вот только где взять деньги? И Фейгеле снова обратилась за помощью к своему отцу. Рахмилевич помнил, что беды Йоэля начались из-за погромов, что в создавшемся положении нет вины зятя. Да и Фейгеле, любимая дочь, умела найти верные слова, безошибочно действующие на отцовское сердце. Исайя ссудил Йоэлю половину своих сбережений, и вскоре в городке открылся новый, оборудованный по последнему слову столичной моды магазин с великолепными витринами и блестящим оформлением, где покупателей встречали вежливые продавцы в красивой униформе. Но главное – новый магазин отпускал товары в кредит. К тому же цены были вполне приемлемыми. И покупатель пошел косяком – и горожане, и офицеры. Йоэль и Фейга работали не покладая рук, с утра до вечера. Фейга следила за порядком и занималась хозяйственными делами. Йоэль договаривался с оптовиками и постоянно колесил между большими городами и даже заграницей в поисках новых выгодных сделок.

Что же касается Якова Урбаха, то он так и не осознал, как безвозвратно изменились времена. Честно говоря, он вообще мало что смыслил в торговых делах. Ципора родила девочку и вскоре снова забеременела. Супруги бездумно транжирили деньги, словно не замечая, что их становится все меньше и меньше.

А что же Хана – третья сестра? Ее муж Иехиэль Гинцбург был весьма романтическим молодым человеком мечтательного склада характера. Он с юношеских лет писал стихи и не видел причины, отчего бы не продолжать заниматься преимущественно этим и после свадьбы. Зато Хана, не откладывая, принялась по примеру своих сестер обзаводиться ребятишками. Первый из них, Реувен, родился слабеньким. Казалось, он не пропустил ни одной детской болезни, так что врачи Файертаг и Нейман постоянно гостили в доме Гинцбургов.

Горовцы и Урбахи проживали у Рахмилевича, а семья Гинцбург поселилась у родителей Йехиэля. Старый Гинцбург был человеком уважаемым, но небогатым. Как и его закадычный друг Исайя Рахмилевич, Гинцбург придерживался сионистских убеждений. Теперь друзья еще и породнились, а общий внук – маленький Реувен – сблизил их еще больше.

К сожалению, поэтическая натура Йехиэля мало помогала ему в торговых делах. Он с трудом закончил курсы бухгалтеров, и Гедалия Штейнберг, один из городских богачей, взял Йехиэля на работу, положив ему скромное жалованье – сорок рублей в месяц. Но зато именно Йехиэль стал ревностным читателем журнала «Ха-Шилоах», который по-прежнему выписывал Рахмилевич.

В первом десятилетии двадцатого века в еврейских местечках еще действовала инерция старых привычных законов. Внутренняя жизнь общины полностью определялась системой религиозных учреждений и должностей: синагогами и ешивами, раввинами и даянами, канторами и габаями, меламедами, резниками и моэлями. В большом количестве издавались священные книги – Танах, талмудическая литература, сочинения раввинов, каббалистические тексты, сборники молитв и брошюрки праздничной агады. Хватало и религиозных аксессуаров – от талитов[28], мезуз[29], мацы и традиционных суккотних наборов до пуримских трещоток и ханукальных волчков. Любители еврейской старины собирали старые мелодии, появлялись и новые песни. У моэлей работы, слава Богу, хватало – с самого рождения жизнь еврея была тесно связана с религией. Не только молитвы, свадьбы и разводы, но все – вплоть до мытья рук до и после еды – совершалось по религиозным законам. И, конечно же, в последний путь еврея также провожала древняя поминальная молитва – кадиш.[30]

Но тогда же появились и новые веяния; в местечках стало происходить все больше непривычного, немыслимого раньше. Многие молодые люди отказывались жить по религиозным канонам, хотя и продолжали числить себя в евреях. Впрочем у них не получалось и выбраться из местечка: царские законы сильно затрудняли этот процесс. Мешали черта оседлости, процентная норма при поступлении в университеты, запреты на работу в сельском хозяйстве и в правительственных учреждениях и многое другое. Все это вызывало недовольство и раздражение.

Еще в конце предыдущего столетия среди евреев приобрели популярность две соперничающие идеологии – национальное движение и социализм. Молодых людей не устраивал традиционный религиозный подход, призывающий к смирению перед дискриминацией и жизненными невзгодами, когда истинное избавление от страданий становится возможным лишь после прихода Мессии. Верующий человек веками возлагал надежды на Господа – ведь это давало надежду и помогало терпеть. Но молодые евреи желали освободиться от горестей еще в этом мире – а социализм и сионизм обещали им именно это.

Первый, социалистический, путь привлек немало молодежи, увлеченной левыми лозунгами равноправия, которое, как предполагалось, должно было наступить сразу после свержения царского режима. Но и программа сионистов выглядела заманчиво для многих евреев – молодых и пожилых, богатых и бедных. Люди надеялись укрыться от жизненных тягот в стране света и надежды; ради этого они готовы были на все – даже на потерю разговорного языка. Так началась непримиримая конкуренция красного цвета с белоголубым. Власти со своей стороны не доверяли ни тем, ни другим: жестоко расправляясь с социалистами, они косо поглядывали и на сионистов.

Особенно тяжелыми для евреев были ограничения в получении образования. Родители тревожились за судьбы детей и не могли не задаваться вопросом: что ждет их в будущем? Врачи, адвокаты, инженеры и другие люди, имевшие высшее образование, казались простым евреям существами высшей касты. В еврейских местечках именно они являлись примером для подражания. Поэтому очень и очень многие мечтали, прежде всего, отправить сына или дочь в гимназию, а затем, если повезет, то и в университет.

Случалось даже, что ради этого меняли религию. Хотя это происходило все же нечасто: община, родные и самые близкие люди откровенно презирали выкрестов, и последним приходилось рвать корни, связывавшие их с собственной семьей, со своим народом. Но может ли человек жить без корней? Выкресты пытались – зачастую неудачно – прижиться на чужой почве, стать своими в другом народе, который вовсе не торопился принимать в свое лоно чуждых и неприятных ему людей с их неистребимым акцентом, непонятными привычками и прочими характерными признаками инородства. Оставив один берег, они так и не пристали к другому, а потому трудно приходилось выкресту в России.

Что же тогда оставалось желающим учиться? Выход нашли в открытии частных гимназий и школ; впрочем, право на это тоже имели далеко не все. Большинство учеников в этих новооткрывшихся учебных заведениях составляли евреи. Кроме того, в каждом городе и местечке находились частные преподаватели – тоже преимущественно евреи, которые обучали еврейскую молодежь в соответствии с программами реальных школ и гимназий.



Так обстояли дела в дорогом нашему сердцу местечке в детские годы Шоэля Горовца. Чего только не бывало: случались и мелкие перемены, и большие перевороты, но ни на минуту не ослабевала и не отпускала людей рука Всевышнего. Зато люди продолжали выбиваться из сил в погоне за заработком. Полный магазинов и прилавков, рынок то бурлил густой толпой, то пустел – да так, что не найти там было ни единой живой души. Скучающие лавочники зевали в ожидании покупателей, вокруг лениво бродили собаки. Ветер таскал по пустой площади сухую траву и мусор, заметал соломой лошадиный помет и коровьи лепешки.

И лишь высокое небо оставалось вечно чистым и беспорочным – с его густой синевой и перистыми облаками, плывущими в лучах весеннего ласкового солнца. Порой небо сердилось, темнело и затягивалось тучами, пугало молниями и раскатами грома, проливалось освежающим ливнем, моросило осенним дождем. По ночам в его бархатной черноте, крадучись и отбрасывая серебряные блики, плыла белая луна. А в конце лета звезды слетались на свой ежегодный карнавал и танцевали, скользя и мерцая на золотой, теряющейся в космосе дорожке. Лишь оно, небо, оставалось символом чистоты и надежды для парней и девушек из захолустного местечка.

Век потихонечку, год за годом, продвигался вперед, и Шеилка рос вместе с ним. От отца он унаследовал темные проницательные глаза, прямоту и достоинство, от матери – добрую улыбку, с которой она смотрела на все, что происходит в этом мире.

В пять лет Шеилку отправили в хедер, положив, таким образом, начало его нелегкой дороге к вершинам знания. Меламед Песах стал учить мальчика грамоте, знакомить с первыми ивритскими словами, которые, впрочем, не использовались тогда в разговорном языке. За изучением Торы месяц за месяцем и год пролетел. А вскоре пришли и успехи в письме и основах грамматики – всему учил детей терпеливый меламед.


О, Песах, мой учитель и ребе! В те далекие печальные годы учился и я в его тесном хедере – пером, как резцом в камне, высекал ивритские слова, бусинками нанизывал букву за буквой и бережно укладывал их в свою тетрадь, в длинные наклонные строчки. Учился читать древние сказания хуммаша [31] и переводить их на идиш. Шеилка Горовец был тогда моим другом, и мы вместе несли на своих детских плечах груз предыдущих поколений. Мы жили на одной улице, и вместе возвращались домой зимними вечерами. Под ногами скрипел снег, плотно покрывавший деревянный тротуар, и слабое пятнышко света нашего фонаря освещало нам крошечный кусочек дороги. Едва теплился огарок свечи, и в дрожащем его отблеске мы с трудом находили свой путь. Ночь, кромешная ночь, окутывала нас непроницаемой мглой…


Вот Шеилка возвращается домой из хедера, поднимается по лестнице, открывает дверь. В комнате лишь четырехлетняя сестричка Мирьям. По сравнению с ней он уже большой мальчик, и при надобности чувствует себя вправе надавать ей тумаков. Но сейчас, войдя в теплый дом после ночного пронизывающего холода, Шеилка рад даже ее несмышленой болтовне. Он терпеливо выслушивает все «последние новости» малышки. Надо полагать, что это не самые главные новости в мире! Шеилка снимает пальто, пылают раскрасневшиеся с мороза щеки… – не сглазить бы, но у этого мальчика все шансы вырасти в красивого парня.

– Где папа? – перебивает он болтовню сестрички.

Отца своего Шеилка уважает и любит, как никого в этом мире. Но Йоэля еще нет, он задерживается по делам.

– Ну, как прошло сегодня, Шеилка? Досталось от Песаха? – лукаво спрашивает Фейга.

Признаться, меламед отличался вспыльчивым характером – чуть что не так, мог и оплеуху отвесить. Хотя учителем он был добросовестным.

– Нет, мама, сегодня пронесло, – улыбается мальчик, украдкой потирая ушибленное место: с утра он успел-таки схлопотать пару-тройку подзатыльников.

Как хорошо дома зимним вечером! Над столом, заливая комнату мягким и теплым светом, висит большая керосиновая лампа. Уютно горит огонь в печке; ты пристраиваешься поблизости. Рядом с тобой – мама в домашнем синем переднике, рядом с нею ты чувствуешь себя уверенно, как за каменной стеной. Между мальчишками случаются выяснения отношений, после которых приходишь весь в синяках – мама всегда утешит, вылечит ссадины целебным поцелуем, намажет вареньем кусок хлеба, усадит, прижмет к себе. Как приятно положить голову к ней на колени, на любимый синий передник! Для нее ты навсегда останешься маленьким ребенком, никогда не вырастешь…

Но вот слышатся шаги, и входит отец. Шеилке нравится, когда папа гладит его по макушке, обнимает за плечи. Мама накрывает на стол, зажигается керосиновая лампа на провощенной цветной салфетке, все рассаживаются по местам. Отец произносит положенное благословение. Слава Богу, в семье Горовцев никто не страдает отсутствием аппетита – разве что Мирьям капризничает: успела небось полакомиться до еды конфетками! Она еще совсем ребенок, у нее маленькие ножки и до смешного кукольные ботиночки – вот она сидит кукла-куклой, болтает и языком, и ногами. И не просто болтает, а норовит достать под столом братнюю ногу! Возмущенный Шеилка лягается в ответ, да так сильно, что даже лошадь извозчика Менделя не постыдилась бы. Нет, вы только посмотрите: эта нахалка еще начинает реветь! Кто начал первым? Кого наказывать? Ну надо же – опять виноватым объявляется он! Не зря говорят, что взрослые все видят в перевернутом виде…

Во рту у Шеилки пока не хватает зубов, но он старательно пережевывает ужин. Отцу сейчас не до детей – он говорит с матерью о делах. Всегда какие-то дела! Еще и противная шалунья Мирьям не унимается – снова ищет под столом ногу брата. Правда, на этот раз она осторожничает, боится опять получить сдачи…

Но вот ужин закончен, служанка убирает со стола. Слышится звук льющейся воды, на кухне моют посуду.

– Что вы учили сегодня в хедере, Шеилка? – спрашивает отец.

Внимание отца ценно – жаль, что тема не так интересна. А учили они «Парашат ха-шавуа»[32]недельную главу Торы.

– И поселился Яаков в стране пребывания отца своего, в земле Кнаанской…[33]декламирует Шеилка.

– А, Вайешев, продажа Йосефа! – восклицает Йоэль. Завязывается беседа – мальчик задает вопросы, Мирьям с интересом слушает. Фейга, тут же, за столом, приводит в порядок шеилкины штаны. Нелегко с этим парнем – все на нем буквально горит – ботинки, одежда… пуговицы так и летят. Ничего на поделаешь: таково занятие у еврейской мамы в вечернем семейном кругу – пришивать пуговицы. Мирьям тем временем вставляет свои наивные замечания. Например, о том, что она ничуть не хуже праведника Йосефа. Подумаешь, Йосефу снились сны… – у девочки тоже есть о чем порассказать. А что до йосефовой полосатой рубашки, так ведь и для Мирьям мама сшила голубое платье с желтыми полосками, еще и покрасивее. Впрочем, когда Мирьям слышит, что Йосефа бросили в яму и продали за двадцать серебряных монет, девочка замолкает, на ее глаза-вишенки наворачиваются слезы.

Йоэль Горовец, отставной помощник меламеда, любит при случае растолковать детям события из еврейской истории. А знают ли Мирьям и Шеилка, что Йосеф не всегда был праведным цадиком? В юности он болтал много лишнего, наговаривал на братьев отцу, Яакову, и оттого братья его не любили. Вот как нехорошо быть сплетником и ябедой! Однако когда Йосеф подрос, и ему открылось истинное значение вещей, тут-то он стал истинным цадиком.

А вот и реб Исайя Рахмилевич. Старик любит заходить к своей старшей дочери. На столе появляется чайник, Фейга наполняет чашки. Взрослые снова возвращаются к своим скучным делам. Неугомонная Мирьям проказничает и дергает брата. Еще под впечатлением от отцовского урока, Шеилка старается не злиться и стойко выносит все ее шалости. Дети играют, смеются. А где смех, там и слезы – внезапно девочка начинает плакать, и Шеилка снова получает выговор от отца: не пристало, мол, большому мальчику обижать маленькую сестренку…

Эх, да что они, взрослые, понимают? Она же специально выводит его из себя! Но нет, Шеилка ни за что не станет ябедничать, как юный Йосеф! Жаль, что, пока он не подрос, придется терпеть эту царящую в мире несправедливость…

Затем дедушка удаляется к себе, мама прикручивает фитилек лампы, комнату затягивает мягкий полумрак. Мирьям уже спит, Шеилка тоже раздевается, залезает под прохладное одеяло. Холодновато, но это пройдет. Мальчик закрывает глаза, и в это время отец подходит к его кровати пожелать спокойной ночи.

Как хорошо с папой! Шеилка проваливается в сон – глубокий, без сновидений. Мерно отбивают свой ход настенные

часы. Днем их совсем не слышно, но сейчас, в ночной тишине, они каждую секунду напоминают о своем существовании. Фейга задувает фитиль, гаснет большая лампа. Комнаты погружаются в темноту. Через какое-то время мороз начинет рисовать причудливые ледяные узоры на оконных стеклах. Вокруг затаилась зимняя тишина, и только откуда-то издалека доносится лай собак.

Глава 3

Шеилке исполнилось двенадцать, подросла и шалунья Мирьям, а с ними подросли и заботы. Меламед Песах сделал свое дело – научил мальчика читать и писать, познакомил с Танахом. Настало время перевести Шеилку в другой, куда более подходящий хедер, который открылся в городке в том же году. Конечно, это тоже произошло по инициативе местной сионистской организации, внес свой вклад и реб Исайя Рахмилевич.

Для нового хедера арендовали большое трехкомнатное помещение, заказали у столяра скамьи для учеников – одну на двоих – невиданная роскошь. Из большого города приехали учителя – Барух и Хана Шкловские и привезли с собой пианино. Хана играла Листа, Чайковского, а также душевные еврейские мелодии. У нее было приятное лицо и светлые ласковые глаза.

В классе помещалось около двадцати мальчиков десяти-двенадцати лет. На стене висела доска; учительница и ученики писали на ней мелом слова на иврите. На этом же языке велось и все обучение. Это было новым для нашего городка – детскими устами происходило возрождение древнего языка. Язык Книги начал выходить из долгого забвения, в разных уголках страны появлялись смельчаки, готовые упорно бороться за будущее иврита.

В первые годы, когда новому-старому языку надо было застолбить место под солнцем, его брату – идишу пришлось слегка потесниться. Это вызвало немедленные раздоры между приверженцами двух языков – речь шла о борьбе за существование. Мало-помалу возрождаемый иврит стал потихоньку укореняться среди еврейской молодежи.

Барух и Хана Шкловские как раз и были такими преданными ивриту первопроходцами, учениками Элиэзера Бен-Иехуды[34], одного из самых выдающихся борцов за возрождение разговорного иврита. Возможно, что именно благодаря таким людям, как в свое время – рабби Йоханану Бен-Заккаю[35], и сохранился народ наш от ухода в небытие.

Барух Шкловский умел ладить с учениками. Он никогда не повышал голоса и, тем не менее, без особых усилий мог поддерживать дисциплину в классе. Шеилка попал в надежные руки. Здесь учили иврит, грамматику и Танах, а также математику, природоведение и музыку. Последние две дисциплины преподавала Хана.

Вспыльчивый меламед Песах из прежнего хедера оказался на поверку совсем неплох: Шеилка был отнюдь не худшим учеником в своем классе. Его природное любопытство помогало легко усваивать новое. Барух Шкловский объяснял ясно и доступно, уроки велись по заранее разработанной программе, на каждый день недели имелось четкое расписание. Занятия начинались в девять утра и продолжались до трех. В перерывах дети играли во дворе.

Не отставал Шоэль Горовец и в играх, и в других школьных мероприятиях. Вскоре его выбрали старостой класса в помощь учителю.

О, благословенные годы юности! Учителя устраивали экскурсии на природу, причем, не только в день «Лаг ба-омер»[36], но нередко и просто на выходные. Хана знакомила детей с миром растений. На поляне разводили костер, трапезничали, пели песни на иврите. Лес вокруг слушал и удивлялся: этот язык не звучал здесь с самого сотворения мира…

Число учащихся постепенно росло; вскоре открылся класс и для девочек. Но власти отнеслись к новой еврейской моде подозрительно. Взятки не помогали: всем так или иначе ручку не позолотишь – над исправником стоял пристав, над приставом – еще кто-то, дальше – чиновники еще более высокого ранга. В результате была отправлена кляуза в городскую управу, затем донос в Петербург, и школу закрыли по приказу высокого начальства.

Ходили упорные слухи, что из-за кляузы торчат уши местных традиционных меламедов. Новая школа представляла для них нешуточную конкуренцию, а чего не сотворишь ради заработка? Всего лишь год и просуществовала ивритская школа в местечке, а вот, поди ж ты – успела зародить в молодых душах неистребимый интерес к древнему языку, протянуть надежную связь с далеким, но все еще живым прошлым, зажечь негасимую свечу на долгом трагическом пути поколений…

Итак, школа закрылась. Шансов попасть в русскую гимназию практически не существовало. Что оставалось делать? Мысль послать Шоэля в Палестину впервые пришла в голову его деду Исайе Рахмилевичу. Там, в молодом городе Тель-Авиве, открылась ивритская гимназия «Герцлия»[37], куда съезжаются на обучение дети со всех стран диаспоры. К тому же стало известно, что вскоре после праздников туда направляется группа учеников из Одессы в сопровождении одного из преподавателей «Герцлии».

Шоэлю уже исполнилось тринадцать. Когда дед вынес свое предложение на семейный совет, оно обсуждалось совсем недолго. Йоэль согласился сразу, а Фейга, хотя и обеспокоилась не на шутку, не стала перечить решению мужа. Ясно, что матери трудно согласиться отправить сына в столь дальние края! Но все вопросы, касающиеся образования детей, традиционно решал отец. Роль Фейги ограничилась, таким образом, материальной подготовкой шеилкиного путешествия. И она собрала сына в дорогу так, что он не замерз бы и на северном полюсе: в огромном, набитом до отказа бауле едва умещались теплая обувь, толстые шерстяные рубашки, подбитое ватином пальто…

Впервые в жизни Шоэлю предстояло ехать на поезде и потом еще и плыть на пароходе! Мальчик чувствовал себя как во сне. Сколько новых вещей и картин предстояло ему увидеть! Вот огромная Одесса, где они с отцом остановились в гостинице «Россия». Вот трапеза – кошерная рыба в гостиничном ресторане. А за его стенами шумят улицы, грохочут телеги, как бешеные, проносятся машины, слышатся непривычные пугающие звуки. Тут и трамвайные звонки, и автомобильные сирены, и стук лошадиных копыт, и скрип, и визг колес, и шум шагов многолюдной толпы… Сумасшедший, суматошный город!

Однако не меньше суматохи было и на палубе парохода «Иерушалаим» в день отправления. Шоэль присоединился к группе учеников «Герцлии», которую возглавлял учитель Душман – молодой человек с коротко подстриженной бородкой. Он вез своих подопечных в Тель-Авив, куда они возвращались после летнего отпуска в России. Ребята говорили на иврите с сефардским произношением. К ним и присоединились новенькие, а среди них – Шоэль Горовец.

Прозвучал третий гудок, пришло время расставания. «Иерушалаим» отчаливает от пристани, отец остается внизу на причале. Люди прощально машут платками, кидают в воздух шапки, благословляют пароход, отплывающий в страну предков. Пароход медленно отходит – все дальше, дальше…

вот уже почти не различить провожающих, вот уже и сама Одесса остается вдалеке, еще немного – и Россия исчезает за горизонтом.

Теперь вокруг – лишь море, солнце и синева, облака и звезды. Пароход останавливается в Куште, Измире, Салониках, на греческих островах, в Бейруте. В каждом из портов «Иерушалаим» стоит в течение долгих часов. На лодках подплывают мелкие торговцы, карабкаются на борт, наперебой предлагают разные товары – главным образом, южные фрукты. По вечерам чужие города превращаются в гирлянды сверкающих огней. Шеилке отведено место на деревянной полке третьего класса, в трюме. Но неудобства не смущают мальчика: группа ребят из «Герцлии» держится вместе, скучать не приходится. Шоэль наслаждается музыкой беглого иврита и без труда привыкает к сефардскому произношению. Как хорошо стоять на борту и смотреть на длинную, вскипающую пеной борозду, тянущуюся за пароходом, любоваться на упругие прыжки дельфинов, пытаться разобрать их послания на беззвучном дельфиньем языке, которые они оставляют в морском воздухе, прежде чем снова исчезнуть в синей глубине…

На Святую землю направлялись и паломники из Болгарии. Вечерами они пели грустные балканские напевы, и питомцы «Герцлии» не отставали, затягивая в ответ свои ивритские песни. Шоэль подпевал.

И вот настал день, когда Душман воскликнул:

– Галилейские горы! – и указал на горную гряду, синевшую на востоке.

Шоэль вскинул голову. Сердце его забилось, как если бы он увидел материнский дом. На палубу парохода Русско-палестинской компании «Иерушалаим» высыпала возвращающаяся в Палестину молодежь, хором затянула песню: «О, родная земля, дорогая земля!..»

Стояла осень, над землей стлался несмелый утренний свет. Пароход бросил якорь, спустили трап, и вот уже дети сидят в лодке, которая доставит их на берег. Еще немного – и ноги Шоэля ступят на эту древнюю землю. Яффский порт кишит людьми. Смуглые, темнокожие, в красных фесках, бритые и с косицами на затылках, грузчики, торговцы, дети, закутанные в покрывала женщины, лошади, ослы, верблюды… – все это пестрое разнообразие двигалось туда и обратно, гудело, издавало пронзительные гортанные звуки. Разноголосый шум восточного порта, море до горизонта, плеск опускающихся в воду весел и крепкие, обнаженные торсы гребцов, крики торговцев фруктами и напитками, запах жареных каштанов и горы сладостей, – поистине, то была дивная и пестрая мозаика цветов и звуков.

Дорога от Яффы до Тель-Авива заняла немного времени. Шоэля поселили в пансионе Липсона, неподалеку от гимназии. Сам Липсон был невысоким человеком плотной комплекции, с проседью в светлой бороде. В его добротном двухэтажном доме проживали ученики гимназии «Герцлия», большинство которых приехали сюда из России. По три раза в день ученики собирались в столовой. Меню не отличалось изысками, но зато в пансионе царил дух товарищества и неподдельной сердечности. По субботам и в праздничные дни в зале наверху проходила общая молитва, и однажды Шоэль, сын Йоэля, тоже удостоился чести подняться на биму.[38]

В «Герцлии» введено совместное обучение, и Шоэль засматривается на одноклассниц – ему нравится девочка по фамилии Вольфсон. Вот так – юнцу едва исполнилось тринадцать лет, молоко на губах не обсохло, а уже спешит туда же – прямиком по дороге любовных шипов! Так в жизни маленького Шеилки появились первые сердечные муки, хотя по правде говоря, они нисколько не мешали ему крепко спать по ночам.

Здание гимназии возвышалось над боковыми арочными крыльями-флигелями. В одном из двух ее больших отделений, помещавшемся на втором этаже, шли занятия по утрам. Просторные коридоры, тихие и безлюдные во время уроков, наполнялись в перерывах шумной толпой гимназистов. Шоэль учился в третьем классе, изучал иврит, математику, Танах, арабский и французский языки, географию, историю.

Обязательными были также уроки пения и физкультуры. Физкультурой дети занимались во дворе. Преподаватель Орлов – подтянутый статный парень, учил их гимнастическим упражнениям на брусьях. Шеилка любил эти тренировки под открытым небом. Рядом шумело Средиземное море; волны весело накатывались на берег и, тихо урча, возвращались назад. Учитель пения, человек с лицом восточного типа и черными, подернутыми влагой глазами, приносил на урок небольшую ребристую гармонь.

Директора гимназии звали Мосинзон[39] – милый чернобородый дядька, вылитый Герцль. Классным руководителем Шеилки был Ледрер, высокий, сухопарый, усатый и с бородой, по моде тех времен. Были в гимназии и другие учителя. Многие из них давно покинули нас, да и воспоминания сильно потускнели за прошедшие пятьдесят лет. Но мы, преданные любители иврита, и сейчас низко склоняем головы перед памятью о своих первых наставниках…

Если быть честным, то не так уж легко приходилось юнцам, оторванным от привычного домашнего очага. На приготовление домашних заданий и упражнений уходило много времени, вдобавок ребятам приходилось постоянно заучивать наизусть множество стихотворений. Друзья по пансиону и гимназии любили не только задушевно поговорить, но и частенько спорили, обсуждая интересующие их темы. И конечно, Шоэль не смог бы прожить там без книг – страсть к чтению осталась у него потом на всю жизнь.

По субботам Шоэль старался не пропустить общую молитву в пансионе – тогда он еще проявлял религиозное рвение, которое сильно поумерилось позднее. Затем следовал обед, после которого иные ученики предпочитали поспать часок-другой по-стариковски. Но наш герой был совсем не таков. Он любил выйти на улицу, прогуляться в субботней тиши, приятной душе после шумных будней. На берегу Шеилка садился на валун и долго-долго смотрел на далекий горизонт, туда, где небо смыкается с водой.

Тихо наползали волны, растворяясь в песке, рассыпаясь по гальке. Их шуршащее движение завораживало, и хотелось бесконечно смотреть, как морская пучина неутомимо выплескивает и снова поглощает громадные фиолетовые массы воды. Но наступала пора идти в гимназию, где ученики по субботам читали вслух рассказ, загодя подготовленный учителем. Шоэль кидал в море прощальный камешек и уходил. В одну из таких суббот настала и его очередь прочитать рассказ из журнала «Моледет».[40]

В гимназической программе обучения нашлось место и футболу. Шоэль играл за свой класс. Футбольное поле находилось за городом, песчаная площадка была плохо приспособлена для игры, но футбол есть футбол, и азартные крики игроков далеко разносились по всей округе.

К вечеру, когда Шоэль неспешно возвращался в пансион, наступал пик ночной жизни города, когда жители Тель-Авива семьями высыпали на улицы. Повсюду и везде, на улицах и площадях, бульварах и тротуарах, звучала разноязычная речь, но, тем не менее, иврит уверенно прокладывал здесь свою дорогу.

Тепло и славно было Шоэлю в прекрасной стране предков. Праздничные дни отмечались в большом зале гимназии, украшенном гирляндами цветов из бумаги и разноцветными фонарями. До поднятия занавеса, предваряя представление, звучали песни на иврите. Но вот звенит колокольчик, и начинается концерт. Выступает оркестр, его сменяют хоровой и танцевальный ансамбли, звучат стихи… Особенно Шоэлю нравилось художественное чтение в исполнении гимназиста Варди.

Незаметно проходят счастливые месяцы, заполненные учебой и музыкой, солнцем и зимними дождями. Миновали тевет и шват[41], наступила весна, желанная, прекрасная. То ни с чем не сравнимое чувство, когда поутру, еще не успев проснуться, ты чувствуешь, какой праздник у тебя на душе. Ты умываешься, завтракаешь вместе со всеми, кидаешь в сумку тетради и книги и идешь в гимназию. Весна царствует на небе и на земле. Прозрачный воздух напоен хмельным ароматом кричаще ярких южных цветов. Рядом – лишь протяни руку – шумит веселое море, на горизонте застыла парусная лодка, и щедрое солнце благословляет тебя каждым своим лучом.

Вокруг мелькают смуглые лица, загорел и Шоэль. Весь мир, словно смеясь от радости, приветливо кивает мальчику. Он в шортах и белой рубашке, на ногах легкие сандали. Солнце, воздух и ветер ласково скользят по его телу, вокруг кипит густая, интересная, замечательная жизнь. Поднимаются и зеленеют первые ростки ивритской жизни после ее рокового падения в бездну истории, празднуется ее возвращение из двухтысячелетнего изгнания. Юный Шоэль не мог тогда думать об этом, как не ведал и того, что был одним из посланцев разбросанного по всему миру народа, на который уже надвигалось угроза полного уничтожения.

Глава 4

О начале Первой мировой войны Шоэль Горовец узнал по дороге из Кушты в Одессу. Тот же пароход «Иерушалаим» той же Русско-палестинской компании вез группу учеников «Герцлии» на каникулы в Россию. Дурная весть отозвалась в душе тревожным беспокойством, приглушив радостное ожидание, царившее среди молодежи.

За год Шоэль подрос – стройный, загорелый четырнадцатилетний юноша в широкополой соломенной шляпе. Йоэль Горовец приехал в Одессу встречать сына. Стоял светлый летний день. В синем небе застыли облака, похожие на глыбы замерзшего пара. По одесским улицам двигалась длинная шумная демонстрация. Несли флаги России, портреты царя, православные иконы, пели «Боже, царя храни», «Слава, слава государю», слышались здравицы за веру, царя и отечество.

Эту ночь отец и сын провели на Арнаутской, у сестры Йоэля, Гиты Эпштейн. Йоэль приехал в Одессу еще и по делу: с началом войны ожидалось подорожание, поэтому те, кто поумнее, загодя запасались товарами. Предоставленный самому себе, Шоэль бродил по Одессе в своей соломенной шляпе. Демонстрации продолжались, хотя понемногу теряли свой первоначальный запал.

Приход субботы отец и сын встретили в Бродской синагоге, где выступал знаменитый кантор Пиня Минковский – полный человек лет пятидесяти, с черной бархатной кипой на голове. В зале, освещенном сверкающими хрустальными люстрами, играл орган. В синагогальном хоре участвовали и женщины. Минковский пел по нотам в сопровождении хора и органа. Иногда он вставлял в пение обычную ежедневную молитву, исполняя ее без нот, но почему-то именно она находила особый отклик в душах людей. На следующий день Горовцы отправились в синагогу Явне.

Впрочем, Йоэль развлекал сына не только в религиозном духе. Вечером они сходили с Гитой в городской сад на концерт в пользу семей резервистов. Оркестр играл Чайковского и Римского-Корсакова, выступали вокалисты, среди которых Шоэлю особенно понравилась очаровательная Иза Кремер[42], певшая еврейские народные песни.

Война в Одессе еще не ощущалась. В ресторанах и кафе, на рынках и улицах толпился народ, а на пляжах и вовсе негде было яблоку упасть. На Пушкинской, Ришельевской и Дерибасовской торговцы фруктами выставляли свой товар на продажу: ряды лотков тянулись вдоль стен домов. Тяжелые ломовые лошади тянули телеги, полные мешков и ящиков.

Но вот, наконец, с делами покончено, можно ехать домой. Что и говорить, приезд Шоэля был самым важным событием в маленьком городке! Фейга и Мирьям, дедушка и бабушка, да что там!.. – вся семья встречала Шеилку на вокзале. Подумать только, как быстро растут мальчики после бар-мицвы! Вот он выходит из вагона – высокий загорелый юноша в соломенной шляпе. В голосе его уже прорываются взрослые нотки. Только глаза не изменились – по-прежнему яркие, распахнутые. Слезы гордой радости мешают Фейге наглядеться на дорогого сыночка.

Мирьям же, как была, так и осталась болтушкой, но тоже подросла, изменилась. Как все-таки приятно вернуться домой! Вечером вся родня – и стар и млад, а также несколько близких друзей собрались в доме Йоэля. Пришли Урбахи, пришли Гинцбурги. Фейга постаралась на славу, стол ломился от угощений. Шеилку посадили во главе рядом с отцами семейств. Парень смущался и все сбивался на сефардский иврит. Сама не своя от счастья, Фейга радушно угощала гостей.

– Тебя не понять, Шоэль! Ну же, говори на идише! – просят собравшиеся героя вечера.

Конечно, местным евреям не очень-то знаком сефардит. Но Шоэль уже не хочет говорить на идише, он приехал из страны иврита и за год почти отвык от «мамэ-лошен ».[43]

– Отвык? Так мы тебе напомним! – и гости тянутся к рюмкам, а вместе с ними и реб Исайя с удовольствием глотает купленную в монопольке водку. Взволнованный Йоэль в который уже раз провозглашает «лехаим»[44] в честь сына.

– Говори на идише, разбойник! – шумят гости. – Эй, Фейгеле! Уговори-ка свое драгоценное чадо перейти на понятный язык.

Но Фейга и не думает вмешиваться, ей не до этого, ее лучистые глаза искрятся от счастья. Шеилка тоже хлебнул немного водки. На земле израильской принято пить легкое вино «Кармель», но здесь, в России, предпочитают горилку, градусы которой мгновенно зажигают душу. Напились все – даже бухгалтер Йехиэль и старый Гинцбург, – чудеса! Даже Яков Урбах веселится от души! А где веселье, там и песня – вот уже все вместе затянули песню на иврите:

– Там, на родной земле отцов…

Фейга сияет. Как хорошо, как радостно собраться всей семьей…


Городок наш находился недалеко от границы, и с началом войны некоторые семьи оставили свои дома и переехали в украинскую глубинку. Количество беженцев росло, а для Йоэля вновь настали трудные дни. Он продолжал продавать товары в кредит, но многие покупатели уехали, так и не рассчитавшись с ним. В тот год многие предприятия разорились, пострадал и магазин Горовца. Он потерял две трети своего состояния. В Одессе Йоэль приобрел чересчур большое количество товаров, приближалось время оплаты, а денег не было. Зато потери Якова Урбаха оказались терпимыми: его магазин был невелик, и он не любил давать в кредит.

Между тем немецкие войска заняли часть Польши. Война – войной, но дети продолжали учиться. Тогдашний российский министр образования граф Игнатьев увеличил процентные нормы для евреев-беженцев в государственных школах. Отныне любой еврей со статусом беженца мог поступить в среднюю школу. Превратился в беженца и Йоэль. Продав магазин со всеми его товарами, продавцами и долгами, семья Горовец переехала в родной город Йоэля, где когда-то работали меламедами его отец, дед и прадед. Местечко располагалось далеко от фронта, и жизнь здесь шла по-прежнему неторопливо.

Говорят, перемена места – к перемене удачи. Чем же заняться на новом месте? Городок небольшой, лавок в нем уже больше, чем надо. К тому же Йоэль знал по опыту, что обустройство хорошего магазина требует немалых средств. Поразмыслив, он решил открыть в городке столовую. Идея Горовца основывалась на том, что три дня в неделю местный рынок заполнялся крестьянами из окрестных сел, и горячая пища была бы для них в самый раз. Вдобавок, по причине военного времени через городок постоянно проходили военные части, останавливались на постой и также представляли собой возможную клиентуру. Да и местным жителям хорошая столовая не помешала бы. Так рассуждал Йоэль, а деловая интуиция редко его подводила.

Главная проблема заключалась в том, что он был крайне ограничен в средствах. Исайя Рахмилевич, который был привязан к своему дому и остался в родном городке, помог Йоэлю и на сей раз, но очень малым. Горовец снял помещение рядом с рынком, привел его в порядок, сделал ремонт. На кухне поставили большую плиту, приобрели посуду – тарелки и стаканы, ложки и вилки, кастрюли и сковородки, скатерти и солонки. Шмуэлевич, хозяин мебельного магазина, дал в кредит столы и стулья. Над входной дверью повесили вывеску, на которой красовалась свежая надпись: СТОЛОВАЯ. Еще одна вывеска оповещала: ДОМАШНИЕ БЛЮДА – ЗАВТРАКИ И ОБЕДЫ – БУФЕТ

И сразу же завертелись дела, появились заботы. Фейга Горовец, – а ей было в ту пору уже тридцать пять лет – взяла на себя работу по кухне, Йоэль занялся снабжением и следил за порядком. В официантки же он взял свою сестру. Столовая заработала сразу после праздника Песах 1915 года. В рыночные дни многие крестьяне приходили сюда попробовать блюда, которые готовила Фейга. Заглядывали в столовую и жители городка, и военные.

Фейга и Йоэль работали с рассвета до поздней ночи. Шоэль был им в этом не помощник: его ждали экзамены, и он усиленно готовился. Родители наняли для сына репетитора – учителя Шнеурмана, сороколетнего холостяка и любителя широко пожить. Про него рассказывали, что он заядлый картежник и выпивоха, а к тому же еще и дамский угодник. Впрочем, это не мешало Шнеурману быть отличным преподавателем.

Горовцев волновало прервавшееся образование старшего сына. Поскольку учеба в «Герцлии» стала невозможной из-за начавшейся войны, Йоэль и Фейга ухватились за другой вариант – русскую гимназию. А так как Шоэль считался беженцем, было решено послать его в Одессу. Горовец списался с Гитой, и та согласилась взять Шеилку к себе. Летом 1915-го года юноша отправился к тетке. Перед отъездом в Одессу в дополнение к Шнеурману родители пригласили еще одного репетитора, с которым Шеилка усердно занимался, готовясь к вступительному экзамену.

В то время в Одессе было шесть гимназий, и каждая из них имела свои особенности. Незадолго до шеилкиного приезда сюда перевели Люблинскую гимназию, разместившуюся в помещении бывшей Второй гимназии. Ее учителя и администрация переехали из Люблина в полном составе, но какая же гимназия без учеников! В газетах напечатали объявления о приеме, и еврейские юноши, в основном беженцы, массами устремились туда. Оказался среди них и Шоэль. По истории его экзаменовал сам директор гимназии. Вышло так, что как раз накануне Шоэль перечитал учебник Платонова – главу о царе Петре Алексеевиче и его сестре Софье, о неудачном заговоре против Петра, казни стрельцов и заточении Софьи в Новодевичий монастырь.

И вот Шоэль подходит к экзаменационному столу, во главе которого сидит господин директор, в черной форме с блестящими медными пуговицами. У него надменное морщинистое лицо, прилизанные редкие волосы – типичный чиновник, наглухо застегнутый и полный собственного достоинства. Бесцветные глаза смотрят на стоящего перед ними юношу, взволнованного, но готового к борьбе за свое будущее. В Люблине, как и в Одессе, не было недостатка в евреях. Их дети настойчиво стучались в двери гимназий обоих городов. Там, у себя в Люблине, директор был тверд как камень, поэтому число учеников-евреев всегда соответствовало процентной норме. А теперь Министерство образования, возглавляемое Игнатьевым, вдруг ни с того ни с сего разрешило евреям-беженцам учиться…

– Расскажи о первых днях правления Петра Великого! – послышался скрипучий голос экзаменатора.

Вот и не верь после этого в чудеса! Прочитанные накануне страницы платоновского учебника каждой буквой своей стоят перед глазами Шоэля. Помнит их и директор – вытянувшийся перед ним еврейский юноша пересказывает текст с поразительной точностью, слово в слово! Дрогнула душа старого преподавателя:

– Достаточно! – останавливает он Шоэля и что-то записывает в блокнот.

Это была победа! Шоэля Горовца приняли в русскую государственную гимназию. В городок летит телеграмма, в доме Йоэля большой праздник. Свершилось! Внук местечкового меламеда выходит на широкую жизненную дорогу.

Глава 5

Как мы знаем, скромный меламед не оставил детям наследства – его семья и без того едва сводила концы с концами. Старшая сестра Йоэля Батья рожала и растила детей, ее муж Хаим был служкой в синагоге, а брат Йоэля Цви-Гирш работал на железнодорожной станции. Лее, последней из детей, исполнилось восемнадцать лет – ее-то и взял Йоэль к себе в столовую официанткой. Еще одна сестра, Гита, жила, как уже было сказано, в Одессе. Пожалуй, стоит вспомнить и о том, как она туда попала.

Начнем с того, что меламед Моше Горовец не располагал никакими средствами. Зато все его дети имели на редкость привлекательную внешность, а Гита так и вообще выделялась своей красотой. Однажды в местечко приехал по своим делам сын одесского лесоторговца по имени Цадок Эпштейн. Как-то в субботний день он увидел на улице Гителе Горовец – она проходила мимо со своими подружками. И хоть на девушке было простенькое платье и стоптанные башмаки, Эпштейн сразу понял, что перед ним драгоценная жемчужина, не каждый день встречающаяся на пути.

Гита мгновенно пленила сердце отнюдь не робкого одессита. Казалось бы, что может быть общего между сыном богатого лесоторговца и дочкой нищего местечкового меламеда? Но поистине неисповедимы пути Господни! Прошло две недели, Цадок закончил свои дела в городке, настала пора возвращаться в Одессу. Но он почему-то не торопился – не иначе и вправду чудо как хороши были в нашем местечке летние вечера, когда прохладный ветерок пьянил молодые головы благоуханием цветов.

И вдруг – как гром с ясного неба – грянул чудовищный скандал! Подумать только: дочка меламеда и богач-безбожник из Одессы тайно встречаются! Слух мгновенно разлетелся по местечку. Дошел он и до ушей Моше-меламеда. Ой-вэй! Что же делать?! Причитая и негодуя, меламед посадил неразумную дочь под замок – пусть сидит взаперти, пока этот Цадок не уберется восвояси!

Только плохо он знал Цадока. Тот без труда смог открыть дверь, а может, и окно, – выкрал красавицу Гиту из отцовского дома! Да как ловко: не успела весть о похищении дойти до ушей меламеда, как наша парочка уже мчалась в Одессу. Вот каким хитрым наглецом оказался этот Эпштейн! Мало того, на следующий день в дом меламеда пришло письмо.

«Реб Моше, – писал нахальный разбойник. – Не шумите, и вам не придется стыдиться. Я забрал Гиту, и, если Богу будет угодно, женюсь на ней в соответствии со всеми нашими законами. Пожалуйста, не переживайте и не ругайте нас…»

Письмо безбожника, что и говорить! Поди знай, выполнит ли он обещание! В доме Моше-меламеда наступил траур. И вдруг через несколько дней Горовцы получают новое письмо – уже от Гиты и Цадока, да и родители похитителя приписали от себя несколько строк. В конверт были вложены свадебные фотографии, а на них – красавица Гителе, вся в белом, стоит под хупой, нежнее и чище ангела, а справа от нее – Цадок в черном костюме, при бабочке и в цилиндре. Такова история сватовства Гителе, о которой девушки городка долго потом рассказывали завистливые легенды. У Гиты было доброе сердце, и она не забывала своих, посылая время от времени домой небольшие деньги, которые всегда приходились кстати для бедной семьи.

Вот в этом-то доме тети Гиты и поселился наш дорогой Шеилка. Цадок Эпштейн оказался на редкость щедрым человеком, обожал приключения, любил поездить по свету. Но в то же время он обладал завидной практичностью, которая влияла на жену, так что Гита тоже теперь смотрела на жизнь весьма разумно.

В те годы люди в Одессе были помешаны на музыке, поэтому еврейские дети все как один брали уроки игры на скрипке или на фортепьяно. Не отставать же от других! – и Эпштейны, недолго думая, насильно усадили за клавиши своего сынишку Арика. Благо, пианино фирмы Беккера давно уже собирало пыль в эпштейновской гостиной. Отныне жизнь семьи наполнилась бесконечными гаммами и арпеджио.

Бедняжка Антонина Дмитриевна, дававшая уроки Арику, испытывала, по-видимому, не меньше мук, нежели ее непригодный для этого дела ученик. Мальчик возненавидел уроки музыки, и сколько его ни просила, ни уговаривала мать, – все было бесполезно. Планы Гиты сделать из сына пианиста оказались безуспешными: Арик всем своим существом противился занятиям. Тогда Гита пошла на хитрость, и у Антонины Дмитриевны появился еще один ученик – Шеилка.

К радости Эпштейнов, ход получился удачным. У Шеилки с первого же дня все заладилось. У него выявился замечательный слух, и оказались послушные, наделенные природной гибкостью пальцы. Глядя на него, неожиданно подтянулся и Арик. Шоэль же в самое короткое время догнал и перегнал своего кузена, так что учительница уделяла ему все больше и больше времени. Юноша чувствовал и понимал музыкальный язык, а податливые пальцы и желание работать обещали новоиспеченному музыканту хорошие перспективы.

Наступает зимнее утро, за окнами забрезжило, хотя в столовой, где спит Шеилка, еще совсем темно. Окна выходят на Арнаутскую; улица постепенно просыпается, уже слышны голоса, стучат лошадиные копыта, отбарабанил свое короткий ливень… Все эти звуки словно вспарывают плотный туман, нависший над городом. Шоэль открывает глаза и какое-то время лежит без движения. На часах уже восемь. Служанка Поля суетится на кухне, из соседней комнаты доносится сонный голос Арика. Подумать только – мальчишке восемь лет, а он все просится к матери под одеяло! Шоэль, не привыкший нежиться в постели, одевается.

Позавтракав, тетя Гита с Ариком выходят погулять. В доме наступает тишина – самое время готовить уроки: математику, историю, природоведение… да еще и выучить наизусть отрывок из стихотворения.

Сквозь волнистые туманы

Пробирается луна…

Шоэля не особенно привлекают эти занятия, но он положил себе за правило прежде всего избавляться именно от неинтересных уроков. Терпение составляет одно из главных свойств его характера, поэтому он упорно повторяет и повторяет стихотворение, пока оно окончательно не укореняется в памяти. К одиннадцати часам все домашние задания приготовлены. Шеилка складывает тетради и книги в школьную сумку и садится за пианино. На упражнения ему отводится два часа, по часу утром и вечером. Комната наполняется звуками, словно цветами.

Шеилка вдыхает их аромат; он по-настоящему наслаждается удивительными музыкальными переливами, когда звуки, как лепестки, собираются вместе и закрываются в дивный бутон, и тут же вдруг распадаются и стихают, словно опадая с цветочного стебля. Сколько изумительных тайн таит в себе пианино!

В полдень тетя Гита с Ариком возвращаются домой. Шоэль уже закончил свои гаммы и упражнения, и сейчас пришла очередь Арика позаниматься. Мальчик мужественно садится на круглый вертящийся стул, и Гита поднимает сидение. Лицо мальчика не выражает никакого желания дотрагиваться до клавишей, но Гита присаживается рядом.

– Давай, Арик, начали!

Но Арику вдруг срочно хочется пить. Потом ему приспичивает в уборную. Мальчик упрямо оттягивает момент начала своего мучения, мать сердится и теребит его.

А Шоэль в это время читает рассказ Эзры Гольдина о еврейском демоне[45]. В юноше крепко засел иврит – в гимназии «Герцлия» он получил такой мощный заряд, которого хватит до конца жизни. Но вот слышатся неприятные скрежещущие звуки – это Арик приступил к своим упражнениям. Гита сидит как на иголках, фальшивые ноты мешают и Шоэлю. Он встает, подходит к Арику и пробует ему помочь. Удивительно, но мальчик слушается Шеилку, его непослушные пальцы начинают потихоньку работать.

Потом в гостиную выходит Поля: «Обед!». Стол накрыт, пар поднимается над тарелками с горячим супом, Гита и дети рассаживаются по местам. Шоэль уже взрослый, с ним не возникает никаких сложностей, но вот с непоседой Ариком спокойствия не видать – он капризничает, отказывается есть, его приходится уговаривать. Трудно матери с избалованным мальчиком…

В половине второго Шоэль берет сумку и торопится на улицу. Там стоит привычный гвалт, и скрип, и визги, звучит русский одесский говор вперемежку с еврейскими интонациями. Кусты мимозы облепили дома с обеих сторон. Мальчик добирается до гимназии и заходит в класс. А здесь тоже своя жизнь – тридцать учеников, по двое на каждой скамье, каждый со своим норовом и увлечениями.

Сосед Шоэля, Боря Шульберг, обожает приключенческие рассказы, зачитывает и перечитывает их до дыр. В особенности он любит детективные истории с похождениями сыщиков и шпионскими страстями. Его герои во сне и наяву – это Шерлок Холмс, Нат Пинкертон, Ник Картер[46]. Иногда Боря читает прямо на уроках и попросту забывает, где находится, что, конечно, ужасно сердит учителей. Его увлекают описания жутких ситуаций, таинственных убийств; вместе с сыщиками он шаг за шагом ведет сложные расследования, вьет вокруг преступника паутину неопровержимых фактов, ловит волнующий момент, когда опасный злодей наконец понимает, что тайна его раскрыта! Шоэль тоже не пропускает детективы, хотя и знает, что это отнюдь не вершина литературного творчества. И все бы ничего, если бы чтение этих книжек, как бы быстро они ни проглатывались, не отнимало столько драгоценного времени…

Прозвучал звонок, и в класс входит учитель математики Александр Иванович – высокий, с большим выдающимся вперед кадыком. Каштановые волосы падают ему на лоб, и Александр Иванович отбрасывает их резким движением головы. Его сменяет учитель русской литературы Козлов, пожилой человек, которого любят ученики. У него седые усы и красноватое лицо. Затем идет латынь; ее преподает Ярема, инспектор гимназии, небольшого роста, с брюшком. Он работает по собственной методе, используя учебник, который сам же и написал. Ярема любит пошутить, но глаза у него какие-то недобрые, так что шутки не вызывают смеха.

Учебная программа включает и «Закон Божий». От этой дисциплины ученики-евреи освобождены – вместо нее изучается история еврейского народа по книге Дубнова[47]. Но могут ли эти занятия заменить Шоэлю памятные уроки в далекой «Герцлии»?..

Вечереет, заканчивается последний урок. Ученики выбегают из школы, начинают дурачиться, кидать друг в друга сумками. Наконец, угомонившись, расходятся. Шоэль возвращается домой со своим другом Шульбергом. Они одеты в русскую гимназическую форму: серо-зеленую шинель с блестящими пуговицами, на голове – фуражка с лаковым околышком и металлической кокардой желтого цвета. По дороге мальчики взахлеб пересказывают друг другу всевозможные истории. У Бори это чаще всего оказываются грабители, врывающиеся в банк в масках и с пистолетами в руках.

Друзья идут по зимнему холодному городу. Улицы покрыты крепким снежным настом. На столбах висят фонари, но они едва освещают дорогу. Магазины все еще открыты, и в окнах светло. Шоэль украдкой всматривается во встречных молодых женщин. Юноша подрос, созрела и плоть; каждая женщина для Шоэля теперь – неразрешимая загадка. В этом отношении шестнадцатилетним юношам приходится нелегко…

– Пошли ко мне! – соблазняет Шеилку Борис. – Могу дать тебе Пинкертона до завтра.

Но помимо Пинкертона у Бориса есть еще и сестра Хана, которая моложе брата на полтора года. Шоэль давно уже с тайным интересом поглядывает на нее и потому рад приглашению. Хана учится в государственной женской гимназии. Она уже дома и в момент прихода ребят занимается приготовлением уроков.

– А, Шееле! – небрежно кивает она.

У девочки круглое улыбчивое личико с умными еврейскими глазами, подстриженные волосы перехвачены белой шелковой лентой. Но Хана еще слишком юна, чтобы догадаться, какие чувства терзают юношу.

– Боря! – зовет она брата.

Тот вздыхает: сейчас сестра снова будет приставать с вопросами по математике, к которой у нее нет никаких способностей. А Боре вовсе не до математики – в голове его еще стоит картина ограбления, грабители в масках размахивают пистолетами, а знаменитый сыщик Пинкертон готов броситься навстречу смертельной опасности. Зато Шоэлю не до бориных сыщиков. Улыбающееся лицо Ханы тревожит его сердце, каждое ее слово эхом отзывается в душе, словно голос какого-то высшего существа. Он грубовато перебивает борины восторги:

– Ладно, чего рассказывать, дома прочту.

Шеилка засовывает книгу в сумку, и тут Хана вдруг говорит:

– Шееле! Может, ты мне объяснишь?

Стараясь выглядеть равнодушным, Шоэль подходит к девочке:

– Покажи вопрос!

Он изо всех сил пытается не выдать своего смущения, но как прикажешь щекам не краснеть? В горле тоже пересохло, и теперь Шеилке кажется, будто тысячи глаз смотрят только на него! Три юных головы склоняются над ханиной тетрадкой…

Выйдя из бориного дома, Шоэль останавливается во дворе. С одной стороны, он сердится на самого себя: то, что с ним происходит – типичные гимназические глупости! С другой – ему интересно: что происходит сейчас там, за тюлевыми занавесками? Что Шульберги говорят о нем, что думают? Вот Хана поднялась со своего места, и за дымкой легкого тюля хорошо виден ее милый силуэт и лента на голове.

А дома Шоэля ждет письмо от мамы, в котором она сообщает, что отца призвали в армию. Ему уже около сорока, но подошла и его очередь. Война затянулась, госпитали забиты ранеными, медицинского персонала не хватает. И военный санитар Йоэль Горовец призван на службу в екатеринбургский тыловой госпиталь.

Так Фейга осталась одна с маленькой Мирьям на руках, и с большой столовой на плечах. Но сколько бы тягот ни наваливала жизнь на дочь Исайи Рахмилевича, та всегда обнаруживала поистине безграничный запас сил. Управляющая столовой, хозяйка дома, одинокая солдатка – Фейга отважно бралась за все, и все у нее получалось.

Минул 1916 год. Еще немного, и в измученной России начнутся грандиозные перемены. А пока Николай Второй разъезжает по большим городам для поднятия народного духа. Навещает он и Одессу вместе со всей императорской семьей – женой, дочерьми и наследником престола Алексеем. Городская дума организовала торжественную встречу. Ученики гимназий также вышли поприветствовать царя и его свиту. Был там и наш Шоэль Горовец. Когда машины царского кортежа медленно проезжали мимо, учащиеся сдергивали с головы фуражки и, в едином порыве выбрасывая руку, кричали: «Ур-ра!». Эти крики восклицательными знаками застывали в неподвижном воздухе… Впрочем, когда это было, и было ли вообще? Все давно прошло и быльем поросло. Судьба царской России была к тому времени уже решена.

Глава 6

Шоэль ездил домой три раза в год: в Песах, на летние каникулы и на Новый год. В купе вагона четвертого класса набивались гимназисты и студенты из небогатых семей, теснились плечо к плечу, лежали на трех широких полках, одна над другой. Стоял кислый запах дешевого табака. Колеса стучали по рельсам, молодое сердце радостно откликалось на паровозные гудки, эхо возвращалось из неоглядных далей лежащей за окнами заснеженной страны. В грязном купе светились глаза, студенты смеялись, пели:

От стакана вина не болит голова,

А болит у того, кто не пьет вина…

В компании попадались остроумные ребята, дышалось хорошо и радостно, душа летела к будущему непременному счастью. И хотя Шоэль никогда не считался особенным весельчаком, но, когда пели остальные, подпевал и он:

Проведемте, друзья, эту ночь веселей…

Звучал и непременный студенческий гимн Gaudeamus.[48]

В проходе на мешках и ящиках сидели крестьяне, воздух пропах запахами махорки и дыма. Плакали дети, на верхней полке спал под серой шинелью солдат, рядом стояли костыли. Но эта близкая – лишь руку протяни – полная страданий жизнь казалась Шоэлю бесконечно далекой. Да и можно ли не чувствовать себя счастливым, когда ты так молод, и вся твоя душа наполнена ожиданием будущего счастья!

Кончался 1916-ый год; в поезде Шоэль узнал об убийстве Распутина. Газеты напечатали фотографию убитого: грубоватое лицо, широкий нос, пронзительные глаза и большая борода. Открыто говорилось о том, что пока русская армия терпит поражение за поражением, императорский двор погряз в безобразном распутстве и расточительстве. Все знали, что «старец» пользовался любовью и особым доверием царской семьи, поэтому в народе его считали виновником чуть ли ни всех российских бед. Естественно, что убийство Распутина вызвало широкий отклик по всей России и особенно в действующей армии.

Утром поезд прибыл на станцию, где Шоэля встретила его младшая сестра Мирьям. Увидев ее, Шоэль удивился и обрадовался: девочка год от года хорошела и набирала в росте. Мирьям бросилась на шею брату, чмокнула, широко и белозубо улыбнулась. Перед Шоэлем была уже далеко не та прежняя непоседливая болтушка, которая когда-то пинала его под семейным столом.

Снег накрыл городок, иней леденел под ногами, на крышах, на ветвях деревьев, на пешеходных дорожках. Вот взмывает откуда-то стая ворон, разрывая мутный воздух хриплым карканьем. Из труб валит дым. Приезд Шеилки пришелся на базарный день, а потому Фейга не смогла даже встретить сына – иначе пришлось бы закрыть столовую. Городской рынок битком забит людьми – так что и повернуться негде: Рождество, всем нужны продукты и подарки!

Крестьяне то и дело захаживают в столовую погреться и перекусить. Бедняжка Лея-официантка с ног сбилась, бегая с подносом. Фейга здесь же, но у нее голова не на месте – сегодня она ждет сына! А вот и они пришли, ее славные дети – и брат, и сестра, вместе, как когда-то… На кухне шумно, дымно, Фейге и шагу не отойти от раскаленной плиты. Пахнет украинским борщом и жареными котлетами. Незнакомая женщина лет тридцати моет в тазу посуду. Это Паша-служанка, которую Фейга взяла в помощь после отъезда Йоэля. В угарном кухонном чаду встречает Фейга любимого сына, глаза ее светятся от счастья.

Шеилка обнимает мать, а на сердце щемит: изменилась его вечно молодая мама, утомила ее тяжелая работа на кухне – вон, и морщинки появились… Неужели она стала меньше ростом? Да нет же, глупости! Это сам Шоэль так вымахал! Мать с сыном смеются и шутят, держатся за руки, забыв обо всем, не обращая внимания на шум и запахи. Ох! – откуда это так сильно запахло жареным мясом?

– Ой, котлеты! – вскрикивает Фейга и, оставив сына, бросается к плите. Она добавляет в сковороду масла, переворачивает котлеты… – уф, слава Богу, кажется, успела! Паша тем временем уже закончила мыть посуду, она медленно протирает ложки и вилки и смотрит на высокого юношу. Удивленный Шоэль успевает поймать на себе ее странный, полный непонятного выражения взгляд.

– Ну, киндерлах[49], домой! – велит Фейга. – Я приду через два часа!

Она скороговоркой напоминает дочери, что подать брату на завтрак: сметану, яйца, хлеб с маслом, кофе, печенье и яблоки. Брат и сестра уходят. Как приятно вернуться домой и пройтись по знакомым улочкам местечка! Первое смущение Мирьям прошло, и она живо выкладывает брату все местные новости. Как когда-то и все же – иначе. Слушая сестру, Шоэль снова убеждается, что нет уже прежней болтушки, и эта красивая четырнадцатилетняя девушка начала, похоже, неплохо разбираться в том, что происходит вокруг.

Они входят в дом, где заждались Шеилку родные запахи, вещи, книги, воспоминания… Вот фотографии Смоленскина, Бялика, Переца, Жаботинского, Шолом-Алейхема… – все они, как и прежде, на своих местах. Со стены глядит Герцль, на полках выстроились книги на иврите, напечатанные в издательствах «Мория», «Ахиасаф», «Тушия»[50]: Танах, Талмуд[51], антология «Эйн-Яаков», тома подшивки журнала «Ха-Шилоах», полные собрания сочинений Менделя Йегуды Штейнберга…

Накрывая на стол, Мирьям продолжает говорить о разном, и, словно бы невзначай, вспоминает Фаню Шмуэлевич, как раз накануне интересовавшуюся, когда, наконец, Шоэль приедет в отпуск. Вот уже и завтрак на столе.

– Садись, Шееле! – зовет сестра.

Но Шоэль все стоит у книжной полки, бережно поглаживая книжные переплеты. Что-то невыразимо грустное – до комка в горле – чудится ему в этих ивритских книгах… Может быть, встреча с ушедшим детством?

Теперь, за завтраком, приходит черед Шоэля рассказывать о жизни в Одессе, о тете Гите, о Цадоке, о смешном балбесе кузене Арике и о многом другом. Он рассказывает о своем друге Борисе Шульберге, о его забавном увлечении шпионами и сыщиками, но почему-то умалчивает о Хане… Мирьям, затаив дыхание, слушает старшего брата, глядит на него своими чудесными, похожими на вишни глазами.

Где же письма отца? Сестра приносит Шоэлю толстую, перевязанную ленточкой пачку. На прекрасном идише Йоэль описывает свою армейскую жизнь, город Екатеринбург, работу в госпитале, лютые уральские морозы. Фейга в своих письмах забрасывает мужа домашними и столовскими проблемами, просит совета по поводу любой мелочи, как если бы он находился рядом – чтобы помнил, не забывал ни о чем. Зато каждое свое письмо этот пожилой солдат заканчивает словами: «… сердечный поцелуй от преданного до конца жизни мужа».

Взволнованый Шоэль читает отцовские письма, а Мирьям куда-то отлучается из дома. Теперь совсем тихо, только бьют в положенное время старые, знакомые с детства часы. Вот и мама пришла. В честь приезда сына Фейга закрыла сегодня столовую пораньше. А пока она хлопочет по дому и собирает на стол, не расскажет ли сыночек о подробностях своей одесской жизни, об учебе в гимназии, об уроках музыки?

У матери с сыном давний общий язык, они всегда понимали друг друга и умели разглядеть смешное. Как не посмеяться, например, если Шоэль так уморительно описывает кислый вид важного директора, перекатывающийся кадык Александра Ивановича, плоские шутки Яремы? Известно Фейге и то, что всеобщим любимчиком в гимназии считается учитель Козлов. Но Бог с ними, с учителями… а вот что Шееле ест, сколько времени спит, как проводит свободное время? Наконец появляется раскрасневшаяся с мороза Мирьям. Где же она была? Но надо ли приставать к ней с расспросами? Могут ведь быть у девочки свои небольшие интересы… Так, слово за слово, ложка за ложкой проходит обед, вот уже и на исходе короткий зимний день. Разве можно сравнить стряпню Поли в Одессе с тем, как готовит мама!

А что Мирьям? Оказывается, она бегала по родным и знакомым, оповещала о приезде брата. Поэтому, едва завечерело, в доме стали собираться родственники и друзья. Пришли тетя Батья и тетя Лея, пришли два ближайших шоэлевых друга Миша и Зяма, и, конечно же – Фаня Шмуэлевич, удивившая всех своей высокой замысловатой прической. Под кружевным воротничком платья мерцает нитка жемчуга. Лицо у Фани красивое, выразительное, а глаза полны тем особенным выражением, с каким девушки обычно выходят на тропу войны, охотясь за мужскими сердцами.

Фейга поставила на стол угощение, но молодежь даже не взглянула на него: заиграл граммофон и зазвучал модный вальс «На сопках Манчжурии». Ребята отодвинули стол, чтобы освободить место для танцев. Смотрите-ка, Фаня Шмуэлевич, похоже, даже не знает, что такое смущение – вот она уже тянет Шоэля за руку, чтобы станцевать с ним. Фейга и Батья сидят, смотрят на молодежь и не нарадуются. За вальсом следуют краковяк, падэспань, венгерка, гопак… Молодежь плясала и веселилась допоздна.

Хорошо в родном доме, жаль только, что дни так быстро летят. А тут еще как-то ночью к Шоэлю в постель скользнула Паша – та самая работница, помогавшая Фейге по дому и в столовой и с самого начала положившая глаз на красивого гимназиста. Этой ночью Шоэль впервые познал женщину, стали реальностью его беспокойные юношеские сновидения.

Но веселое время каникул стремительно сокращается, и Фаня Шмуэлевич устраивает у себя дома встречу Нового года. Хотя этой девушке всего семнадцать, она уже умеет схватить за хвост удачу, добиться своего. Может, это оттого, что Фаня единственный ребенок у своих родителей, а чего не сделаешь ради любимого чада? Правда, каждый из участников вечеринки сделал свой небольшой взнос, но основная нагрузка по устройству вечера легла все же на плечи Фани и ее семьи. В полночь гости подняли бокалы и встретили 1917 год, пожелав друг другу всего самого доброго. Было славно, пели песни, танцевали, играли в фанты. И как-то само собой выпало Шоэлю поцеловать Фаню. Поцеловал – несмело, но все же…

Скоро утро, новый год начинает свой путь по миру. Разгоряченная молодежь выходит на улицу, под светлеющее небо. Вот уже просыпаются жители, в окнах зажигается свет. Укрытый снегами городок мирно лежит под холодным украинским небом, легкий предрассветный ветерок по-хозяйски проверяет притихшие улицы, ощупывает крыши, шевелит заиндевевшие деревья, похлопывает по заборам. Евреи уже поднялись и, воздав хвалу Создателю, отправляются на работу. Синагогальный служка Хаим растопил печь. Пора зажигать свечу, потому что вот-вот соберется первый миньян.[52]

Глава 7

Жизнь Шоэля в Одессе продолжает идти своим чередом: дом тети Гиты, пятый класс Люблинской гимназии, фортепианные занятия, чтение ивритских и русских книг, которые он берет в библиотеке общества «Просвещение». Он читает Бердичевского и Урбаха, Арцыбашева и Менделе, Толстого и «Воспоминания о Доме Давидовом». Все это глубоко входит в сознание юноши и навсегда откладывается в его душе. Зато Боря Шульберг по-прежнему бредит приключениями великих сыщиков.

В начале марта в Одессу приходят первые слухи о создании в Петрограде Думского Комитета во главе с Родзянко. Главой Временного правительства стал князь Львов, министром иностранных дел – Милюков, а Керенский сделался министром юстиции. Возник Совет рабочих депутатов. Одновременно арестовали членов прежнего правительства – Штормера, Сухомлинова, Протопопова и их товарищей. Потом вдруг объявили об отречении Николая Второго и о созыве Учредительного собрания, в задачу которого входило установление новой власти в будущей России. В городе бесконечной чередой пошли собрания и съезды, демонстрации и митинги, речи и овации, лозунги и декларации, непрерывная агитация, громогласные заявления.

Меньшая часть населения – аристократы, высокопоставленные чиновники, богачи, полицейские и служащие тайной полиции были страшно напуганы сотрясением государственных основ – земля под ними заколебалась. Зато большинство народа радовалось, ожидая перемен и улучшения жизни. Седьмого марта в Одессе состоялся парад местного гарнизона, и Шоэлю удалось пробраться на Соборную площадь. Начальник штаба округа, генерал Маркс, с красной перевязью гарцевал на лошади во главе парада. С Дерибасовской на площадь маршем прошли солдаты, матросы, и офицеры в галифе с алыми лентами, на их саблях и фуражках красовались красные флажки с надписью: «Да здравствует свободная Россия!» Оркестры играли Марсельезу, выступали представители различных партий, а сам Маркс произнес торжественную речь. Затем парад в полном составе промаршировал по улицам города.

Наступила весна, Одесса бурлила. Возникли всевозможные партии, звучали лозунги: «Война до победы! Слава армии! Слава флоту! Слава Временному правительству!» Крупная и средняя буржуазия захватила ключевые позиции в управлении городом и в общественной жизни. В кафе Фанкони принимали пожертвования в пользу больных и раненых бойцов. Проводились благотворительные распродажи, а гимназисты и студенты собирали на улицах деньги на общественные нужды.

Между тем возле керосиновых лавок уже выстроились длинные очереди – давали всего по литру на человека. Сахар продавался по талонам – два килограмма в месяц. Зато театральные залы и кинотеатры были полны. Ставились оперы, комические оперетты, шли концерты, в театре Болгаровой давали «Еврейский вопрос», в «Бар-Кохбе» – «Акедат Ицхак»[53]. В Новом театре выступал ансамбль Боаза Юнгвица с участием Клары Юнг. Показывали «Ханче в Америке», «Жакеле – лжец», «Ой, Анна, останься», «Мадемуазель Оп-ля!». В кинотеатрах крутили фильмы с участием Веры Холодной, Полонского, Ивана Мозжухина и многих других известных артистов. Немое кино смотрели в музыкальном сопровождении.

Одним словом, жизнь кипела. В субботу вечером, 11 марта, в театре Ришелье состоялось собрание сионистской молодежи, куда пришло столько юношей и девушек, что далеко не все смогли попасть в зал. Шоэль, придя задолго до начала, едва сумел протиснуться внутрь, потеряв при этом несколько пуговиц. Обстановка в зале была торжественной. Одновременно звучавшие песни «В Пион!», «Клятва», «Воспрянем!» производили невообразимый сумбур.

Первым выступил Менахем Усышкин. Он призвал к объединению еврейской молодежи и сплочению ее под национальным знаменем, к активным действиям по заселению Земли Израиля евреями. Публика сопровождала выступление бурными аплодисментами. Студент Михельсон говорил о проблемах сионистской молодежи, призывал не только думать о Палестине, но и бороться за права еврейского народа в странах диаспоры, за объединение национальных сил, развитие национального творчества. Это выступление вызвало жаркие дебаты. Собрание закончилось пением гимна: все встали, и сотни молодых голосов с воодушевлением спели «Хатикву»[54]. Среди них звучал и голос Шоэля.

На следующий день Шульберги пригласили Шоэля к себе. Праздновали пятнадцатилетие Ханы. На столе было много чего вкусного. Особенно выделялись вишневая наливка домашнего приготовления и сладкие пироги, в которых знал толк работавший в пекарне хозяин. Шоэль принес в подарок великолепно изданный сборник сочинений Лермонтова, и надписал: «Хане Шульберг, с глубокой благодарностью».

Пройдут годы, и эти слова, когда-то показавшиеся ей странными, станут для Ханы огромным утешением… А пока молодежь шумно и весело праздновала день рождения. Шоэль видел перед собой одну лишь Хану. Кто может ответить на вопрос, почему он выбрал из всех именно ее, едва начавшую выходить из детского возраста? Как будто можно разгадать эту загадку – почему так бывает, что из многих девушек ты замечаешь только одну, ее живые глаза, излучающие теплый свет, ее милое лицо, звонкий смех, ее застенчивый голос с легкой хрипотцой?.. Словом, пришла Шоэлю пора влюбиться по-настоящему.

Он садится за пианино, пробует сыграть Моцарта, но руки сами переходят на танцевальную музыку. К счастью, одна из подруг именинницы тоже умеет играть. Шоэль с радостью уступает ей место, и вот уже звучит вальс. Шоэль подходит к Хане, их пальцы сплетаются, она смотрит на него. О, эта тайна, которую так сладко хранить, когда тебе всего лишь пятнадцать! Белый воротничок скрывает ее нежную шею, мягкие волосы слегка растрепались, она смущена, на щеках пунцовеет милый румянец.

Между тем население Одессы по горло ушло в общественную деятельность. Не проходило и дня, чтобы новые организации не заявляли о себе с той или иной степенью громкости. Например, новорожденное объединение трубочистов установило единый тариф – тридцать копеек за каждую прочищенную трубу. Еврейские организации также не сидели без дела. Бунд[55], сионисты-социалисты, Поалей-Цион[56], Еврейская народная партия, «Гистадрут»[57], всероссийская студенческая организация «Ха-Хавер»[58], объединение учителей, объединение евреев-военнослужащих, союз еврейских продавцов, организация любителей еврейского театра… – все они проявляли повышенную активность, суетились и ожесточенно спорили.

Появилась даже отдельная комиссия по выпечке мацы! Стоимость пуда обычной мацы (десять мацот – фунт) составляла тогда двенадцать рублей. Маца[59] высшего качества стоила в два раза больше. Комиссия постановила, что бедные семьи получат бесплатно восемь фунтов на каждого члена семьи.

В Одессе заработала спортивная организация «Макка6u»[60], куда Шоэль записался в группу для начинающих. Занятия проводились по три раза в неделю. Тренер объяснял по-русски, однако команды давал на иврите. Шоэль, сделавший свои первые шаги в спорте на площадке «Герцлии» под руководством Орлова, оказался одним из лучших. Через несколько недель его перевели в самую передовую группу. Так хорошо было после тяжелого дня надеть шорты, безрукавку, спортивные мягкие ботинки и бегать вместе со всеми по небольшому залу. Вскоре Шоэль начал тренироваться на брусьях, кольцах и других спортивных снарядах.

Учебный год в гимназии завершался, вскоре предстояли экзамены. Не все оценки Шоэля были отличными, но он знал, что и плохих не будет. Стояли погожие весенние дни, вода в море нагрелась, и 14-го мая Шоэль, Боря и Хана в первый раз отправились купаться. Этот день пришелся на воскресенье. Ребята расположились на каменистом берегу. Внизу пенятся легкие волны, весеннее солнце сияет в синем небе. Ветер разносит морские брызги, то затихает, то объявляется вновь – весна! Городской шум сюда не доходит, и слышны лишь гул прибоя и крики чаек. Море простирается до самого горизонта. Ребята скидывают с себя одежду и один за другим прыгают с большого камня в воду. В первый момент она кажется холодной, но одесситы Боря и Хана не боятся ни холодной воды, ни глубины. Да и Шоэль – неплохой пловец.

В купальнике Хана выглядит совсем иначе, чем в гимназической форме. Ее кожа еще хранит следы прошлогоднего загара. Все трое быстро плывут вперед и отдаляются от берега. Как хорошо на сердце! Для Бори это обычный воскресный день с его привычными радостями и книжными шпионскими страстями. Другое дело – Шоэль и Хана, не на шутку увлеченные друг другом. Девушка не в состоянии отвести от него взгляд. Они выходят из воды, мокрый купальник облегает статное тело Ханы, подчеркивает ее красивые формы. Ребята падают на песок под жарким солнцем, не жалеющим ни тепла, ни лучей.

Шоэль, как истинный «маккабист», вдруг ловко переворачивается и делает стойку на руках. Радость жизни захлестывает юношу. Пройдясь по песку на ладонях и перекувырнувшись, он ложится на горячий песок рядом с братом и сестрой. Все прекрасно в этом мире – и солнце, и море, и молчаливые камни, привыкшие покорно сносить удары волн. Шоэлю вдруг вспоминается Палестина, в памяти всплывают далекие образы, например, брюхатый, неугомонный Липсон, умевший разнюхивать секреты и проявлявший иной раз довольно крутой нрав. Как внезапно и неслышно он возникал перед тобой! А когда смеялся, на его толстых щеках появлялись ямочки…

А еще – учитель иврита, с гнусавым голосом и худощавым лицом, обрамленным жидкой бороденкой… И берег Средиземного моря, и золотистый песок, и огромные волны, не похожие на здешние. Да и чайки там вроде другие, и небо раскалено-синее уже в середине мая, в месяце ияр[61]. У Шоэля приподнятое настроение, его мысли улетают в далекую прекрасную страну, в гимназию «Герцлия», в пансион Липсона, он снова купается в той атмосфере братства, перед его глазами мелькают улицы Тель-Авива с их яркими вывесками на иврите.

Вот и кончился выходной день в Одессе, весна на солнечном морском берегу, в сердце, в песчинках, в криках чаек, в цветущих мимозах, в нежной цветовой гамме темнеющего неба. Завтра в гимназии он снова услышит плоские шутки Яремы.

Глава 8

Экзамены закончились, и Шоэль успешно перешел в шестой класс. Он снова в родном доме – каникулы! В городке все по-старому; все та же размеренная местечковая жизнь, привычная затхлость, в которой варится еврейская молодежь. Но уже пошли трещины, уже появились щели, сквозь которые даже в это стоячее болото стали проникать лучи света. Весной 1917-го года в городке появились бундовцы, пропагандирующие идиш. Запомнился медбрат, Моше Стругачевский, глава местной Народной партии – своими речами он прямо-таки сотрясал небеса!

Большинство местных евреев склонялось к сионизму, а среди них – богатые, влиятельные и известные. В эти дни вернулся домой из сибирской ссылки Ицик Сапир, сын портного Менделя. Он еще до войны был социалистом, а вернувшись, не откладывая, развернул марксистскую пропаганду и борьбу за всемирную победу пролетариата в рамках нашего городка. Шоэль же вступил в молодежную организацию «Бней Цион»[62], где его выбрали руководителем отдела культуры, и с головой ушел в сионистскую деятельность.

Сионисты устраивали лекции по еврейской литературе, организовали группу по изучению географии и истории Израиля. Старший товарищ Шоэля, толстогубый Зяма Штейнберг, рассказал о творчестве Хаима Нахмана Бялика. Другое выступление было посвящено анализу двух путешествий – Биньямина Третьего[63] и Дон-Кихота Ламанчского, и соответствующим аллюзиям: так, Биньямин и Сандерель сравнивались с Дон-Кихотом и Санчо-Пансой. Миша Зильбер, он же Михаил Каспи, добряк и заика, искренне переживал, что в свои семнадцать лет еще не успел определиться во взглядах. Как неопределившегося, его назначили казначеем организации.

Курс лекций о географии и истории вел Шоэль Горовец. Ребята купили матерчатую карту Эрец-Исраэль, и Шоэль раз в неделю, водя по ней указкой, рассказывал собравшимся о местах, расположенных по обе стороны реки Иордан. Слушать эти премудрости постоянно приходила очаровательная Фаня Шмуэлевич. Слегка высунув кончик языка, она старательно записывала в своей тетрадке названия гор и долин, городов и поселений далекой страны. Казалось бы, с чего вдруг у этой красавицы образовался столь пристальный интерес к географии? Видимо, он начался поздним зимним вечером накануне Нового года, когда девушку поцеловал некий молодой лектор – да так, что после этого она сделалась сама не своя.

Говорили еще, что Фаня не очень-то осторожничает с парнями, и даже ходили упорные слухи, что этой ее слабостью успешно пользуется ни кто иной, как Зяма Штейнберг.

Но – сплетни в сторону! Вернемся к юнцам, которые еще не знали забот о семье и о заработке, а потому имели возможность увлекаться Землей Израиля, играть в сионизм и петь ивритские песни. В сионистском клубе начали готовить концерт, назначенный на первую неделю августа в зале кинотеатра «Современник». Скрипач Шахна Маркович, недавний выпускник Киевской консерватории, организовал хор и репетировал такие популярные песни, как «Жив народ Израиля», «Бог обустроит Галилею», «Под знаменем – в Сион» и другие. В хоре пели Шоэль и Фаня, хотя, честно говоря, слух Фани оставлял желать много лучшего. Но право на мечту и на песню имели все, а потому руководитель хора вынужден был подавлять свое недовольство. Собирался хор в доме жестянщика Ерухама, который вскоре превратился в настоящий еврейский клуб.

Между тем мир не стоял на месте. Временное правительство продержалось у власти меньше восьми месяцев. Обещания Керенского не производили должного впечатления, а лозунг «Война до победы» не нашел отклика в армии. Солдаты устали от жестокой и затянувшейся войны. В этот момент подняли голову украинские националисты.

Еще в марте 1917-го года на Украине избрали Центральную Раду во главе с Грушевским, куда вошли Винниченко и Петлюра. В конце июня было достигнуто соглашение между Радой и Временным правительством, в результате которого рассмотрение вопроса об автономии Украины отложили до Учредительного собрания. Заметно росло количество и влияние большевиков. Впрочем, тогда очень немногим удавалось разглядеть их железный кулак – тот самый, которому суждено было потопить в крови старый мир.

Медбрат-бундовец Моше продолжал произносить свои неистовые речи, но их пафос приелся и уже почти не собирал слушателей. Зато в доме жестянщика Ерухама каждый вечер было не протолкнуться. Молодежь инстинктивно стремилась удержать на плаву опасно накренившийся кораблик нашего народа. Капитаны дрались между собой за власть над умами, и в этом разрываемом политическими страстями мире нелегко было найти верный путь.

Шоэль полагал, что еврейская молодежь должна как можно больше знать о Земле Израиля. Поэтому, выступая на встречах с членами кружков, он старался доносить до своих слушателей запахи и краски палестинской природы, рассказывал о жизни в этой стране, черпая при этом сведения не только из книг, но и из своих давних записей, сделанных еще четыре года назад. Эти лекции представляли собой короткие воображаемые прогулки по стране, окрашенные поэтической грустью и действительной тоской по ее пейзажам, по проведенному там счастливому времени.

Фейга по-прежнему вела дела в столовой, и Шоэль помогал привозить с рынка и из магазинов продукты, бочки, бутыли с напитками, возвращать пустую тару. Эта была чисто мужская работа – погрузить на телегу бочку, ящик с бутылками или мешок картошки, и Шоэль никогда не отлынивал – тем более, что рядом то и дело оказывалась работница Паша. Вдвоем они ловко управлялись, причем не только во время дневных работ.

За последний год Шоэль заметно вырос, окреп, и ладно сложенная молодая вдова, потерявшая на войне мужа, увлеченно помогала ему превращаться из юноши в мужчину. На голове у Паши появился новый желтый платок с синими и красными цветочками, да и настроение ее заметно изменилось к лучшему. Она порхала по кухне, двигаясь легко и радостно и напевая хватающую за душу печальную украинскую песню.

Но и Фаня Шмуэлевич, страсть как обожавшая целоваться с парнями, положила глаз на Шоэля. Она была старше его почти на два года; вскоре Фане предстояло выйти замуж, родить дочку и уйти из жизни… Но об этом – после, а теперь – о ее решительном наступлении на Шоэля. Нужно сказать, что слухи о романе между Зямой и этой своенравной девушкой имели под собой некоторые основания. Когда Зяма заметил, что Фаня вертится вокруг его друга, он насторожился и стал косо поглядывать на Шоэля. Между тем, Шоэлю и дела не было до Фани, его куда больше волновали ночные свидания с Пашей – взрослой опытной женщиной. Но если уж совсем честно, то более всего шеилкино сердце тосковало по далекой подруге из Одессы Хане Шульберг.

Однако Фаня Шмуэлевич не зря считалась мастерицей раскидывать сети, особенно в летние лунные ночи. К тому же у нее набрался достаточный, почти трехлетний «целовальный» опыт. Каждый вечер по окончании лекций, обсуждений или репетиций в еврейском клубе, молодежь разбивалась на парочки, которые расходились по укромным местам и жарко шептались до поздней ночи. Однажды летним вечером Шоэль провожал домой Фаню. Гуляя, они дошли до христианского кладбища – места свиданий молодых пар.

Могильные плиты, высокая трава и густая листва деревьев хранили покой отнюдь не одних только мертвых. Всю ночь, пока не проснутся птицы, здесь стоит полная тишина. В небе плывет круглолицая луна, деревья и надгробья отбрасывают черные тени, стоит душистый запах цветов и травы.

Молодые люди присели на камень, прикрытый широкой кроной старого дерева. Шоэль смущенно отвечает на поцелуи возбужденной Фани, а та изо всех сил старается растормошить пассивного ученика «большой Паши». Нужно сказать, у нее это получается. У Шеилки захватывает дух, запах яблок и меда исходит от дыхания девушки. Под лунным светом ее лицо становится еще более соблазнительным, овеянным каким-то волшебством. Тяжело дыша, она молчит, она ждет. Но Шоэль не переходит границы: для него Фаня остается запретным цветком, который нельзя трогать. Тонкое кружево листьев и отблески света прозрачным шарфом прикрывают парочку, серебряные лучи указывают на тропинку в трепетной листве. Молчат могилы, молчат, как всегда.

На следующий день хор репетировал песню «Проснитесь, братья, пора!». Шахна Маркович проверил, как звучат по отдельности первые и вторые голоса, а затем уже велел им спеть вместе. Фаня, как обычно, фальшивила, дирижер, как обычно, терпел. До концерта оставалось меньше недели, хор репетировал каждый вечер. Что касается Шоэля, то он, помимо пения, должен был аккомпанировать на фортепиано. Молодежь также подготовила одноактный спектакль по Шолом-Алейхему «Мазал тов», где реба Алтера играл Натан Цирлин, брат Леи Цирлиной, рассказ о которой еще впереди. Зяма Штейнберг выступил в роли прохиндея-служки.

Однако вернемся к делам политическим. Летом 1917 года власть еще держалась, был какой-никакой порядок, и городок еще не переходил из рук в руки. Религию чтили по-прежнему. В Москве стала выходить ежедневная ивритская газета «Ха-Ам»[64]. Одесса тоже не отставала, продолжая выпуск журнала «Ха-Шилоах». Возобновило свою работу издательство «Мория», и намечались к выходу в свет первые четыре книжки журнала «Ха-Ткуфа»[65] в издательстве Авраама Иосифа Штибеля. Еврейские дети продолжали учить иврит в хедерах и религиозных училищах, не падал спрос и на многочисленных частных учителей. В магазинах полным ходом шла торговля; портные и сапожники, часовщики и столяры, кустари и умельцы – каждый из них продолжал заниматься своим традиционным ремеслом.

В дом жестянщика Ерухама по-прежнему набивалось много людей. Пожилые люди собирались отдельной компанией, решали свои дела, а молодежь прокладывала собственную дорогу.

Наконец состоялся праздничный концерт, организованный движением «Бней Цион». Все билеты разошлись заранее, нарасхват шли и бесплатные приглашения. Зал кинотеатра «Современник» был забит до отказа. Глава местных сионистов, Песах Кац, выступил с короткой речью о проблемах народа в странах диаспоры. После этого поднялся занавес и начался спектакль «Мазал тов».

Парикмахер Финкельштейн искусно загримировал артистов. Лицо реба Альтера казалось маской, разделенной на две части – одна половинка этой маски смеялась, другая – плакала. Передник кухарки Беллы был черного цвета, а у Фрадель – белоснежный. Хаима одели как заправского франта, и он по пижонски вертел тростью, изображая великосветского ловеласа.

Словом, Финкельштейн оказался на высоте, зато сильно подкачал суфлер: в зале отчетливо слышались его хриплые выкрики, которые сразу же повторялись сконфуженными артистами. К счастью, публика оказалась не слишком требовательной, ведь большинство зрителей состояло из родителей и родственников выступавших, которые то и дело награждали артистов долгими аплодисментами.

После перерыва на сцену вышел хор, и тут уже Шахна Маркович показал себя превосходным руководителем. Фаня от волнения еще больше фальшивила, и дирижер незаметно попросил ее замолчать. Незадачливая певица выполнила указание, но продолжала стоять на сцене в своем прелестном платье с ниткой жемчуга на шее, и старательно делала вид, что поет. В итоге песни вызвали восторг публики, а Маркович в своем элегантном фраке и при бабочке несколько раз выходил на поклоны.

Но самый большой успех ожидал Шахну, когда он исполнил на скрипке дорогую еврейскому сердцу мелодию. Ему аккомпанировал на рояле Шоэль Горовец, одетый в гимназическую форму с блестящими медными пуговицами. Вначале Шахна долго настраивал скрипку по заданной аккомпаниатором ноте, и вот, наконец, полилась музыка «Кол Нидрей»[66] Михаила Арденко. Выпускник Киевской консерватории по классу скрипки, Шахна играл просто превосходно. К сожалению, Шоэль не вполне соответствовал ему по уровню, и, как ни старался, не всегда успевал за солистом. Но неизбалованная публика даже не думала обращать внимание на подобные мелочи – скрипка Марковича покорила всех. После «Кол Нидрей» прозвучал чардаш Монти, и, конечно же, фрейлехс[67], вызвавший особый восторг зрителей.

Но вот закончился и этот прекрасный вечер, и Фейга с Мирьям поспешили домой. Пускай Шоэль не торопится – он уже вышел из-под материнской опеки, и нередко возвращается домой лишь на рассвете, когда на небе догорают последние звезды. Зато Мирьям всегда обязана быть дома до десяти вечера – таков непреложный закон для несовершеннолетних девушек местечка.

– Наверное, он и сегодня поздно придет, – грустно говорит Мирьям матери.

Толпа людей, вышедшая с ними, редеет. Прохладный ветер разносит томительные летние запахи, собаки во дворах надрываются от лая – одна начинает, вторая подхватывает, третья присоединяется… – настоящий собачий хор. Облака затягивают небо, и в редкий просвет между ними, как в окошко, то и дело с любопытством заглядывает одинокая звезда.

Ночной сторож стучит своей колотушкой. Хрипнут, захлебываются разошедшиеся собаки…

Фейга молчит – она погружена в свои постоянные заботы. Работа в столовой выматывает ее. Каждый день надо решать уйму больших и мелких вопросов. А сколько сил может быть у одинокой женщины? Дети, конечно, стараются помочь, но Фейга не хочет, чтобы они тратили время на черную работу… Если Всевышнему будет угодно, Шеилка еще получит высшее образование. А для этого нужно хорошенько отдохнуть летом…

Взволнованный событиями вечера, Шоэль выходит на улицу. Но где же Фаня? Миша Зильбер подмигивает: Фаня ушла с Зямой Штейнбергом. «Ах, вот значит как! – думает Шеилка. – Нат Пинкертон на моем месте живо раскрыл бы эту тайну…»

Представляя себя знаменитым сыщиком, он сворачивает к кладбищу. В ночной темноте, под прикрытием деревьев и высоких надгробий, трудно заметить его черный костюм. Пригнувшись, новоиспеченный Пинкретон внимательно оглядывается по сторонам, прислушивается. И вдруг… – Ага! Попались!.. – Сыщик отчетливо различает приглушенные, но такие знакомые голоса Зямы и Фани. Чувствуется, что Зяма огорчен и взволнован.

– Дурачок! – успокаивает его коварная Фаня. – Ничего между нами и не было, твой друг Шеилка еще такой зеленый!..

Шоэль-Пинкертон улыбается в темноте. Вот он и раскрыл страшную тайну… Ну что ж, теперь пора сматываться! На столе юношу уже заждались печенье и стакан молока. Шоэль раздевается и ложится в постель.

– Шеилка… Эй! Ты спишь? – тихо спрашивает Мирьям.

Нет, он не спит, но и отвечать не хочется. Шеилка долго лежит с открытыми глазами. Часы на стене монотонно тикают, отсчитывая мгновенья.

Глава 9

Еще до окончания каникул Шоэля Фейгу охватило странное беспокойство. Всем своим существом она чувствовала повисшую в воздухе опасность. Хотя все вокруг еще было спокойно и ничто не предвещало катастроф, но особое материнское чутье уже уловило приближение беды. Фейга написала мужу длинное письмо, в котором рассказала о своих страхах. Не разумнее ли будет оставить Шоэля в городке? Пускай продолжит учебу в местной гимназии.

Но и Шоэль написал отцу, что нельзя даже отдаленно сравнивать местную гимназию с Люблинской в Одессе. Чего можно требовать от местечковых учителей, когда одного Козлова достаточно, чтобы заткнуть за пояс всю эту провинциальную гимназию? Да если бы только Козлов, а не забыли ли вы об Яреме? Да-да, тот самый – известный ученый-латинист, автор методик и учебников! Или Александр Иванович – известнейший в стране учитель математики!..

Любой скажет, что Люблинская гимназия – едва ли не лучший образовательный центр в Одессе. А кроме того, Шоэль не хочет прекращать уроки музыки в доме тети Гиты. Он уже свободно играет «Турецкий марш» Моцарта! А на недавнем городском концерте он, Шоэль Горовец, аккомпанировал на рояле самому Шахне Марковичу, замечательному скрипачу, выпускнику консерватории! Нет-нет, Шоэль настоятельно просит отца разрешить ему продолжить учебу в Одессе. Вот такое письмо послал младший Горовец старшему. Конечно, были у Шоэля и другие важные причины, но о них он, естественно, умолчал.

Между тем свидания Шеилки с Пашей закончились: разве утаишь такое в маленьком городке? Кто-то что-то углядел намекнул Фейге, а та вызвала Пашу на беседу. Разговор вышел короткий, но жесткий. Решили, что отныне стиркой белья будет заниматься другая прачка, а с работами по дому Фейга и Мирьям как-нибудь управятся вдвоем. Паша осталась работать на кухне, на лицо ее вернулось прежнее безрадостное выражение, а сердце наполнилось горечью.

Смолкли песни, которые она обычно напевала во время работы. Временами Паша пыталась, как бы невзначай, увидеться с Шоэлем. Однажды как-то вечером он увидел свою ночную подругу в городском саду: опустив голову, она сидела на скамейке. Шоэль незаметно отделился от друзей и подошел к Паше. На ней было нарядное платье и новый цветной платок, красиво оттеняющий овал лица. Они немного поговорили, а когда стемнело, порознь направились в поле, оглядываясь из осторожности.

Август, ярко светят звезды. Колосья набухли, налились, но время жатвы еще не подошло. Море тихих звуков и шорохов, над парочкой огромное звездное небо. Они долго лежат среди колосьев, тесно прижавшись друг к другу.

Шоэль возвращается домой перед рассветом, бросается на кровать и спит до послеполуденных часов. Паша же выходит на свою обычную работу. Движения ее вялы, словно внутри что-то цепко и безжалостно сжимает ей сердце и не дает высвободиться. В этот день она снова затянула свой печальный украинский напев, только вот теперь он звучит иначе, не так, как раньше – кажется, что женщина не поет, а будто бы подвывает, заходится в плаче. Фейга даже забеспокоилась – не заболела ли ее работница?

Но нет, не больна Паша, ее изводит другая мука – горестная бабья доля, несчастье взрослой, сильной, молодой еще женщины, которая потеряла мужа на проклятой войне. А теперь вот не будет и этого красивого и беспорочного юнца, с его отдельной, другой, непонятной жизнью. В самом деле, что у него может быть общего с Пашей? У него-то все еще впереди, а вот у нее счастье, похоже, кончилось навсегда. Вот и выла женщина, как на собственных похоронах… А день-то базарный, на рынке и в столовой толчется народ – знай поворачивайся, Паша, не мешкай – и посетителям подай, и посуду помой… И на кухне работы невпроворот. Громко трещат поленья, в котле кипит свекольник, неистребимый запах жареных котлет ест глаза и ноздри… Кончилось счастье.

А что же Шоэль? Он твердо решил: надо уезжать! Как раз в эти дни поженились Фаня Шмуэлевич и Зяма Штейнберг. Дело давно шло к этому – и так уже почти два года все местечко с удовольствием судачило об этой парочке. Отец Фани был владельцем единственного в городке мебельного магазина. Вы хотите знать, что это означает? А вот что: молодые, как всем известно, обычно женятся. И при этом всегда – будь они евреи или не евреи – начинают немедленно вить свое гнездо. Куда же они, позвольте спросить, идут в первую очередь? – Правильно, в магазин местного мебельного короля, чьей дочерью и была наша Фаня.

Всякий еврей, умеющий читать справа налево, знает, что такое еврейская свадьба. Столы трещат от обилия напитков и блюд, невеста блистает в своем белом шелковом платье. Гости, молодые и не очень, забыв обо всем на свете, отплясывают до полного изнеможения. Портной Мендель – тот самый, сын которого пугает обитателей местечка мировыми переворотами, – играет на трубе, а вместе с ним – целый оркестр. Вот ведь как – не только отличный портной этот Мендель, но еще и на трубе наяривает! Жаль, правда, что оба эти таланта так и не помогли Менделю жить в достатке…

В большом зале дома мебельного короля плясали евреи – богачи и состоятельные домовладельцы – бородатые, в черных костюмах с белыми накрахмаленными манишками. Труба, две скрипки, флейта, кларнет, виолончель, контрабас и барабан – таков был состав оркестра, который под управлением нашего Менделя звучал во всю свою оглушающую силу. Профессионал Шахна Маркович поначалу морщился – этот жуткий тарарам коробил его музыкальные уши. Но что поделаешь, если веселый еврейский гвалт – неотъемлемая часть души жителя местечка, даже если он выпускник консерватории? Как же тут не смириться с музыкальными потугами портного-дирижера-трубача Менделя, управляющего оркестром? А уж когда Шахна хорошенько выпил, это и подавно помогло ему пренебречь незыблемыми законами гармонии – вскоре он, как и все остальные, лихо отплясывал фрейлехс вместе со своей сияющей женой Розой.

Шоэль тоже выпил больше чем надо и весь вечер смеялся и танцевал с Мирьям, с братской нежностью опекая любимую сестричку. Брат и сестра – они оба были прекрасны и юны. В самом деле, какие замечательные дети у Фейги и Йоэля! Гляньте на мать: она просто не может отвести от них своих любящих глаз…

А свадьба действительно удалась на славу! Посмотрите, с каким вкусом накрыт шикарный стол, какие напитки! Немолодые уже люди словно летают в танце, отяжелевшие от возраста дамы неожиданно задвигались совсем легко, как в далекой юности, красиво замелькали в танце платки. Казалось, что слышны отзвуки прошлых лет, чего-то, происходившего еще три-четыре десятилетия тому назад… Но вот пожилые пары утомились. Кто-то ушел, кто-то всхрапнул, прикорнув в уголке… Теперь, когда стало просторнее, горластые парни и девушки зашумели и заплясали с удвоенной силой, запели дивные песни на четырех языках – на иврите, идише, русском и украинском. Шахна Маркович, пребывавший в приподнятом настроении, размахивал руками, задавая ритм песням.

На следующее утро Фейга получила ответное письмо от Йоэля. Он писал, как всегда, спокойно и обстоятельно, излагая свое мнение относительно дальнейшей учебы сына. И мнение это было однозначно: Шоэль должен вернуться в Одессу. Уровень образования в большом городе гораздо выше, чем в местечке. В Одессе он продолжит учиться на фортепьяно, заниматься спортом в «Маккаби» – это тоже немаловажно. Что же касается положения в мире, то будущее от нас сокрыто… Кто знает, что будет? Может ведь так случиться, что именно в Одессе жизнь будет более безопасной. По Екатеринбургу носятся слухи, что война скоро кончится – солдаты устали от продолжающейся бойни. Поезда с ранеными все идут и идут на Урал. Сколько же это продлится? Йоэль не теряет надежды на свое скорое возвращение к семье, которой он бесконечно предан, и целует родных от всего сердца.

На самом деле Йоэль принял такое решение, сообразуясь не только с желанием сына. Он связался с сестрой Гитой, и та подробно написала ему об успехах Шоэля в учебе, о его способностях к музыке и спорту, о том, что юноша действительно умница и радует всех своим поведением. Конечно же, это было крайне приятно услышать.

Август подходил к концу, и надо было думать о возвращении в Одессу. Фейга снова переживала предстоящую разлуку с сыном, но что поделаешь! Пошел ровно двадцатый год с того памятного праздника Песах в доме Рахмилевичей, когда солдат Йоэль положил свою твердую мужскую ладонь на ее нежную руку, и после этого не было в их жизни дня, когда бы Фейга сделала что-либо вопреки воле мужа.

И вот Шоэль проводит свой последний вечер в сионистском клубе, напоминает о том, что должно интересовать еврейскую молодежь в галуте.[68]

– Израильская земля пустынна и нуждается в рабочих руках, – говорит он. – Каждый из нас должен овладеть какой-нибудь практической специальностью, ибо там будут нужны крестьяне и рабочие, ремесленники и врачи, инженеры и учителя. Тем, кто этого не понимает, нет места в стране.

Затем поднимается Миша Зильбер. Он прощается с другом, благодарит Шоэля за его лекции.

– Спасибо тебе от всех нас, – говорит он, запинаясь. – Ты познакомил нас с городами далекой, но родной земли, с ее географией и топографией, с ее климатом и хозяйством, рассказал о поселениях и обществе. Теперь мы можем представить себе Галилею, Иудейские горы, Яффо, Иерусалим, Негев и Заиорданье, знаем что в Ришон-ле-Ционе есть винный завод, но знаем также и то, что там есть комары и малярия. Все это мы узнали от тебя, нашего друга. А теперь ты снова уезжаешь, и все мы желаем тебе счастливого пути…

Так говорил Миша, не любивший выступать перед публикой. Но на него всегда можно было положиться, ибо он представлял себе мир царством справедливости и правды, где не должно быть места лукавству и обману. Недаром Миша так глубоко запал в душу маленькой Лее Цирлиной – вон какими глазами смотрит она на своего кумира.

В те времена еврейская молодежь по-прежнему пребывала в черте оседлости, и отцы считали необходимым посылать своих детей в хедер, учить ивриту, отмечать бар-мицву. Февральская революция еще не предоставила евреям права проживания в больших городах. Но уже отменены были ограничения в отношении образования, и российские гимназии тут же заполнились еврейскими юношами и девушками. Поступил в местную гимназию и Миша Зильбер.

Два последних вечера Шоэль провел с матерью и сестрой, а утром следующего дня уже сидел в вагоне поезда, полного людей, мешков, корзин и махорочного дыма. Вот скрипнули рельсы, застучали колеса. Привычный к дороге, Шоэль даже не поднял головы – он давно уже погрузился в чтение. Время идет медленно, за грязным окном вагона сгущается осенний вечер. Проходит усатый кондуктор в мятой форме и с тускло светящимся фонарем. За окном проносятся степные просторы Украины.

Глава 10

Минуло три месяца с тех пор, как Шоэль покинул Одессу. Теперь, вернувшись, он, прежде всего, столкнулся с Цадоком Эпштейном. На вид тому было лет сорок. Прямо со лба у него начиналась большая, круто уходящая вверх лысина. Говорят, что огромный лоб – свидетельство большого ума. Цадок и в самом деле был весьма неглупым человеком. Кроме того, он отличался неподдельной добротой и имел поистине золотое сердце, хотя и любил пожить в свое удовольствие. Цадок вел в Румынии торговые операции, связанные с поставками древесины.

С приездом Цадока жизнь тети Гиты изменилась, полностью подчинившись ритму жизни и желаниям мужа. Да и вообще семья обрела наконец необходимую полноту. Любимого племянника Шоэля давно уже признали здесь своим, хотя в этом сердечном доме даже домработница Поля жила на правах близкого человека. Но жизнь-то у каждого была своя. К Поле, например, дважды в неделю ходил некий Митя – высокий, здоровый и крайне молчаливый парень. Митя содержал жену и троих детей, которым Поля время от времени собирала подарки. Оба происходили из одной деревни Елизаветоградского уезда, знали друг друга с детства, и так уж получилось, что их несостоявшаяся в юношеские годы любовь внезапно пробудилась именно сейчас.

С приездом отца лентяй Арик почувствовал настоящую свободу. Гита полностью потеряла над ним контроль, и мальчишка делал, что хотел. Цадок любил развлечения, карты. Классический одессит в самом лучшем понимании этого слова, он отличался мягкостью и приветливостью нрава, но при этом полагал, что каждый выход в свет супружеской пары должен производить особое впечатление. Поэтому Гите надлежало всегда быть красиво одетой, с прической и маникюром, не говоря уже о самых изысканных духах и украшениях.

Словом, в доме поселился добрый призрак вечного праздника, Цадок с женой не пропускали ни одной премьеры – была ли то опера, оперетта, драматический спектакль или концерт. И стоило где-нибудь показаться лысине Цадока, как все знали, что Гита находится где-то рядом. Еще с тех времен, когда он нахально выкрал ее из родного дома, Цадок не собирался прятать свой прекрасный цветок за дверью с мезузой.

На Арнаутской постоянно собирались друзья-приятели, играли в преферанс, засиживались до утра. В результате Арик неожиданно обрел свободу и мог бездельничать, сколько душе угодно. Учительница музыки Антонина Дмитриевна все еще приходила по три раза в неделю, и к великой печали мальчика ему приходилось выстукивать надоевшие гаммы и упражнения. Арику казалось, что только взрослые, такие как Шоэль, могут вытерпеть эту невыносимую скуку.

Теперь главным воспитателем Арика сделался отец. Но, увы! – мог ли Цадок со своим золотым сердцем добряка и весельчака воздействовать на сына-лоботряса? Что же касается Гиты, то, с приездом дорогого мужа, у нее не осталось никакого влияния.

– Он ведь ничего не делает! – возмущалась она, но Цадок лишь радостно улыбался в ответ:

– Ну и что? Пускай отдыхает, успеет еще выучиться!

– Но время-то проходит! – чуть не плакала Гита.

Цадок смеялся:

– Да это в тебе Моше-меламед говорит!..

Вот и говори после этого с Цадоком – даром что лоб его втрое выше и умнее обычного! Модный спектакль «Ханчи в Америке» и театр Болгаровой ему в десять раз интересней, чем воспитание собственного ребенка! Но дочь Моше-меламеда все же хочет для своего сына другого, и она просит Шоэля серьезно заняться Ариком. И хотя мальчик лодырь и упрямец, Шоэлю все же удается с превеликим трудом воздействовать на него. И то хорошо!..

Сын еврейского местечка, Шоэль с детства на собственной шкуре узнал, что такое труд. Но здесь, в Одессе, дела так его завертели, что у него буквально не оставалось ни одной свободной минутки. Учеба в шестом классе гимназии и домашние уроки поглощали почти все его время. А кроме того – уроки музыки, занятия спортом, возня с непослушным Ариком!.. И, конечно же, дружба с Борей Шульбергом, за спиной которого маячили не только знаменитые сыщики и следопыты! Хана – вот кто занимал Шоэля больше всего – подросшая и загоревшая за лето сестренка Бориса! Как хорошо, что математика ей по-прежнему не дается!

Теперь всякий раз, когда Шоэль бывал у Шульбергов, он как бы между делом помогал Хане готовить задания по математике. Жаль, что это происходило не так часто, как бы ему хотелось… Отец Бори и Ханы, Ицхак Меир, трудился в пекарне, и о нем мы еще поговорим позже. Но о матери, Софье Марковне, можно сказать не откладывая. Во-первых, эта дородная дама лет пятидесяти принадлежала к славному племени тех, чей возраст уменьшается с годами. Во-вторых, ее фигура напоминала крепкое полено, из которого выпирал живот, взявший себе манеру, наоборот, с годами увеличиваться. Над могучим торсом возвышалась короткая шея. Но вся эта тяжелая мощь совершенно неожиданно завершалась очень симпатичным личиком с прямым небольшим носом, добрыми еврейскими глазами и нежно очерченным ртом. У Софьи Марковны был мягкий, певучий, так присущий одесситам говорок.

Но в семье верховодила именно она, тем более что никто и не думал возражать против этого. И дети, и сам Ицхак-Меир были вполне довольны сложившейся иерархией подчинения. Так она и командовала, пока дети не выросли и не повзрослели. И вот уже сын кончает гимназию, а вчерашняя маленькая девчушка превратилась в цветущую красавицу. Посмущавшись и посомневавшись, Шоэль, наконец, решился и зачастил к Шульбергам уже без каких-либо специальных предлогов. Честно говоря, в доме у тети Гиты теперь бывало чересчур шумно – добрейший Цадок вовсю наслаждался домашним счастьем.

Вот и приходится Шоэлю искать приют в доме Шульбергов, где они с Борей вместе готовят уроки, а главное – решают с Ханой задачки по математике. В последние дни Хана заметно изменилась – стала вдруг смущаться, краснеть, но при этом кокетничать и играть глазками. Стоило Шоэлю невзначай коснуться ее руки, как сердце девушки замирало. Странно, что ее братец – великий специалист и знаток мирового сыска – ничего этого не замечал…

Зато мудрейшая Софья Марковна давно уже все приметила и поняла. Собственно, там и понимать-то нечего, все и так очевидно: с какой стати дочкины щеки беспричинно заливаются алой краской? И почему это вдруг ночами напролет она беспокойно вертится и вздыхает, мешая матери спать? Словно заразившись дочкиным беспокойством, ворочается и Софья Марковна. С бигудями на голове и тревогой в сердце, спускает она свое грузное тело с кровати и босиком шлепает к Хане.

– Ханеле, что с тобой?

Но Хана уже крепко спит. Мать долго стоит возле ее кровати и смотрит на дочь. В последнее время Хана неумеренно много занимается своей внешностью. По вечерам она надевает прелестное синее платье с белым шелковым воротничком, украшает волосы лентами и постоянно поглядывает в зеркало. Глаза у нее сделались какими-то особенными, полными радостного ожидания. Ни с того ни с сего она решила похудеть, перестала есть, отказывается даже от ужина, а то вдруг погружается в глубокую задумчивость и уже никого вокруг не замечает. Задумчивость-то – Бог с ней, а вот с питанием ребенка шутить никак нельзя! Софья Марковна в приказном порядке заставляет свою дочь немного поесть. Хана сердится: командирский тон матери так некстати выводит ее из воображаемого чудесного мира и возвращает к скучной повседневности.

А вот и вечер наступил. Боря приходит из гимназии, закидывает куда подальше свою школьную сумку и получает от Софьи Марковны нагоняй и ужин. Шоэля пока нет – у него тренировка в спортивном клубе, придет попозже. Он продолжает тренироваться на брусьях и кольцах, и уже освоил сложное упражнение под названием «солнце». Главное в этом упражнении – правильно спрыгнуть и застыть на месте. Шоэль тренируется в основной группе, где работают самые лучшие гимнасты. В «Маккаби» готовятся к ханукальному представлению, в котором Шеилка тоже примет участие.

Уф… наконец-то раздается звонок. Боря открывает дверь.

– Шоэль пришел. А что же Хана? Да вот она – устроилась в углу и с напускным равнодушием делает вид, что занята уроками, словно и не замечает пришедшего гостя. Зато Софья Марковна – само радушие – угощает юношу чаем и сладостями, которыми всегда полон дом в этой семье. Шоэль и Боря садятся готовить уроки. Но самое интересное происходит, как только Шоэль подходит к Хане, чтобы спросить, не нужно ли помочь с задачками. Ханеле мгновенно преображается. Теперь у нее совсем другое лицо – полное света, другое выражение глаз – они излучают бесконечное внимание и нежность… – к кому? Конечно же – к этим замечательным задачам!

Шоэль рядом, и они сидят так около часу, склонив головы над тетрадками и без видимых усилий справляясь с математическими премудростями. Софья Марковна, занимается домашними делами и не спускает с них глаз. На сердце у нее неспокойно – ведь Хане еще нет и шестнадцати, рановато ей заводить романы! Поди знай, что у этого Шоэля на уме. Она ведь хорошо помнит, каким опасным искусителем был в свое время ее Ицимеир. Правда, юная Софья Марковна уже тогда прекрасно знала, как себя с ним вести. За Ханочкой же надо смотреть в оба – она еще такая неопытная!..

Уже половина десятого, и Шоэль должен уходить – тетя Гита не разрешает ему задерживаться допоздна. Боря и Хана вызываются проводить друга. Софья Марковна не возражает – свежий воздух полезен детям перед сном. По дороге Боря увлеченно пересказывает очередную серию из приключений своих любимых героев. Он даже не замечает, что сестра и Шоэль совершенно его не слушают. Хана, впервые беря Шоэля под руку, тихонько спрашивает, как прошли его летние каникулы. Шоэль рассказывает ей о жизни в городке, о свадьбе в доме местного богатея, о концерте общества «Бней Цион», вспоминает своих друзей.

– А хорошенькие девушки водятся в вашем местечке? – совсем некстати спрашивает умник Боря.

Хана напрягается. Она никак не ожидала столь неприятного поворота в разговоре.

– Одесса мне нравится больше! – уклоняется от прямого ответа Шоэль и осторожно, но многозначительно прижимает локтем маленькую ладошку Ханы.

Вот и Арнаутская. Хана прощается с Шоэлем, она взволнована. Вбежав в подъезд, Шоэль взлетает на третий этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Дверь ему открывает Поля, у которой допоздна засиделся гость. И действительно, Митя стоит в коридоре, нарядно одетый, с лихо закрученными кверху усами, в глазах его просвечивает усталость. Шоэль заходит в комнату, где, раскинув руки, словно в свободном полете, безмятежно спит утомившийся от своих же проказ Арик. Цадок и Гита еще не вернулись из театра. Шоэль ужинает в одиночестве, листая «Ключи от счастья» Вербицкой. Затем он садится за пианино и тихонько наигрывает одному ему слышную мелодию, которую подсказывает молодое влюбленное сердце. Ибо душа его переполнена чувствами, он видит перед собой глаза Ханы, в которых блестят свет и радость юности.

Сентябрь на исходе, на Одессу спустилась ночь. Вдалеке шумит Черное море, зияет тяжелой непроницаемой темнотой. Внезапно послышался выстрел и откуда-то издалека, словно бы в ответ, грянули еще два. В последнее время газеты только и пишут что о случаях грабежей и убийств. Особенно опасно стало ходить по ночам. Напуганные одесские обыватели затаились. По городу расползаются слухи – один другого страшнее. Октябрь в Петрограде еще впереди, но

власть Временного правительства стремительно идет к концу. Да и в Киеве, хотя и правит пока Центральная Рада, все тверже и тверже звучат голоса красных. В конце июля 1917-го года в Одессе насчитывалось всего две тысячи большевиков, теперь их количество растет день ото дня. С моря налетает осенний ветер, кружит по улицам Одессы мертвые листья опавших мимоз. Еще немного, и начнется на Украине тяжкое лихолетье, потянутся годы гражданской войны.

Глава 11

Октябрь, ноябрь… С каждым месяцем все хуже в Одессе. Люди во власти тяжелых предчувствий; убийства стали обычным делом, причем не только по ночам. В городе свирепствует Мишка Япончик – главарь одесских уголовников, почти без помех действуют и другие преступные банды, появилось немало бандитов-одиночек. Дошло до того, что люди боятся выйти из дому с наступлением темноты.

Ухудшилась поставка продуктов питания. Нет угля. Мореходная торговая компания вынуждена прекратить движение судов по всем направлениям – в Николаев, Херсон, Очаков. Цены на товары первой необходимости словно живут отдельной лихорадочной непредсказуемой жизнью. Во многие дома пришла бедность. В воскресные дни по улицам ходят сестры милосердия и студенты с синими коробками, собирают пожертвования для нуждающихся. В городском саду состоялась лотерея в пользу одесского батальона «Железной дивизии» – у солдат нет теплой одежды. На Арнаутской улице создан Комитет из шестидесяти человек для помощи евреям, пострадавшим во время войны. Собирают деньги на свои нужды и поляки. Пришли вести о большевистском перевороте в Петрограде; главой правительства – Председателем совнаркома – становится Владимир Ильич Ленин.

Однако Шоэль почти не обращал внимания на эти перемены. Да и дядя Падок жил своей прежней жизнью – так, словно в мире ничего не происходило – развлекался, поигрывал в карты. Кипела театральная жизнь. В театре Болгаровой поставили спектакль «Яаков и Эсав»[69]. Труппа еврейских актеров под руководством режиссера Канапова показывала драму «Обострение» Рейзельмана, в которой блистала Мальвина Сигальская в роли Фани – дивы публичного дома. В канун Йом-Киппура[70] она впечатляюще выражала характер и состояние своей героини. Лейтмотивом пьесы стала мелодия «Кол нидрей». Каналов был настоящим мастером, чувствовал время и его запросы. Во время Хануки[71] показали спектакль «Волчок», который шел вместе с захватывающей драмой «Возвращение с фронта».

А до этого, в первый день праздника, проводили в последний путь Менделе Мойхер-Сфорима[72]. На его похороны пошел и Шоэль. Площадь заполнилась множеством людей, и, как Шоэль ни вытягивал шею, ему удалось лишь мельком и издалека увидеть гроб. Со смертью Менделе ушло в прошлое славное поколение просветителей, проложивших многотрудную дорогу к поистине светлым целям. Еврейская Одесса плачем провожала старого писателя. Пройдет несколько лет, и в городе ничего не останется от прежнего времени. Но в те годы Одесса еще бурлила еврейской культурной жизнью, еще светились в головах и на афишах имена Бялика и Равницкого, Клаузнера и Фихмана, Миньковского и Шульмана…

Последний всплеск, пышное предсмертное цветение! Близка уже страшная серошинельная безжалостная метла, готовая сокрушить и вымести, как мусор, все то, чем мы жили тогда, что было нам дорого и свято, вырвать с корнем самую память о тех замечательных людях.

Ушли из жизни Фруг, Левинский, Лилиенблюм, Абрамович – все они похоронены в Одессе. Но времена меняются, и на одесской улице появляются свежие ростки: Бабель, Багрицкий, Ильф, Славин, Утесов… – на дорогу выходит новая еврейская молодежь.

Третьего декабря, в воскресенье, в Драматическом театре состоялся съезд общества «Маккаби». Доклад на тему «Маккаби как мировоззрение» прочел доктор Йосеф Клаузнер, учитель и кумир целого поколения. Выступили также доктор Бухштоль, доктор Мильман и другие. Еврейский хор исполнил песню «Золотой павлин» и другие народные напевы; юноши и девушки, а среди них и Шоэль Горовец, выступили с показательными гимнастическими упражнениями.

В зале в полном составе присутствовали семьи Эпштейнов и Шульбергов. Софья Марковна в нарядном платье, едва вмещавшем безразмерные объемы ее выдающегося тела, без устали раздавала указания и наставления. Было много молодежи – красивых девушек, рослых и сильных парней – и присутствующие с гордым волнением взирали на это воплощенное олицетворение еврейской мечты о прекрасном и светлом будущем.

Под Новый год Боря подхватил грипп, или, как это называлось тогда, «испанку». Он лежал в кровати и читал свои любимые книги. Шоэль пришел навестить друга. Температура у больного снизилась, но вставать ему еще рановато, да и желанием таким, честно говоря, Боря совсем не горит – ведь рядом лежат такие захватывающие детективы! Зато Софье Марковне неймется: если уж Шоэль здесь, не заняться ли мальчикам приготовлением уроков?

– Ах, мама, уволь! – фыркает Боря. – Неужели нельзя человеку спокойно поболеть?

И в самом деле – раз уж посетила человека такая замечательная «испанка», то почему бы не дать ему всласть поваляться в постели?! Ну никакого сладу с этой матерью!

Хана уже ждет в соседней комнате, на ней – ее лучшее платье. Конечно, о чем речь! – Шоэль охотно поможет ей с физикой и математикой. В последнее время Хана стала другими глазами смотреть на эти занудные предметы, теперь она прилежно выполняет заданные упражнения, и Шоэлю остается лишь проверять тетрадки.

Софья Марковна, оставив опасную парочку под присмотром мужа, уходит на кухню. Но из Ицхак-Меира тот еще часовой – минута – и вот он уже дремлет над газетой «Почта Одессы». Что, кстати, более чем извинительно: от этого скучного листка неудержимо клонит в сон, особенно после тяжелого трудового дня в пекарне. Сквозь сон Ицхак-Меир едва слышит голос Ханы:

– Папа, скажи маме, что я вышла проводить Шоэля!

«Она что, с ума сошла? – с трудом всплывая из сонных глубин, ужасается отец. – Разве можно в такую пору гулять по одесским улицам?»

Ой, если он сейчас отпустит дочку, то можно не ждать пощады от жены. Но пока Ицхак-Меир протирает глаза, Ханы и след простыл. Хитрая девчонка поторопилась улизнуть, пока мать не видит. Сейчас, когда брат обнимается в постели со своей «испанкой», самое время для такой прогулки. Не упускать же столь редкую возможность пройтись с Шоэлем без сопровождающего!

У ворот дома стоят двое сторожей – отныне ночное дежурство стало приметой нового образа жизни в Одессе. Какое-то время Хана и Шоэль идут молча.

– Отличная погода! – нарушает молчание Хана.

Шоэль с трудом сдерживает улыбку – как раз в тот вечер погодка выдалась на редкость неудачной. Он берет девушку под руку; поглощенные чувством близкого соседства, они шагают по пустынной улице. Навстречу нетвердым шагом бредет какой-то подозрительный тип, проходит мимо. Улицы Одессы сейчас небезопасны для прогулок, но Хана чувствует себя легко и беззаботно, на душе у нее радостно. Слава Богу, мать не видит, что она не застегнула верхнюю пуговицу пальто – вот бы Хане досталось! Ведь нынче эта пуговица для Софьи Марковны не просто застежка, а часть защитных доспехов. Вокруг свирепствует грипп; в такое время непозволительно играть с судьбой – особенно в сырой и туманный вечер, когда низкие тучи подпирают небеса, и холод пробирает до костей.

Но Хана не думает о судьбе – она попросту кокетничает, желая покрасоваться перед Шоэлем в своем белом шелковом воротничке. И Шоэль действительно глаз не может оторвать от тонкой девичьей шеи. А еще он видит перед собой ее глубокие глаза, излучающие мягкость и теплоту.

«Боже! – думает Шеилка. – Может, Хана заметила мою плохо скрытую усмешку после ее замечания о погоде? Может, обиделась?»

– А ведь ты права, – взволнованно говорит он, – погода действительно хороша!..

Но что это? – Тусклый свет фонаря очерчивает шатающиеся фигуры. Дорогу ребятам заступает пара пьянчуг. Они пьяны и агрессивны. В последнее время, на фоне беспорядка и безработицы все больше и больше праздного сброда крепко закладывает в пивных и в кабаках. Ребята стараются пройти мимо, но тут один из пьянчуг, в сдвинутой на затылок кепке, хватает Шоэля за руку. Он смотрит на парня и радостно ржет:

– Глянь-ка, Ваня, я Мошку поймал! Давай помнем его немного!

– Шееле, бежим! – лепечет перепуганная Хана.

– Ты куда, Сара? Не уходи… – заплетающимся языком выговаривает второй пьяница. Он пытается схватить девушку в охапку. – Мы сейчас из твоего Мошки отбивную сделаем!

Но в тот же момент сильный удар в лицо отбрасывает хулигана в сторону. Пьянчуга стукается головой о мостовую и затихает. Видно, что это уже далеко не первый случай, когда Шоэлю приходится пускать в ход кулаки. Он поворачивается к приятелю нокаутированного пьяницы.

– Ну что, ты тоже хочешь получить?

Но второй отшатывается к стене – со страху он чуть не напустил в штаны, пьяная храбрость бесследно испарилась. Хана тянет Шоэля за рукав, но он все никак не успокоится.

– Не попадайтесь мне больше на дороге! – пригрозил Шеилка поверженным врагам. – В следующий раз кости переломаю, так и знайте!

Шоэль провожает Хану до дома. В воротах по-прежнему стоят дежурные жильцы. Сердце девушки переполнено гордым счастьем. Она прижимается к своему надежному заступнику, глаза ее полны любви и говорят красноречивее всяких слов. Шоэль тоже летит, как на крыльях. А дома – новая радость – дорогая гостья. Приехала его мать, Фейга.

– Почему ты не написала, мама?

– Писала, и не раз, – отвечает Фейга. – Это почта теперь так работает.

Она рассказывает, что получила письмо от Йоэля. Отцу обещают в госпитале двухнедельный отпуск, и он намерен приехать домой. Правда, дороги сейчас перегружены, поезда переполнены, люди едут на крышах вагонов, висят на тормозных площадках. Но ведь как-то едут же – проедет и он, Йоэль. А по приезду он очень хотел бы повидать сына. Потому-то Фейга и заявилась в Одессу – за Шеилкой. К тому же она намерена сделать кое-какие покупки.

Выслушав мать, Шоэль насупился. Неожиданная весть застает его врасплох. Нет, он ничуть не рад этому предложению. Сказать больше – юноша настроен решительно против этих принудительных каникул. Еще бы – по нынешним временам можно надолго застрять в Богом забытом городке. А что у него общего с этим местечком? Шоэль взволнован и раздражен. Он уже достаточно взрослый человек, а его заставляют снова схватиться за мамину юбку и вернуться домой. Это же просто смешно! Если дело в деньгах, которые присылают ему из дома, то он обойдется и без них. В классе Шоэля есть несколько ребят, которые не получают никакой помощи от своих родителей, и ничего, как-то устраиваются! Одни дают уроки, другие стараются заработать на погрузке-разгрузке. А он, между прочим, может работать грузчиком совсем не хуже.

«Но что же это он творит? – думает Фейга. – Неужели мой Шеилка противоречит своей родной матери?»

Сидя за столом напротив Шоэля, она смотрит на сына и пытается понять – как?.. почему? Вот она – дочь еврейского местечка, где с давних времен худо-бедно жили-тужили ее деды и прадеды. А сын? Сын привязался к большому городу и теперь знать не желает своих истоков!

«Да, – горько думает мать. – Правильно сердце подсказало…»

А она еще сомневалась, нужно ли ей ехать за тридевять земель, бросив столовую на Батью и Лею. Конечно, нужно было! Потому что иначе Шоэля домой не вернуть – ни письмами, ни телеграммами. А сейчас все-таки есть шанс уговорить сына. Господи, какие эти Горовцы упрямые!

Цадок и Гита тоже высказывают свое мнение. Они поддерживают Шоэля, пытаются доказать Фейге, что возвращаться ему не следует. Разговор затягивается до поздней ночи. Спать все ложатся раздраженные и утомленные. Наконец в доме становится тихо и темно.

– Мама, ты спишь? – шепчет Шоэль.

– Нет! – сердито отзывается мать.

– Я хочу, чтобы ты познакомилась с моей подругой. Она придет сюда в воскресенье.

Одесса давно уже погрузилась в сон, Эпштейны тоже заснули, и только сердце матери не может успокоиться.

– Не забывай, сынок, что кроме Одессы есть еще целый мир, и в этом мире наш папа, твоя сестра Мирьям… – шепчет Фейна на бердичевском идише. – А еще скажу тебе, родной, то, что давно уже чувствую. Плохо все складывается вокруг… беда будет…

Нет, не слышит Шоэль – заснул. Повздыхав, заснула и Фейга. Назавтра, после новых споров и обсуждений, решили, что Шоэль поедет домой на новогодние каникулы, а дальше – в зависимости от обстоятельств.

Узнав о предстоящем отъезде Шоэля, Хана растерялась. Этот удар судьбы пришелся ей в самое сердце. Пусть там, на улице – ненастье, ночные грабежи, угрозы, пусть даже Одесса во вражеской осаде, – что ей за дело до всего этого, когда рядом ее любимый? Во сне и наяву, ночью и днем, глаза ее видят перед собой только Шоэля. Вся прежняя жизнь до знакомства с ним кажется Хане пустой и никчемной. Она твердо верит: сама судьба свела их; жизнь ее принадлежит Шоэлю, жизнь Шоэля – ей. Если он позовет, если даст знак – она, не раздумывая, поспешит к нему пусть даже на край земли. Шоэль для Ханы – смысл жизни, центр вселенной. Поэтому нет и не может быть новости хуже, чем его отъезд. Хана подавлена, лицо ее осунулось, душевные муки терзают девушку. А Шоэль даже не может ее успокоить – все свободное время он проводит с матерью.

Но вот наступило воскресенье, и в десять утра раздался звонок в дверь. Это Шоэль, а она даже не успела переодеться – так и встретила его в домашнем халате! Увидев юношу, Хана мгновенно преобразилась, вспыхнула и засияла.

– Ты куда пропал, Шеилка? – кричит другу из постели обрадованный Борис.

Софья Марковна тоже приветливо встречает молодого Горовца, приглашает за стол.

– Нет, спасибо, – благодарит Шоэль. – Я уже позавтракал дома… хотя, стакан чая с вареньем никогда не помешает.

– Софья Марковна, – говорит он чуть позже. – Можно Хане пойти со мной к Эпштейнам на несколько часов? Моя мама хотела бы с ней познакомиться.

Не дожидаясь ответа матери, Хана мчится в свою комнату и через минуту-другую выпархивает в гостиную во всем очаровании своей юной прелести. «Поди не разреши!» – вздыхает Софья Марковна, невольно любуясь дочерью. Влюбленные слетают вниз по ступенькам, и, взявшись за руки, несутся по улице. Забыта тревога, пропало раздражение, исчезло с лица выражение угрюмой тоски – полная жизни и радости, Хана шагает по правую руку стройного юноши.

Они пересекают Херсонскую улицу, чуть не столкнувшись со встречным прохожим – немолодым человеком в сером шерстяном свитере. Это поэт; еще в былые времена он сумел предугадать столь многое… Остановившись, он провожает долгим взглядом молодую пару, словно сошедшую в это промозглое утро из другого – высшего, сияющего мира. В душе у него уже шевелятся строчки стихотворения, которое будет написано вечером: «Для тех, кто придет после меня…»

Добежав до дома на Арнаутской, влюбленные стремительно поднимаются по ступенькам на третий этаж. Они тяжело дышат, лицо Ханы посерьезнело, ведь она здесь впервые. Первым навстречу гостям бросается маленький Арик. Для закрепления знакомства Хана дает мальчику пакет с печеньем из отцовской пекарни. Эпштейны встречают Хану приветливо, в особенности – Цадок, которому ничто не доставляет такого удовольствия, как общение с молодежью. Его обширная лысина сияет от наплыва чувств. Гита, как всегда, приветлива и мила.

Зато Фейга, одетая в старое провинциальное платье, настороженно смотрит на цветущую одесскую девушку. «Так и есть, – думает она. – Это из-за нее Шоэль не желает ехать домой…». Чувство материнской ревности овладевает Фейгой, но она не дает ему волю и постепенно успокаивается. Оба еще так юны… – нет, пожалуй, бояться тут нечего. Как только Шоэль окажется дома, это мимолетное увлечение испарится.

Фейга и Шоэль отправляются в поход по магазинам, и Хана присоединяется к ним. Они долго бродят по Дерибасовской и Ришельевской, и счастливое выражение не сходит с лиц Ханы и Шоэля. Короток зимний день, вот и небо потемнело, зажглись фонари. Нагруженные пакетами и свертками, веселые и голодные, покупатели возвращаются домой. Цадок, как истинный джентльмен, помогает Хане снять пальто. На ней ее нарядное платье с белым шелковым воротничком, что делает еще привлекательней ее белозубую улыбку.

Не успели сесть за стол, как в дверь позвонили. Кто же там? Ах, это отец Ханы, Ицхак-Меир, которого «начальство» в лице любимой жены Софьи Марковны выслало вперед на разведку боем. Все ли в порядке с нашей Ханеле? Ицимеир выглядит смущенным, задание жены его явно тяготит. Он отказывается от обеда:

– Нет-нет! Моя жена умирает от беспокойства!

– Передайте, пожалуста, Софье Марковне, что с Ханой ничего дурного не случится. Я ее провожу! – говорит Шоэль.

Цадок тоже успокаивает гостя:

– Не беспокойтесь! Мы ее обязательно проводим!

Хана счастлива, этот день похож на чудесный сон.

Ицимеир ушел – он торопится успокоить жену. Поля накрывает на стол. Цадок наливает вино в бокалы и, обращаясь к Фейге, произносит в ее честь самые теплые, сердечные слова – чтобы все было хорошо, чтобы в доме всегда был достаток, а в семье покой. Лехаим! Можно ли после этого не выпить? – Нельзя, и поэтому все сидящие за столом пьют до дна. Молодежь с аппетитом набрасывается на еду, за день беготни все прилично проголодались. После второго бокала над столом звонко разливается голос серебряного колокольчика – голос нашей красавицы Ханы.

Как чудесно, радостно и грустно! Шоэль провожает Хану домой, а на улицах никого! Вдалеке слышатся выстрелы. Взявшись за руки, они идут по заснеженной мостовой. У самого дома Шульбергов, между влюбленными происходит долгий прощальный разговор. Но, как ни оттягивай, наступает пора расставаться. Стараясь звучать бодро, Шоэль говорит:

– До скорой встречи!

Хана протягивает юноше маленькую руку, но он шепчет:

– Можно тебя поцеловать?

Ее губы мягки и податливы, все существо преисполнено нежной теплотой.

– Ты ведь не забудешь меня? – спрашивает он.

Она берет его руку и кладет ее себе на грудь, чтобы Шоэль услышал биение сердца.

– Я всегда буду ждать тебя, сколько бы ни понадобилось…

Снова и снова звучат клятвы верности. С неба смотрят звезды, падает снег, и от него светло, как днем. Девушка приподымается на цыпочки и обнимает своего любимого. Наконец они расстаются. На следующий же день Фейга и Шоэль покидают Одессу.

Глава 12

/Дорога домой заняла целых пять дней. Но вот усталые мать и сын в своем местечке. А там – обычное утро. На улицах лежит рыхлый мокрый снег. Из труб валит дым. При всем недовольстве и нежелании возвращаться, этот городок всегда оставался Шоэлю родным – здесь он вырос, тут его родина. Здесь даже пахнет по-особому, запахом дома. Белеет снег на крышах, скрипят под ногами протоптанные дорожки, качается коромысло с ведрами на плечах закутанной по самые брови женщины, улыбаются Шоэлю знакомые дома и заборы, встречают, как долгожданного сына.

Стоял канун 1918 года. Власть Рады еще держалась, хотя уже ясно было, что дни ее сочтены. В конце ноября в Харькове прошло первое Всеукраинское собрание Советов, и Украина была провозглашена Советской республикой. В начале февраля Раду изгнали из Киева, власть теперь перешла к Украинскому советскому правительству. В ответ Рада призвала на помощь Германию и Австро-Венгрию. Тогда же в Бресте был подписан мирный договор между Германией и Советской Россией. Немцы решили, что им мало уже захваченных территорий Прибалтики и Польши и начали поход на Украину.

Вскоре из Екатеринбурга приехал Иоэль – заросший бородой и серый от пыли, пропахший запахом общих вагонов, с вещмешком на плече и в солдатских сапогах. Встречали его радостно. Мирьям не переставала плакать от счастья. Йоэль помылся, побрился, привел себя в нормальный вид и, надев свою привычную одежду, сел к столу. Теперь он выглядел совсем как раньше, и все так же франтовато закручивались книзу кончики роскошных усов, делавших отца похожим на Ицхак-Лейбуша Переца.

Весть о приезде Йоэля стремительно облетела городок, и в дом потянулись родные и знакомые. Пришла жена синагогального служки Батья со своим потомством. Прибежала Лея – младшая сестра, улыбчивая и радостная; явился Гриша, он же Цви Горовец, со своей семьей. Не день, а настоящий праздник, где Йоэль был королем, а Фейга – королевой. И хотя эта королева-труженица работала весь день, не покладая рук, лицо ее излучало свет. Лея помогла Фейге накрыть на стол. Несмотря на внезапность приезда, угощений на столе хватило бы на целый пир – вытащили все, что только хранилось в доме и в столовой. Оказалось, что есть там еще много чего вкусного и неожиданного.

Хотя Йоэлю пришлось проделать долгую и трудную дорогу домой, он пребывал в прекрасном настроении. Сидя во главе стола, Горовец рассказывал о Екатеринбурге, о своих дорожных впечатлениях, о большевиках и меньшевиках, эсерах и анархистах. Мирьям, сидевшая рядом с отцом, ни на минуту не отводила от него взгляда, ее глаза светились, и Йоэль, поглаживая дочкины шелковистые волосы, искренне удивлялся:

– Ты так выросла, дочка, тебя и не узнать!

Мирьям прижималась к ладони отца своей горячей щекой. Шоэль сидел в гимназической форме – в пиджаке с блестящими пуговицами и стоячим воротником. Он понимал, что именно теперь, когда отец дома, решится вопрос о его дальнейшей учебе в Одессе. Прошло несколько дней, в течение которых Йоэль внимательно и неторопливо присматривался к жизни в местечке, ко всем произошедшим здесь изменениям. Гимназии здесь были, и даже целых две – мужская и женская. В последней, кстати, училась Мирьям, хотя и довольно посредственно, со скрипом переходя из класса в класс. Но Йоэля, по понятным соображениям, куда больше интересовала мужская гимназия, состав ее преподавателей, общий образовательный уровень. Кончались каникулы, начиналась учеба, и вопрос о том, где дальше учиться Шоэлю, следовало решить безотлагательно.

Йоэль посоветовался со знающими людьми, с учениками и их родителями. В конце концов, после долгих бесед, раздумий и обсуждений, родители решили оставить Шоэля в городке. Помимо качества обучения, существовало еще одно серьезное обстоятельство, весьма пугавшее и Йоэля, и Фейгу: политика. Украину беспрерывно трясло, власть сменялись с калейдоскопической быстротой, шла война между большевиками и Радой.

Говорили, что в лесах засели банды убийц и грабителей, которые совершают неожиданные вылазки и грабительские рейды по еврейским местечкам. Разумно ли покидать дом в такие дни? Тем более, что в городке тогда еще было относительно спокойно. Это и стало главной причиной, по которой Йоэль и Фейга решили определить Шоэля в местную гимназию. Пусть поживет здесь, под родительским крылом, а дальше будет видно, как все повернется. Шоэлю ничего не оставалось, как подчиниться решению отца.

И вот Шеилка уже сидит в классе рядом со своим закадычным другом Мишей Зильбером. Что и говорить, здешнее заведение не идет ни в какое сравнение с одесской гимназией, где славился неприятными шутками толстый Ярема, где непревзойденный Козлов вызывал всеобщее восхищение своими искрометными парадоксами, а Александр Иванович с блеском разрубал гордиевы узлы самых сложных математических задач…

Здесь, в местной гимназии, математику вел некий Тарченко, – тучный малоподвижный человек с короткой шеей. Его мучил какой-то недуг, и вынужденное сидение на уроках причиняло учителю физическое страдание. Поэтому он старался быстро и поверхностно объяснить формулы и уравнения, а затем вызывал кого-нибудь к доске и, пока тот отвечал, дремал, тихонько похрапывая. Пожалуй, лишь учитель истории, Матвей Федорович – знаток Французской революции, вносил в это стоячее болото свежую струю и неподдельный интерес к предмету. Насколько иначе все обстояло там, в Одессе…

Слабым утешением для Шеилки было лишь молчаливое общение с товарищем по парте. Известно, как любому преподавателю мешает шум в классе. Учителю слышен даже шепот, которым обмениваются ученики. Чтобы обойти обет молчания, Шоэль и Миша придумали себе забаву: молчать – молчали, но слушать – не слушали, а вместо этого интенсивно обменивались записками, карикатурами, отрывками из стихов и рассказов. Причем писали они всегда на иврите.

«Товарищ маркиз, – писал Шоэль. – Ваш нос прокис!»

«Товарищ набоб, – не оставался в долгу Миша. – Получишь в лоб!»

«Не лижи клеенку, и не рви свой пуп – приходи с Леелей завтра прямо в клуб!» – поднапрягшись, выдавал Шоэль.

Главным увлечением Миши Зильбера были стихи, которые он тоже сочинял на иврите. Не знаю, насколько эти вирши были талантливы, но нас они пленяли своей свежестью и задушевностью. Несколько стихотворений были посвящены Лее Цирлиной – милой, доброй и смешливой девушке.

С возвращением Йоэля жизнь семьи изменилась. Столовую и вывески подновили, расширили ассортимент блюд и крепких напитков, добавив к нему самогон. В базарные дни рынок был всегда переполнен. Крестьяне продавали молочные продукты, овощи, мясо, фрукты; на прилавках лежали изделия из дерева и шерсти; привозили также живых кур, свиней, баранов и прочую живность. На рыночной площади слышался гул голосов, хрюканье, блеянье и мычанье. Евреи и цыгане деловито прохаживались вдоль длинных прилавков и между телегами, приглядывались, торговались. Столовая Йоэля Горовца была важной частью этого процесса. Базарный люд находил здесь место для отдыха, куда всегда можно зайти, выпить и перекусить. Случалось, правда, что кто-то выпивал лишнего, и тогда дюжий Йоэль – бывший солдат царской армии – быстро решал возникшие осложнения.

Паша там уже не работала; вместо нее Фейга взяла старшую сестру Йоэля Батью с дочерью Ривкой, которой к тому времени уже исполнилось двадцать лет. Муж Батьи, Хаим, как был, так и остался служкой в синагоге. На этой работе, как известно, еще никто не разбогател, поэтому семья постоянно бедствовала. Сама Фейга перестала, наконец, трудиться на кухне и вела дом, лишь иногда спускаясь в столовую, чтобы проследить за порядком.

Йоэлю шел сороковой год. Столовая, слава Богу, окупалась, и даже кое-какой доход оседал в кармане. Горовец пользовался уважением в городке, никогда не уклонялся от пожертвований и в синагоге закрепил за собой достойное место напротив восточной стены. Вскоре он стал активным членом местной сионистской организации.

С приездом мужа расцвела и Фейга. В Одессе она накупила себе и дочке немало модной одежды и даже стала постоянной клиенткой портного Менделя. Казалось, в ее жизни никогда не было очень тяжкого периода, когда, оставшись в полном одиночестве, она выбивалась из сил, чтобы кормить детей, вести дом и поддерживать семейное предприятие. Конечно, годы без мужа не прошли для нее бесследно, оставив в глазах горечь, а на лице морщинки, но Йоэль ничего этого не замечал. Фейга по-прежнему была для него любимой женой и надежной подругой, с честью выполнившей обязательства, данные когда-то перед Богом. Теперь, вернувшись, и сняв с ее плеч все те заботы, которыми должен заниматься мужчина, Йоэль мог отплатить ей добром за добро.

В 1918 году еврейские семьи еще сохраняли привычный уклад жизни: мужчины заботились о достатке, а женщины занимались домашними делами. В канун субботы, красиво причесанные и одетые в нарядные платья, женщины в положенный час зажигали субботние свечи, а когда наступало время субботней молитвы, из усталых глаз то и дело скатывалась слеза. Потом кончалась субботняя трапеза, в столовой гасли свечи, от печи пахло подгоревшим молоком, и они, сытые и довольные желанным отдыхом, ложились в постель со своими мужьями. Так проходила жизнь. Молодые, что и говорить, проводили время совершенно иначе: днем учились, вечерами собирались, пели, гуляли, спорили. Так в основном и жило большинство семей разбросанного, вечно торопившегося в жизненной суете бедного народа. Шоэль Горовец тоже принадлежал к этому народу.

В конце апреля 1918 года немцы завершили захват Украины, разогнали Раду и провозгласили Скоропадского атаманом. Летом городок оказался под германской властью. В магазинах вдруг появились новые непривычные товары – зубная паста «Хлородант», крем для чистки ботинок «Экстра», галстуки, крючки, петли, мелкая галантерея. Взамен же с Украины в Германию хлынул поток зерна, да и не только: мясо, яйца, сало, сахар и другие продукты – все это пошло в Европу.

В городке стоял небольшой гарнизон немецких солдат, и каждое воскресенье в саду играл военный оркестр. На специально огороженной площадке поставили простые скамейки, вернее – крашеные доски, положенные на два чурбака. Вокруг шелестели деревья; временами стихали, словно задумываясь о чем-то своем, и снова принимались шелестеть. Так уж написано им на роду – молча стоять под небом, время от времени напоминая о себе шумным шелестом, порою гневаться, раскачивая ветвями под ливнем и зигзагами молний, и снова затихать, задумчиво подрагивая листьями в тихие летние вечера.

Немцы играли на духовых и деревянных инструментах, на ударных и тарелках. Инструменты были начищены до блеска, каждый из них звучал своим голосом, жил своей жизнью. Звуки вальсов и маршей Штрауса и Черницкого, мелодии венских и будапештских оперетт разносились далеко-далеко.

В доме жестянщика Ерухама продолжал работать сионистский клуб. Во главе его стоял уже знакомый нам Песах Кац. По-прежнему платились членские взносы, по-прежнему собирались люди, по-прежнему обсуждали будущее, устраивали концерты и лекции. Собирался и Сионистский комитет – группа местных влиятельных людей. Члены «Бней Циона» тоже не дремали: Шоэль продолжал вести отдел культуры, а Шахна Маркович работал с хором, который время от времени выступал в клубе. Пели песни на иврите: «О, моя девочка», «Бог обстроит Галилею» и народные напевы на идише – хасидские и лирические. Кстати, Фаня Шмуэлевич-Штейнберг к общему удовлетворению уже не фальшивила в хоре – она перестала петь, потому что готовилась стать матерью.

В середине марта немцы с помощью гайдамаков вошли в Одессу. Это сделало возможной регулярную переписку между Шоэлем и Ханой. Шоэль писал: «Учителя местной гимназии похожи на чиновников в мундирах, но уж никак не на учителей. Есть счастливое исключение: это преподаватель истории, Матвей Федорович, влюбленный в эпоху рационализма и Французской революции. Наверное, нет равного ему знатока биографий Вольтера и Марата, Декарта и Дантона, Руссо и Робеспьера»…

В другом письме Шоэль признавался: «Просыпаясь, я некоторое время лежу в кровати с закрытыми глазами, и мыслями переношусь к одной девушке по имени Ханеле. Это моя утренняя молитва. Но и после, когда я встаю, ты не уходишь из моего сердца».

А через несколько дней приходил ответ от Ханы: «Я посылаю тебе фотографию и жду, когда наконец заговорит твоя совесть, и ты тоже пришлешь мне свою. Что мне писать? Физика и математика у меня в порядке. Отметки неплохие – не меньше четверки. В Одессе сейчас правят немцы, и мама говорит, что жизнь при них не стала легче. Папа продолжает работать в пекарне. Мама и Боря шлют тебе большой привет».

И дальше: «Вчера я стояла возле дома, на нашем месте. Цветет мимоза, но перед моими глазами стоит тот зимний вечер, когда мы пообещали друг другу верность и вечную дружбу. Один новый друг Бори все зовет меня на прогулку, но мне никто не нужен, только ты владеешь моим сердцем».

Шоэль хранил письма от Ханы в своем ящичке, но разве можно что-либо скрыть от плутовки Мирьям? Однажды, копаясь в столе брата, она наткнулась на связку писем и, конечно же, не отказала себе в удовольствии прочесть их, чтобы потом донимать Шоэля игривыми намеками и насмешками. Пришлось в довольно резкой форме прекратить ее проказы и даже пригрозить побоями – как в старые добрые детские времена.

А лето, как пришло, так же незаметно и кончилось. В ноябре вспыхнула революция в Германии. Король Вильгельм бежал. Первая мировая война выдохлась, и немцы покинули Украину. Впереди был 1919-й год.

Глава 13

Мазал тов, дорогие евреи! Фаня Штейнберг родила дочь, двадцатилетний Зяма стал отцом. Дом Захара Исааковича, торговца мебелью, был двухэтажным. На первом этаже помещался склад. Здесь хранились столы и стулья, кровати и шкафы, было нагромождено много декоративной мебели – красивой, полированной, ждущей своего покупателя. На втором этаже жили Шмуэлевичи: пятидесятилетний глава семьи Захар Исаакович, носивший бородку-эспаньолку и никогда не отказывавшийся от рюмки крепкого, его жена Малка Зиновьевна – раздражительная и разговорчивая дама, обожавшая вспоминать дни своей юности в святом городе Жмеринке, а также Фаня – их единственная дочь, которая здесь родилась, выросла, вышла замуж и родила маленькую Рохеле.

Ее молодой муж Зяма Штейнберг превратился в делового человека: Захар Исаакович приобщал зятя к высокому искусству мебельной торговли. Вот только нам, знающим Зяму, трудно представить его продающим стулья и кровати! Да и вообще, кому сейчас нужна мебель? – А что, вы можете предложить что-то другое? Вот и сидит он, наш Зяма, зевает во весь рот в своем пустом мебельном магазине.

Вообще-то Зяма далеко не глуп. Его отец – человек образованный, представитель уходящего поколения, не требовал от сына полного знания Талмуда и сочинений ученых раввинов. Поэтому многое Зяма знает лишь по толкованиям. Но зато он хорошо знаком с новой ивритской литературой – Бяликом, Гнесиным и Бердичевским. До женитьбы Зяма был активным членом группы «Бней Цион», где периодически читал лекции на литературные темы. Среднего роста, толстогубый, энергичный, он выделялся быстротой движений и умением поговорить. Шоэль его очень любил.

И надо же, теперь Зяма торчит за прилавком и слушает воспоминания Малки Зиновьевны! Не каждый мог бы выдержать такое… Не выдержал и Зяма – сначала просто зачастил в сионистский клуб, а потом снова принялся читать лекции на литературные темы. Молодежные группы собирались раз в две недели послушать его рассказы об Аврааме Maпy и Переце Смоленскине, художнике Манэ и Ури Нисане Гнесине – писателе, умевшем затронуть самые тонкие душевные струны.

Семья Шмуэлевичей отреагировала на зямины выкрутасы с обидой и неудовольствием. Подумать только – вместо того, чтобы исполнять обязанности любящего мужа и отца, он то и дело убегает из семьи в какой-то клуб, где полно молодых неженатых балбесов, часами болтающих неизвестно о чем! Во всяком случае, таково было твердое мнение Малки Зиновьевны, всегда прямо говорившей все, о чем она думает. А говорила теща, как пилила – громко и непрерывно!

Когда маленькой Рохеле исполнился месяц, семья Шмуэлевич-Штейнберг решила эту дату отпраздновать. А собственно, почему бы и нет? Ведь когда появляется мальчик, ему делают обрезание и отмечают это событие, как положено! А дочь, что – не человек? Она что, выходит в мир без родовых мук? Пришло много гостей, и Фаня, молодая мама, светилась, как ангел. Малютка Рохеле лежала под чудесным шелковым одеяльцем в колыбельке, какую могли себе позволить лишь мебельные короли. Да, Шмуэлевичи снова показали всему городку, как состоятельные евреи отмечают рождение внучки. «Почему бы и нет, они ведь утопают в деньгах!» шептались завистливые сплетницы. Наставали дни, когда подобная реклама могла быть опасной. Многие даже притворялись бедняками, жили как бы в долг.

Немецкая армия тем временем покинула Украину, 13 ноября 1918 года было упразднен Брест-Литовский договор, и Красная Армия начала, область за областью, освобождать Украину. Однако советская власть еще не обрела устойчивости, поэтому вскоре возникла Украинская Директория во главе с Винниченко, а первым гетманом армии этой Директории стал Петлюра. В середине декабря петлюровцы вошли в Киев, а бывший всеукраинский гетман Скоропадский бежал, переодевшись в форму немецкого офицера.

Период, связанный с Петлюрой, останется в памяти еврейского народа как один из самых кровавых в его истории. Хитрый, расчетливый и тщеславный проходимец, крайний националист и зоологический антисемит, он собрал вокруг себя бандитов и городское отребье, жаждущее грабежей и крови. В армиях Петлюры нашли себе место и гайдамаки из Галиции, традиционно известные особой жестокостью по отношению к евреям.

Кроме петлюровских банд на Украине действовали и другие группы бандитов. Махно, Энгель, Григорьев, Зеленый, Маруся, Самосинко, Волынич, Струк, Соколовский, Чепа… «Бей жидов, спасай Россию!!!» Под лозунгом борьбы с большевиками убийцы выплескивали свою ненависть на беззащитное еврейское население. Издеваясь над своими жертвами, бандиты проявляли дикую жестокость – отрезали носы, уши, языки, половые органы, ломали руки и ноги, выкалывали глаза, вырывали волосы, топили, закапывали живьем, насиловали девушек и женщин на глазах у близких, пытали и издевались.

Около двух тысяч бандитов Зеленого свирепствовали в Киевской области – в окрестностях Василькова, Пястово, Триполья, Обухова, Ржищева. В Черкасовском, Звенигородском, Сквирском, Каневском районах бесчинствовали отряды Петлюры. В Радомысельской области – бандиты Струка и Соколовского. Весной 1919 года произошли кровавые набеги на евреев в Житомире, Миргороде, Кагарлике, Коростине, Самгородке, Яношполе, Чернигове и во многих других местах.

Страшные убийства совершал Григорьев – атаман-предатель, бывший красный комдив. В апреле армия Григорьева находилась в Одессе. Переметнувшись от красных в бандитское «гуляй-поле», отряды Григорьева захватили Николаев, Херсон, Екатеринослав, Кременчуг, Знаменку, Александрию… В Елизаветограде в середине мая они истребили четыре с половиной тысячи евреев. На улицах, во дворах, в домах и подвалах, на чердаках многих городов и местечек стояли лужи запекшейся еврейской крови.

Атаман Самосинко, садист и сифилитик, поклялся уничтожить всех евреев Проскурова. Переходя от дома к дому, гайдамаки резали людей ножами, а в соседних домах те, что были на очереди, парализованные ужасом, покорно ждали прихода ангела смерти. Результатом стали более тысячи шестисот жертв.

В Умани психопаты-убийцы заставляли евреев плясать и петь перед тем, как их мучили и убивали. Жуткие предсмертные пытки приняли там особую форму кровавого сатанизма. В Тростиниче заперли четыреста человек в здании военного комиссариата и держали там тридцать часов, прежде чем ворваться внутрь с ножами, топорами и ломами и учинить ужасную звериную резню. Всего в те годы было убито от ста восьмидесяти до двухсот тысяч евреев. Число сирот достигло трехсот тысяч. Имущество семисот тысяч жителей было разграблено.

Летом 1919 года на Украине появился Деникин. Его полумиллионная Добровольческая армия тоже расправлялась с евреями. Около трети ее составляли бывшие царские офицеры. Антанта поддержала белых, им предоставили помощь оружием, одеждой и инструкторами. Заодно с Деникиным действовали Юденич, поляки, эстонцы и финны. Петлюра и его бандиты также поддерживали Деникина. Это был разгар гражданской войны в России. В конце июня деникинцы взяли Харьков, Екатеринослав, Царицын. Сражения на Украине и на юге России продолжались и в июле-августе. 20 сентября деникинская армия захватила Курск, 1 октября – Воронеж, 13 октября – Орел. После этого дивизии белых двинулись на север, в сторону Тулы и Москвы.

Большевики перегруппировались и бросили все силы на борьбу с Деникиным. На Украине, в областях Проскуров-Коростин, завязались бои между дивизией известного советского командира Щорса и бандами Петлюры. Несмотря на террор и жестокость деникинцев, во многих местах действовали партизаны. В городке Баштанка Николаевской области была создана «Баштанская республика», просуществовавшая более двух месяцев. Осенью 1919 года южный фронт Красной армии начал наступление на деникинцев. После сорока дней тяжелых боев в районе Орла, Курска, Воронежа, Касторного, армия Деникина была отброшена.

Началось паническое отступление белых на юг. Именно в те дни была создана Первая конная армия под командованием Семена Буденного. Задачей кавалеристов было преследование отступающей Добровольческой армии. До конца 1919 года красные освободили Донбасс, Киев, Казатин, Кременчуг, большую часть территории Украины. Седьмого февраля была взята Одесса. Одновременно с событиями на юге под Петроградом был раздавлен Юденич и добиты остатки армии Колчака в Сибири.

В конце лета Фейга Горовец получила плохое известие: убили ее отца, Исайю Рахмилевича. Его родное местечко находилось в Киевской области, где бандиты особенно бесчинствовали. Сотни местечек и городков одной только этой области стали жертвами погромов. Был также тяжело ранен и зять Рахмилевича, Яков Урбах. Его семья к тому времени была уже достаточно большой – жена Ципора, двое сыновей и две дочери.

Погибший реб Исайя Рахмилевич, отец трех дочерей, – Фейги, Ципоры и Ханы, считался человеком мудрым и дальновидным. Он уделял много времени и внимания своим постояльцам, заботился о семье, занимался делами синагоги, решал многие проблемы, столь обычные в галуте, любил общественную работу, был убежденным сионистом, и тяга к Сиону вела его по жизни.

Реб Исайя покупал практически все книги, выходившие в издательстве «Мория»; в его книжных шкафах стояли Вавилонский и Иерусалимский Талмуд, «Сефер Ха-Агада»[73], подшивки журнала «Ха-Шилоах», произведения современных еврейских поэтов и писателей. Увы, прочные нити галута так и не отпустили его, иначе реб Рахмилевич давно бы уже нашел себе место в Стране своей мечты, в Стране своего сердца. Но вышло по-иному, настали тяжелые времена – страшные годы для еврейского народа, и реб Исайя Рахмилевич погиб мученической смертью на чужой украинской земле.

Во время погромов 1919 года перестал работать и сионистский клуб в доме жестянщика Ерухама. Белые власти ненавидели евреев, красные власти не терпели сионистов. Ерухам подумал и понял: надо закрывать клуб, пока, неровен час, не грянула беда. Ему казалось, что надо всего лишь немного переждать, пока не минует опасность. Но опасность продолжала дышать в затылок, и тогда некоторые упрямые евреи ушли в подполье. Пожилые люди собирались в синагоге, или в доме Песаха Каца, главы местных сионистов.

Сионистская молодежь сначала пробовала встречаться в большом доме Зямы Штейнберга. Однако малышка Рохеле не могла заснуть от шума, табачного дыма и громких споров, и тогда Малка Зиновьевна без лишних слов закрыла дверь перед «Детьми Сиона». Тогда Шоэль испросил у отца разрешения собираться в помещении столовой. Йоэль согласился, и молодежь стала приходить дважды в неделю, после закрытия. При этом принимались все меры предосторожности. Молодые люди изо всех сил старались не шуметь за задраенными железными ставнями. В том же зале, в котором днем ели и пили крестьяне, поздними вечерами читались рассказы на библейские темы, проводились литературные обсуждения и даже занятия спортом.

Шоэль организовал в местечке спортивную секцию «Маккаби». Начинали с простых гимнастических упражнений, затем стали постепенно усложнять. Иногда группа выходила на улицу, где начинающие спортсмены соревновались в беге, прыжках и перетягиванию каната. Бывало, что выходили поиграть в футбол. В этих соревнованиях не было равных Зяме Штейнбергу.

Черниговская область, где располагалось местечко, считалась вотчиной атаманов Бондарчука, Тепы и их подручных – Шираченко, Васяновича, Мельниченко, Денисюка. Особой свирепостью отличался младший брат Тепы. Первое его нападение на городок закончилось убийством двенадцати человек. А потом случилась беда в местечке Глухово – там были замучены сотни евреев. Бандиты нападали внезапно, а еврейское население за долгие годы галута забыло, как надо защищаться. Такая возможность даже не рассматривалась: люди только прятались в укрытиях, в подвалах, на чердаках, в домах знакомых христиан. И тогда организация «Бней Цион» стала проводить ночные дежурства. Обычно бандиты действовали на рассвете или ночью. Обязанностью дежурных было вовремя предупредить о набеге, разбудить спящих евреев, чтобы те успели спрятаться. Среди дежурных были Зяма Штейнберг, Миша Зильбер, Шоэль Горовец, «маккабисты» и другие добровольцы.

Вот стоят они за околицей, всматриваются в черноту летней ночи, вслушиваются в звуки, предвещающие опасность. Дежурный Зяма Штейнберг услышал дробный стук копыт – это приближаются всадники. Он мгновенно предупреждает об опасности – стучит молотком по железному рельсу, а после этого еще и бежит от дома к дому, стучится в двери и окна: «Вставайте! Бандиты!»

В ночи слышится скрип дверей, испуганный шепот, приглушенный кашель, суматоха во дворах. О, Господи, да тише же! Еще не остыло тепло покинутой наспех постели, матери на чердаках укладывают полусонных детей, зажимают рот младенцам, чтоб не закричали, не выдали укрытия.

Пьяные бандиты бродят по улицам городка. Слышатся крики, хохот, свист, хриплые голоса: «Эх, яблочко, куда котишься?», «Потеряй моя телега все четыре колеса!», «Цыпленок жареный, цыпленок пареный, цыпленок тоже хочет жить»… Вот они все ближе и ближе… Вот уже колотят в дверь сапогами: «Открывайте!» Сердца замирают от страха, волосы встают дыбом – это ведь не пьяный мужик, это сама смерть стучит в твою дверь.

В ту страшную ночь Зяминого дежурства в городке убили около ста человек, среди них и его жену – Фаню Шмуэлевич-Штейнберг. Ее с ребенком выволокли из большого шкафа в магазине, где они прятались: малышка Рохеле не вовремя заплакала. В мебельном магазине было достаточно кроватей – бандиты сначала изнасиловали, а потом убили молодую мать.

Глава 14

В начале 1920-го года в городке установилась советская власть. Нескольких буржуев и богатых землевладельцев расстреляли. У собственников и хозяев предприятий, использовавших наемных работников, конфисковали имущество. Столовую Йоэля Горовца закрыли, но его не тронули. Он считался «братишкой», из простых солдат. Кроме того, Йоэль не эксплуатировал наемных рабочих – в столовой работали лишь его жена и сестры, то есть это был, что называется, семейный кооператив.

После прихода красных на рынке стало существенно меньше народу. Закрылись и магазины. На крестьян наложили продналог, запретив продажу товаров до полной его выплаты. Начался период военного коммунизма, торговля умерла или была объявлена незаконной, резко взлетели цены на хлеб и мясо, соль и спички, одежду и обувь, мыло и керосин. Исчезли лекарства, размножились вши и паразиты, заразные болезни стали расползаться по домам. Сыпной тиф косил людей направо и налево.

Но обмен товарами и продуктами не мог прекратиться – он просто ушел в подполье, превратился в натуральный обмен. Стакан соли меняли на стакан масла, пианино отдавали за мешок муки, золотые часы – за несколько килограммов сахара. Горовцы пока сводили концы с концами благодаря небольшим запасам, которые удалось сохранить в подвале дома еще со времен столовой. Вернулись тяжелые времена, но Йоэль и Фейга не опускали рук. Выручали старые знакомые – крестьяне из окрестных деревень, которые когда-то посещали столовую. Но и эти контакты держались в большой тайне.

Военный коммунизм неузнаваемо изменил облик местечка. Так, например, высоко поднялся Ицик Сапир – сын трубача-портного и известный специалист по революциям. В один прекрасный день он объявился в местечке в военной униформе и вместе с другими строителями нового мира принялся наводить порядок в старом – и не просто так, а от имени ЧК. Местную гимназию переименовали в Трудовую школу второй ступени, что, впрочем, стало пока единственным образовательным новшеством: в школе продолжали работать те же учителя, что и прежде. Терещенко все так же дремал на уроках математики, и его лысая, круглая, как арбуз, голова так же нелепо покачивалась на короткой шее. Матвей Федорович завершил свой долгий рассказ о Французской революции и неохотно перешел к другим темам.

Пройдет еще немного времени, и наш Шоэль закончит Трудовую школу. А пока он продолжает незаметно дурачиться в классе, перебрасываясь с другом стишками собственного производства. Шоэль Горовец и Миша Зильбер старательно составляли рифмованные строчки, используя при этом самый высокий стиль ашкеназийского иврита[74]. Впрочем, эти произведения вряд ли могли украсить золотой фонд мировой поэзии…

А что же «Бней Цион»? Организация потихоньку начала разваливаться. Перед молодыми людьми открывались новые возможности. Неокрепшей еще советской власти остро требовались работники. Прежняя система управления исчезла, рассыпалась, многих чиновников уволили или они ушли сами, партийные же большевистские кадры находились к тому моменту преимущественно в Красной армии. Говорили, что партия большевиков не заражена антисемитизмом, что красный террор бьет лишь по буржуям и врагам революции, вне зависимости от национальной принадлежности.

Ицик Сапир, превратившийся отныне в Исаака Эммануиловича, жестко следил за соблюдением революционного порядка. Он расхаживал в военной гимнастерке, подпоясанной блестящим кожаным ремнем, с которого свисала кобура с пистолетом системы «Маузер». Всевидящие глаза новоявленного чекиста внушали замешательство и страх. Грозная поступь военного коммунизма слышалась повсюду на просторах большой страны – не миновала она и нашего местечка, где воплотилась в знакомом образе худого и сутулого Ицика Сапира с вечно горящими глазами.

Все умолкло и словно бы сжалось в размерах. Не было слышно и сионистов, ушедших, как им казалось, в безопасное подполье. Они все еще продолжали изредка собираться в доме Песаха Каца, чтобы за опущенными занавесками потолковать о том, о чем они толковали уже годы – о насущных проблемах еврейского народа. Но Сапир все же учуял что-то своим длинным носом, а может, нашлись стукачи-доброхоты. Пришла весна, а вместе с нею – Сапир со своими людьми. Перед самым Песахом арестовали Песаха Каца.

«Хватит! – словно решила новая власть. – На протяжении нескольких лет сионисты устраивали в городке черт знает что, морочили головы еврейской молодежи никому не нужными лекциями о палестинской глухомани, да еще и деньги на это собирали! Ну кому интересна в новой России далекая турецкая провинция? Довольно мракобесия! Октябрьская революция живо покончит со всеми мелкобуржуазными партиями – от меньшевиков и эсеров до националистов и сионистов. Нет никакой разницы между Петлюрой и «Ховевей Пион»! Те – украинские националисты, а эти – еврейские. Жители городка должны стать гражданами советской Родины, и точка. Красные товарищи положат конец сионистскому безобразию, и уж он-то, Исаак Сапир, об этом позаботится!»

А весна набирала силу. Свежий ветерок, радуясь вновь обретенной свободе, играл во дворах бельем на веревках, резво перепрыгивал с ветки на ветку еще не зазеленевших деревьев, искрился в оконных стеклах, по-хулигански залезал под юбки, да еще и задирал их, так и норовя оголить женские ноги. Улицы, казалось, безмолвно чего-то ждали; среди топей непролазной грязи ширились сухие проплешины. Как приятен весенний ветер с полей усталому сердцу! Кто знает, не знак ли это, не признак ли нового возрождения?

В забытой и запущенной столовой Йоэля, где уже давно правили новые хозяева – крысы, прошла последняя подпольная встреча сионистской молодежи местечка. На ней присутствовали двенадцать юношей и девушек. Были приняты меры предосторожности: плотно закрыты ставни, на дверях висел огромный замок. Снаружи вокруг дома небрежно прогуливался дежурный.

По мнению Зямы Штейнберга, власть красных обрела стабильность, и теперь не осталось ничего иного как разойтись, прекратить работу организации, а документы, ставшие уликами – список членов группы, тетради с протоколами, бело-голубой флаг – либо уничтожить, либо надежно спрятать. Затем поднялся казначей объединения, Миша Зильбер. Ему всегда было трудно говорить, а тем более – сейчас, на этой последней встрече с друзьями и единомышленниками.

В большой комнате все еще остро пахло солеными огурцами и махоркой. Зильбер говорил, запинаясь, но значение его слов было достаточно твердым. Он, Миша, не собирается поддаваться ни белым, ни красным. Тот, у кого есть свои мировоззрение и вера, не может быть клоуном, перебегающим из одной партии в другую, оппортунистом, стремящимся приспособиться к любому изменению.

– И если вы хотите знать, – тут голос Зильбера прервался, и в наглухо закрытой комнате воцарилась мертвая тишина, – я готов к жертвам, хоть жизнь у меня только одна. Пусть приходят и арестовывают. За свою веру я буду стоять твердо. Мы с вами дети униженного и расколотого народа.

Кто только ни издевался над нами? Египтяне и ассирийцы, греки и римляне, византийцы и крестоносцы, испанские католики и казаки Хмельницкого, гайдамаки и черносотенцы, Петлюра и Деникин… Если нас уничтожают потому, что мы евреи, то мы должны ясно сказать: «Да, мы евреи!» И я собираюсь твердо стоять на своем: на моей любви к Сиону! До последнего вздоха!..

Вот такие удивительные слова произнес Миша Зильбер-Каспи, словно не видевший, что происходит вокруг, не боявшийся даже чекистского маузера Ицика, сына Менделя Сапира. Пока он говорил, Лея Цирлина не сводила с него восторженного взгляда своих темных библейских глаз. Когда настала очередь Шоэля Горовца, он достал из кармана помятый блокнот, чтобы сухо, с цифрами в руках, отчитаться о проделанной работе. За три года существования «Бней Цион» было прочитано восемнадцать лекций по истории, географии и экономике Израиля; четырнадцать – по истории еврейского народа; девятнадцать – по ивритской литературе. Состоялись пятнадцать лекций и обсуждений по вопросам сионистского движения; прошли шесть концертов и два десятка праздничных вечеров, на которых звучали ивритские песни и рассказы, демонстрировались танцевальные номера.

Шоэль отчитывается подробно и обстоятельно, особое внимание уделяя литературе. Казалось бы – зачем? Кому теперь нужны эти цифры? Какая разница – те или иные лекции здесь прозвучали и сколько их было? Ведь еще час-два, и присутствующие разойдутся навсегда в разные стороны, каждый своей дорогой. Сотрется из памяти все – в том числе и данные из этого потрепанного блокнота…

Но Шоэль упрямо доводит свой отчет до конца и хочет сказать еще несколько слов от себя. Он глубоко убежден, что еврейская молодежь не вправе стоять в стороне, пока белополяки, Петлюра и другие бандиты продолжают уничтожать евреев.

– Мы должны присоединиться к большевикам, чтобы воевать против наших убийц, – говорит он. – И я, Шоэль Горовец, иду добровольцем в Красную армию.

После того, как каждый из участников высказал то, что было у него на сердце, настала пора расходиться. И тогда «Дети Сиона» поднялись со своих мест и тихо запели на иврите гимн своей далекой, незнакомой, но такой родной страны. Они пели приглушенными голосами – без дирижера Шахны Марковича, когда-то руководившего хором, без принявшей мученическую смерть Фани Шмуэлович-Штейнберг, всегда так некстати фальшивившей, без многих своих братьев и сестер, вырванных из общего хора смертью или судьбой.

Но вот гимн, спетый двенадцатью едва слышными голосами, смолк и растворился в стенах, пропахших кислыми щами, котлетами и табачным дымом. Из дома выходили осторожно, крадучись, по одному. Но уже на пороге расходящихся молодых людей вдруг остановил взволнованный Миша Зильбер-Каспи.

– Друзья! – произнес он, и глаза его увлажнились. – Давайте поклянемся: что бы то ни случилось, мы никогда, никогда не изменим своему народу и своей земле!

И они принесли эту торжественную клятву друг другу и самим себе.

А на улице ждала весна – голубая пора, золотое время. Гудели телеграфные столбы, свистел ветер в проводах, шли по ним тревожные вести, проклевывались внизу нежные зеленые ростки. Бездомные собаки кувыркались в молодой зелени, оставляли на столбах свои подробные отметки. Щедрое солнце улыбалось всем, ласкало каждый росток, каждую ветку, каждый камень. Бежали один за другим дни Омера[75]. Подошло к концу обучение Шоэля и его друга Миши Зильбера в бывшей городской гимназии, ныне Трудовой школе второй ступени.

На юге страны продолжала греметь гражданская война. В январе 1920 года перешли в наступление белополяки. В марте численность их армии достигла семисот тысяч человек. В апреле они заключили союз с Петлюрой, а 7 мая захватили Киев. По городам и местечкам вновь прокатилась волна страшных погромов – в Чернобыле, Ржищеве, Житомире, Бердичеве и по Винницкой области было растерзано около четырех тысяч евреев. Эти печальные новости еще больше укрепили Шоэля в его намерении записаться добровольцем в Красную армию.

Но Фейга решительно воспротивилась планам сына. Какая мать согласится послать своего сына на бойню? Она настаивала, чтобы Шоэль продолжил учебу в высшем учебном заведении. Не для того вся семья приносила такие жертвы в прошлом, чтобы сейчас он отказался от высшего образования, которое может обеспечить будущий достаток и нормальную жизнь. Йоэль не вмешивался в эти споры, не желая оказывать давление на Шоэля. Он понимал, что двадцатилетний парень имеет право самостоятельно выбрать себе жизненную дорогу. К тому же Шоэль проявил неожиданное упрямство. Когда-то он уже послушался мать, уехал из Одессы – и что из этого вышло? В начале июля Горовец-младший вступил в Красную армию, и был зачислен в 14-ю дивизию в качестве санитара стрелкового полка. В этом можно усмотреть знак свыше: сын шел по стопам своего отца! Как раз в это время Красная армия вела ожесточенные бои с белополяками и примкнувшими к ним петлюровцами.

Линии фронта как таковой не существовало. Для Гражданской войны была характерна иная тактика, не похожая на позиционные окопные противостояния Первой мировой. Здесь использовались кавалерийские атаки; всадники и тачанки совершали стремительные наступательные маневры и столь же быстро отходили. Подразделение Шоэля часто меняло позицию. Это предъявляло особые требования к мобильности санитарных служб: нужно было не только оперативно подбирать пострадавших и предоставлять им первую помощь, но и заботиться об их своевременном перемещении в санитарных обозах и поездах, о переводе тяжелораненых в ближайшие тыловые госпитали. Ранеными занимался врач Николай Семенович, командир Шоэля – усталый человек лет сорока с заметными залысинами. Специалист по внутренним болезням, на фронте он переквалифицировался в полевого хирурга.

Трудное лето провел Шоэль на дорогах Украины. Вот вереница телег везет тяжелораненых на железнодорожную станцию. Шуршит на запущенном поле подсыхающая трава, где-то наверху, в небесной синеве, радостно поет жаворонок. Налетает теплый ветерок, ласкает лицо, играет с колосьями, кустами и деревьями, и так же неожиданно улетает восвояси. Из-под прикрытия домов на околице городка выходит обоз, медленно тянется через повисший над рекой мост. Слышится цоканье лошадиных копыт по дощатому настилу. Нещадным зноем палят солнечные лучи, спины лошадей взмокли от пота. Ох, бродячая и беспокойная жизнь! Только вечер принесет прохладу, пропитанную запахом сена, на западе погаснет цветная гамма лучей, выступят первые звезды. А пока… пока еле-еле тащатся усталые обозные клячи.

Миновали летние месяцы – кровавые и безжалостные, наполненные непрерывной стрельбой, канонадой, стонами, перевязками, слезами больных. Перед Шоэлем расстилались прекрасные поля Украины, ее города и местечки, залитые кровью евреев, чернеющие пепелищами их сожженных домов и остовами разграбленных синагог… Много на этой земле осталось изнасилованных и заколотых женщин, растерзанных детей, зарубленных стариков – многие тысячи невинно убиенных, по которым даже некому было сидеть «шиву».[76]

Летом 1920 года Красная армия ворвалась в Польшу и в конце июля форсировала реки Стырь и Збруч. В середине августа ее дивизии подошли к польской столице. Был брошен клич: «Даешь Варшаву!» Но затем наступил перелом, полякам удалось прорвать фронт, и красные откатились назад. Одновременно начались трудности и на Южном фронте. В августе Врангель захватил Мелитополь, Мариуполь, Александровск, Синельниково и вышел к Новороссийску. Красной армии пришлось перекинуть главные силы с польского фронта на юг. В этих условиях Советское правительство и Польша начали переговоры, и в октябре в Риге был подписан мирный договор. На польской стороне остались Ковель, Луцк, Дубно, Ровно, Кременец и прилегающие к ним районы Западной Украины и Белоруссии.

Теперь все силы могли быть брошены на борьбу с Врангелем. В ноябре Шоэля тяжело ранило в ногу. Несколько месяцев он провел в военном госпитале – перенес операцию и довольно долго лежал в гипсе. Наконец ему разрешили встать на костыли, но ходить он смог только через два месяца, да и то лишь опираясь на палку. Так пролетела зима. Он коротал время в чтении книг, в разговорах с ранеными товарищами, за игрой в шахматы. Кроме этого в красном уголке обнаружилось расстроенное пианино, на котором Шоэль мог иногда побренчать. Еще, конечно, были письма. Домой молодой солдат писал не так уж и часто, зато все оживленнее становилась его переписка с Ханой Шульберг. Одесса была совсем недалеко, и девушка упорно приглашала Шоэля погостить у них после выздоровления.

Прошло уже больше двух лет с тех пор, как возникло это, еще детское тогда чувство. Но, однажды поселившись в душе, оно так и не отпустило девушку. Все это время сердце Ханы оставалось верным своему избраннику. Правда, теперь к Шоэлю приходили письма, написанные отнюдь не детской

наивной рукой – его звала к себе умная, зрелая и сильная девушка. Наконец Шоэль Горовец выписался из госпиталя. Он тоже мало походил на прежнего розовощекого гимназиста. В мир, слегка прихрамывая на левую ногу, выходил высокий молодой человек, с бледным лицом и темными глазами. На нем была мятая шинель и армейские сапоги, на плече висел солдатский вещмешок.

Глава 15

Дверь Шоэлю открыла Софья Марковна, хозяйка дома. Но, боже мой, что это с ней? Неужели эта сгорбленная, словно придавленная к земле старуха – та самая Софья Марковна?! Что же случилось с ней, что произошло в благословенной Одессе за эти три года?

– Шоэль? – округлив глаза, в свою очередь изумилась Софья Марковна.

Да, это она! Но где же ее огромный живот, осанка, дородность? Неужели голодные годы забрали все, что было накоплено в этом крупном теле? Хозяйка ставит на стол чай и сладости, но чай морковный, а сладость обманчива – сахарин. Однако Шоэль не отказывается от угощения. Он не сообщил Хане о своем приезде, поэтому и застал в доме только ее мать. А остальные? Понятно – Хана в школе, в этом году она ее заканчивает. Ицхак-Меир – на работе. Подумать только, он по-прежнему трудится в той же самой пекарне – в дни военного коммунизма хлеб нужен людям не меньше, а может быть, даже больше, чем в прошлом.

– Ах, Шееле, разве ж это хлеб… – машет рукой Софья Марковна. – К тому же его выдают только по этим несчастным карточкам!

И все же, попробуйте-ка найти пекаря, у которого в доме не хватает хлеба! Уж чего-чего, а этого в семье у Ицхак-Меира, слава Богу, достаточно. В последнее время он заделался «кнакером»[77] среди пекарей Одессы, членом профсоюзного комитета пекарей. Он ведь теперь у нас пролетарий и, когда надо, даже ведет переговоры с властями! Но почему же тогда так резко изменилась его жена, Софья Марковна? Ее ведь просто не узнать!.. И что с дорогим другом Борей, последователем великих сыщиков и воспитанником Седьмой гимназии?

Глаза Софьи Марковны наполняются слезами. Поплакав, она рассказывает Шоэлю трагическую историю своего бедного сына. Оказывается, Боря, закончив гимназию, пошел прямиком на службу к красным – защищать Одессу от Петлюры, Григорьева, деникинцев и прочей нечисти. Боря работал в ЧК, очищая мир от мусора перед приходом Мессии.

– Вот что с нами случилось, Шееле, – снова плачет несчастная мать. – Пришли большевики и мир перевернулся.

Кто был наверху, тот упал вниз, а низы, наоборот, поднялись вверх, и Боря тоже закрутился в этом водовороте. Только вот сильно подвели его прежние красивые фантазии, все эти книжки про сыщиков, которые он поглощал в таких безумных количествах. А реальность оказалась совсем другой – страшной, кровавой и совсем не романтической. Он-то думал, что станет в ЧК проницательным красным Пинкертоном, будет раскрывать преступления, предотвращать злодеяния, и разоблачать всемирные заговоры… А его вместо этого послали взимать продналог с жителей немецких колоний, в гнездо самой отъявленной контры. И вот однажды ночью Бореньку застрелили из-за угла. Хоронили его торжественно, с большим почетом, играл военный оркестр, произносили речи…

– Но мне-то что? – плачет Софья Марковна. – Бори-то ведь нет. Похороны, будь они прокляты! Оркестры! Чтоб все враги Израиля были так похоронены!..

Послышался звук открываемого замка – это Хана вернулась из школы. Шоэль шагнул к ней навстречу. Как она повзрослела.. С лица исчезла мягкая округлость, прежде придававшая ей особую детскую привлекательность. Но глаза – те же, такие же любимые, подернутые нежной печальной поволокой.

Растерявшаяся Хана вначале не сразу признала в этом высоком солдате Шоэля.

– Шалом, Хана! – слышит она голос, огрубевший в передрягах последнего года войны.

Хана вздрогнула от неожиданности.

– Шоэль! – выпаливает она дорогое имя.

А вот и ее ладошка в его руке – такая маленькая и близкая… Сердце Шоэля сжимается, он погребен под лавиной чувств, мыслей, воспоминаний. Хана снимает пальто и садится за стол, мать наливает ей стакан чая. «Надо же, – думает Шоэль, пронзенный неожиданной аналогией. – Ведь когда-то и Йоэль, мой отец, точно таким же молодым солдатом сидел за столом напротив бледного лица любимой девушки… Вот и я теперь повторяю тот же путь… как странно…»

– Когда ты приехал, Шоэль?

– Несколько дней тому назад.

– И не дал о себе знать?

– Хотел сначала найти жилье.

Как участник гражданской войны Шоэль имел право получить комнату в Одессе.

– И где ты сейчас живешь?

– В квартире Эпштейнов на Арнаутской… – Шоэль улыбается. – Ты помнишь их, Хана? Мы когда-то обедали там в конце семнадцатого.

Конечно, Хана помнила. Где они сейчас, Эпштейны – очаровательная Гита, джентльмен Цадок с его роскошной лысиной, маленький Арик? Оказывается, во время беспорядков Эпштейны покинули Одессу и перебрались в Румынию. Там, возле города Яссы, Цадоку принадлежали лесные угодья, и семья обосновалась в этом городе. В квартире же на Арнаутской осталась их бывшая служанка Полина со своим сыном Васенькой и молчаливым ухажером Митей, который дождался-таки своего часа. Ведь сердцу-то не прикажешь, не вытравишь оттуда юношескую любовь. Так что Митя оставил законную супругу с тремя детьми и переехал к своей Поленьке, а там и мальчик Вася на свет появился.

Сначала Поля встретила Шоэля настороженно. Она уже распоряжалась имуществом Эпштейнов как своим собственным и опасалась, что Шоэль будет претендовать на вещи. Но Шоэль успокоил бывшую прислугу: ему требовалась только комната и самое необходимое – кровать, два стула и стол… ну, может быть, еще и пианино. И Поля успокоилась. Хотя, честно говоря, особого выбора у нее не было – как поспоришь с инвалидом гражданской войны, да еще и близким родственником прежних хозяев?

– Приходи ко мне, – сказал Шоэль Хане. – Посмотришь, как я устроился.

Софья Марковна насторожилась. Можно было не придавать особого значения девчоночьей любви трехлетней давности, но теперь… Горе и старость озлобили женщину, она потеряла способность сочувствовать, даже перестала замечать, как больно иногда ранит душу собственной дочери. Поднявшись из-за стола, Софья Марковна занялась домашними делами, и Шоэль снова поразился произошедшей с ней разительной перемене. Ее сникшая, словно растаявшая фигура напоминала опустошенный сосуд и вызывала огромную жалость.

Тем временем прошло первое напряжение долгожданной встречи, и Хана успокоилась.

– А что с твоей ногой?

Шоэль ждал этого вопроса с некоторой тревогой – он еще в госпитале переживал из-за ноги. Но, как говорится, от такой темы не уйдешь, и он рассказал Хане о том, что у него была повреждена кость, но в госпитале его лечили хорошие специалисты, и они в один голос заверяли, что через несколько месяцев все пройдет. А пока он немного прихрамывает, и единственно чего боится, так это как бы его не прогнала одна прекрасная девушка… Потому что – кому же нужен инвалид?

Стараясь говорить в шутливом тоне, Шоэль встает и, прихрамывая, делает несколько шагов от стола к окну и обратно. Он помнит это окно с давних пор – сейчас на нем висят те же занавески, хотя и основательно выцветшие за прошедшие годы. Шоэль возвращается к Хане, останавливается перед ней и спрашивает изменившимся голосом:

– Ну как, прогонишь меня?

Ответом ему – улыбка. Это улыбка не той, прежней, маленькой Ханеле – теперь Шоэлю улыбается взрослая, знающая себе цену красавица. И, тем не менее, – это та же прелестная улыбка, которую он помнит с давних пор, которая жила в его сердце все эти годы.

Взгляд Ханы становится задумчивым. Перед нею стоит молодой красноармеец, оборванец в застиранной гимнастерке, да и сапоги соскучились по сапожнику. Она и Шоэль, Шеилка, Шееле… Им нужно так много рассказать друг другу. Ей всего девятнадцать, но она так повзрослела за дни постигшего семью страшного горя! Похоронила брата, научилась выживать среди опасностей военного времени, поддерживала родителей. После окончания школы она пойдет учиться на врача.

– А как же любимая математика? – шутливо спрашивает Шоэль. – Не нужно ли помочь?

Хана снова улыбается. Это так, она никогда не любила математику, хотя училась всегда ровно. Но на медицинском, слава Богу, много математики не требуется.

Шоэль тоже делится своими планами. Он хочет поселиться в Одессе. Летом навестит родителей и вернется обратно. Нужно продолжить учебу, получить высшее образование. Они говорят, перебивая друг друга, глаза блестят и смеются. Этот незнакомый солдат вдруг снова стал прежним Шоэлем, гимназистом далекого времени, образ которого целых три года не давал Хане покоя.

– Ты должен идти на медицинский!

Щеки девушки раскраснелись, в душе ее настраивает струны маленькая певучая скрипка. Софья Марковна, занятая домашними делами, то и дело недовольно поглядывает на двух сидящих рядом молодых людей. Волнение дочери ей более чем не нравится. В доме не переводятся ухажеры, а Хана все чего-то ждет да страдает. Неужели – по этой детской любви трехлетней давности? А вокруг такие варианты! Взять хотя бы того же Мишу, что ходит вокруг нее вот уже несколько месяцев – студент, и с серьезными намерениями.

Без сомнения, Миша куда лучше подходит Ханочке, чем этот хромой провинциал! Кто он вообще, из какой семьи? А вот мишин папа, Эдуард Ефимович Бернштейн, был в свое время владельцем завода по производству электротоваров. Правда, завод-то большевики отобрали, но быть такого не может, чтобы копилка Бернштейнов оскудела – что-то в ней обязательно застряло! И вообще, это уважаемая одесская семья – даже по нынешним беспросветным временам Бернштейны сохраняют дух какой-то респектабельной особенности. А что Шоэль? – Сын бедняка из далекого захолустья! Сидит себе и пялится на Ханеле – ее единственное сокровище!

Нет, в самом деле, Софья Марковна решительно не разделяет дочернего воодушевления – и что она нашла в этом оборванном инвалиде? Софья Марковна шумно встает и выходит на кухню – перевернуть на сковородке картошку. Быстрее, быстрее, не оставлять их одних… – бросив картошку, она спешит назад в комнату.

Так, с недовольной миной на лице, она и мечется между кухней и гостиной. На кухне жарится картошка, а материнскую душу грызет беспокойство. А Хана, знай себе, звонко смеется, и смех ее – словно хрусталь, разлетающийся на мелкие осколки. Сколько в нем скрытого чувственного очарования! Кому, как не Софье Марковне, знать этот смех: сама на этом попалась – еще в те давние времена, когда таким же вот смехом обольщал ее искуситель Ицхак-Меир. А вот, наконец, и он сам – явился – не запылился…

Да, этот еврей тоже не помолодел, зрение его ослабло, да и ростом он не сделался выше, хотя и сохранил прежнюю живость характера. К удивлению всех, в последние, далеко не сладкие годы, именно старый пекарь Шульберг, проживший всю жизнь под каблуком своей властной жены, неожиданно проявил энергию и силу. Хороший специалист своего дела, человек прямой и неглупый, он стал для многих опорой и советником. И если обычно дочери тянутся к матери, то здесь, у Шульбергов, все оказалось наоборот. Взрослея, Хана находила утешение и понимание не у категоричной Софьи Марковны, а у спокойного и немногословного отца. Именно ему, когда мамы не было дома, Хана зачитывала выдержки из писем Шоэля. Кстати говоря, Ицхак-Меир отнюдь не поддерживает планы Софьи Марковны относительно завидного жениха Миши Бернштейна.

– А, вот и солдат вернулся! – широко улыбается он Шоэлю и протягивает ему жесткую рабочую руку. Шоэль тотчас же поднимается и, слегка прихрамывая, идет навстречу старому пекарю. Ицхак-Меир заметно взволнован:

– Дорогой гость в доме! Соня, поставь-ка на стол вишневку!

Приготовление наливок, как известно – хозяйкино дело, хозяйкина гордость. На полках в чулане стоят бутылки вишневки первой и второй перегонки. В честь гостя поставлена бутылка «первача». Все садятся за стол, глава семьи наполняет рюмки. На тарелке уложена разрезанная на кусочки селедка с кольцами лука, заправленная подсолнечным маслом и острым уксусом. Ицхак-Меир произносит с несколько преувеличенной, в духе того времени, торжественностью:

– Выпьем за нашего гостя, прибывшего из Красной армии и принесшего нам революцию. Вся семья Шульбергов приветствует тебя, дорогой наш человек!

Все чокаются, выпивают, а затем принимаются за селедку с луком. Конечно, это не самое удачное сочетание – ароматная сладкая вишневка и соленая рыба. Но времена нынче такие… – разруха перевоспитала гурманов и приверед. Теперь, если уж кому-то повезло найти что-либо пожевать, то он сначала жует, а потом уже думает о вкусе. Вот и Шоэль с большим удовольствием поел хлеба и селедки, а когда Софья Марковна подала жидкий мучной суп-затируху, то в два счета проглотил и его. Хана материнскими глазами смотрит на своего солдата.

– Мама, добавь ему супа, смотри, как проголодался, – говорит она, и Софья Марковна послушно наполняет тарелку.

Затем на столе появляется жареная картошка – кто против нее слово скажет? Шульберг доливает вишневки, и Шоэль поднимает ответный тост за хозяина дома – вечного труженика и его жену Софью Марковну. Он желает им всего наилучшего – как, впрочем, и их скромной, но прекрасной дочери. И чтобы в этом доме, наконец, воцарились мир и спокойствие!

После картошки у Шоэля не остается сил на морковный чай с пирогом. Давненько солдату не приходилось так туго набивать живот! Он чувствует себя, как та гусыня, которую откармливают перед ханукальными трапезами. Ицхак-Меир поднимается – ему пора возвращаться на работу. Прощаясь с Шоэлем, он говорит:

– Ты был самым близким другом Бори. Сейчас Бори нет. Приходи к нам каждый день, будешь желанным гостем. Хотя, что это я – каким гостем? – ты нам как сын, Шееле…

За Шульбергом закрывается дверь, Софья Марковна убирает со стола, расстилает свежую скатерть. Это намек: Хане пора готовить уроки.

– Ну так что – помочь тебе по математике? – как бы невзначай спрашивает Шоэль.

На лице Ханы волнение: как тут не вспомнить те незабываемые вечера, когда Шоэль и Боря возвращались из гимназии в своих серо-голубых шинелях и фуражках с кокардой! Три года… три года – как один день… Да и помнит ли что-либо Шоэль из курса математики местечковой Трудовой школы? И хотя помощь Хане не требуется, но как не использовать этот прекрасный предлог оставить Шоэля рядом? Шоэль остается, Хана принимается за уроки, а Софья Марковна расчехляет швейную машинку – самое время привести в порядок старую рубашку Ицхак-Меира.

В дверь звонят… кто бы это мог быть? А, Миша Бернштейн, ханин ухажер – отпрыск богатой семьи, не успевшей вовремя сбежать из Одессы. Миша расфуфырился, как настоящий франт – наверняка, хочет произвести соответствующее впечатление на Хану. Ну что же, дорогой читатель, не гнать же его, коли пришел… – невежливо получится. Да, конечно, мы не можем симпатизировать его намерению втиснуться между нашими любимыми молодыми героями. Однако и у персонажей второго плана есть право на внимание, вы не находите? А поэтому, пусть пока посидит за общим столом, ладно?

Не отрываясь от тетради, Хана бросает:

– Познакомься, это Шоэль Горовец!

Шоэль, церемонно кивнув, достает из кармана махорку, обрывок газеты и ловко сворачивает «козью ножку». Прежде чем чиркнуть спичкой, он просит разрешения закурить у Софьи Марковны.

– Ты куришь? – удивляется Хана.

Миша не остается в долгу. Он извлекает из кармана своего элегантного пальто изящный серебряный портсигар и широким жестом протягивает его Шоэлю. Ого! – папиросы «Сильва»!.. По комнате разносится тонкий запах дорогого табака. Хана приносит пепельницу – ее отец не курит, поэтому обычно пепельницы на столе нет.

Между молодыми людьми завязывается натянутая беседа. А ведь верно говорят, что третий – лишний! Зачем он нам, этот Миша Бернштейн? Да, он влюблен в Хану, но она-то к нему равнодушна. Хана принадлежит к тому типу женщин, в сердце которых есть место только для одной любви. И это место, как ни крути, уже занято! Стоит ли нам тогда тратить время на Мишу Бернштейна с его заведомо неудачными попытками? Любовный треугольник… – воистину, нет темы, которая пережевывалась бы чаще в литературе и искусстве! Она гораздо древнее любовных приключений царя Давида или истории пресловутого Лота с двумя его дочерьми.

Почувствовав неловкость, Шоэль начинает было прощаться, но Хану решительно не устраивает двусмысленность возникшей ситуации. Нельзя позволить глупым недоразумениям встать между Шоэлем и ею! Тем более, что уроки… ну, будем считать – готовы. Хана подскакивает к зеркалу и, наскоро пригладив волосы, заявляет:

– Мы с Мишей тебя проводим!

Мишино лицо вытягивается. Прогулка втроем его совсем не привлекает. Но делать нечего; они выходят на улицу, и Хана немедленно берет под руку своего прихрамывающего красноармейца. Шоэль – в длиннополой кавалерийской шинели и буденовке, с которыми не разлучался в лихие дни гражданской войны. Миша в своем дорогом пальто молча шагает рядом. Как же от него избавиться? Вот уже и дом на Арнаутской.

– Давай, зайдем! – предлагает Шоэль.

Хана счастлива. Но ей приходится тащить за собой и Мишу – просто так, ради приличия! Они поднимаются на знакомый третий этаж, где дверь еще хранит след от прямоугольной медной дощечки с именем Цадока Эпштейна. Вот и комната – вместе с молодыми людьми словно вошли туда свет и радость. Здесь целых два окна – одно выходит во двор, другое – на Арнаутскую. Хана скептически проводит пальцем по оконным стеклам: нет ли пыли?.. Фу! Есть, да еще сколько! Зато нет занавесок!

– Вот что! – решительно объявляет она. – Я на днях забегу к тебе и приберу!

Миша печально вздыхает и снова вынимает свой единственный козырь – портсигар с дорогими папиросами «Сильва»…

Глава 16

Когда главой Народного комиссариата по делам национальностей был назначен Сталин, на ивритскую культуру в России обрушилось несчастье. Комиссариат включал в себя ряд учреждений, призванных решать национальные проблемы новой России, и среди них – Еврейский комиссариат, сокращенно – Евком – во главе с Шимоном Диманштейном[78]. По этому образцу в крупных городах страны были созданы местные евкомы, управляемые местными комиссарами. Наряду с ними – уже по партийной линии – возникли так называемые евсекции, состоящие из коммунистов, занимающимися сугубо еврейскими вопросами.

На первых порах, пока жизнь российских евреев еще не претерпела особых изменений, отношение евкомов и евсекций к ивритской культуре представлялось достаточно терпимым. Когда Советское правительство перебралось из Петрограда в Москву, Евком обосновался на Пречистенке, в доме Гилеля Златопольского и Шошаны Персиц. Здесь же работали еврейские организации «Тарбут»[79], «Ха-Мишпат Ха-Иври»[80], издавался детский сборник «Штилим»[81]. Комиссар говорил на иврите и питался в кошерной столовой, устроенной в том же доме. В стране еще активно действовали всевозможные еврейские сообщества.

Глава петроградского евкома Раппопорт тоже заявлял, что не собирается выступать против еврейских общин и учреждений – при условии, что они не будут мешать советской власти. В первой половине 1918-го года еще выходили в свет «Ха-Ам», «Ха-Ткуфа», «Унзер Тогбладт»[82] и другие издания. Проводились съезды еврейских организаций и выборы руководителей. При этом, кстати, большинство голосов получали национальные и религиозные партии, хотя многие голосовали и за Бунд – всеобщую еврейскую социалистическую партию. Словом, в то время еще могли существовать соперничающие партии, и можно было вполне беспрепятственно высказывать самые разные мнения.

Однако через некоторое время в Москве, Петрограде, Могилеве, Гомеле и многих других городах возникли неразрешимые разногласия между сторонниками иврита и сторонниками идиша. В Екатеринославе дело дошло до серьезной драки, хотя, слава Богу, никто не пострадал. Тем не менее, общество «Тарбут» еще и после этого могло вести активную работу по пропаганде иврита; его отделения действовали на Украине, в Белоруссии, на Кавказе и в Сибири. В Одессе «Тарбут» даже смог провести съезд учителей иврита, на котором собралось несколько тысяч преподавателей. Шестьдесят общеобразовательных ивритских школ, курсы усовершенствования учителей, гимназии, детские сады, вечерние кружки для взрослых, библиотеки и читальные залы – все это довольно мощное уже движение говорило и работало на иврите. Издательство «Оманут»[83] снабжало учащихся учебниками, издательский дом «Штибель»[84] выпускал массовым тиражом книги на иврите в области гуманитарных и естественных наук.

К самой Евсекции принадлежало относительно небольшое число евреев. Большинство коммунистов-евреев считали себя членами Всероссийской Коммунистической партии большевиков и не интересовались национальными проблемами. Диманштейн, к примеру, демонстрировал равное пренебрежение как ивритом, так и идишем.

– Для нас идиш – не святой язык, как для некоторых деятелей Евсекции, – подчеркивал он. – У нас нет никаких отдельных еврейских целей!

В конце октября 1918 года в Москве состоялся Первый съезд евкомов и коммунистических евсекций. Его участники, среди которых присутствовали и беспартийные, собрались в бывшем доме Персиц. Некоторые делегаты требовали, чтобы школы перешли в ведение общин, а не евкомов. Но главным итогом съезда стало решение об утверждении идиша официальным языком обучения. Тем не менее, к удушению иврита пока еще не перешли.

Между тем в России продолжалась гражданская война. В пламени жестоких боев сгорали старые ценности и зарождались новые. Борьба шла и среди самих евреев. Сионисты и бундовцы, социалисты и религиозные – между ними было крайне мало общего, и поэтому договориться не представлялось возможным. Даже когда говорили о национальной автономии, имели в виду совершенно разные вещи. Одни стремились к автономии культурной, другие отстаивали личную, третьи говорили о классовой…

Но и этим не ограничивался спектр разногласий: каждый из основных цветов дробился на множество оттенков – культурных политических и общественных. Те, к примеру, – просто сионисты, но за идиш; эти – с уклоном в социализм, но за иврит; третьи – только за русский; четвертые – за комбинацию идиша и иврита; пятые… десятые… двадцать девятые – за все три языка плюс эсперанто!..

Кто-то уповал на создание универсального наречия для всего мирового пролетариата и даже слушать не хотел ни о каком отдельном еврейском языке. Другие отстаивали необходимость компромисса – дескать, будет хорошо, что бы ни решили – лишь бы прийти к какому-нибудь общему согласованному решению, лишь бы покончить со склокой. Однако ни одна из противоборствующих групп не соглашалась на уступки! Не оставалось даже минимальной надежды на компромисс. Немного сдвинуться вправо или влево? Что вы, Боже упаси, ни в коем случае! Будем стоять до последнего!..

Можно ли было говорить в такой атмосфере хотя бы о минимальном согласии в еврейских общинах?

Никуда, между тем, не делся и антисемитизм. В мае 1918 года на стенах петроградских домов появились листовки: «Ненавидим еврея! Твои дни сочтены! Мы знаем, где ты живешь! Скоро твоя грязная душа вылетит из ее поганого убежища!»

Угроза широких еврейских погромов выглядела настолько реальной, что понадобился специальный декрет против проявлений антисемитизма, подписанный самим Лениным в конце июня 1918 года.

В 1918 году Бунд и общие социалисты боролись не только против сионистов. С пеной у рта они нападали также на коммунистов и на Советскую власть. Моше Рафес[85] – лидер Бунда на Украине и член Центральной Рады, заседал вместе с представителями национальных партий, включая сионистов, и при этом обвинял большевиков в уничтожении еврейских общин. Трудно себе представить, но Рафес делал это во имя той самой Рады, которая породила Петлюру.

«Именно предательская политика большевиков, – утверждал он, – швырнула Россию в объятия анархии, именно большевики усиливают сейчас контрреволюцию. Их власть – это чужая власть, власть оккупантов, не отличающаяся от немецкой или австрийской. Большевики бьют не по контрреволюции, они бьют по самой революции!»

Другой член Рады, бундовец Моисей Литваков[86], называл большевиков преступными авантюристами и призывал Раду решительно осудить захват Лениным власти и действовать подобно военному правительству Дона[87]. В то же время один из вождей Бунда участвовал в восстании Чехословацкого корпуса против Советской власти.

Но свои обвинительные речи Рафес и Литваков произносили лишь в 1918 году, когда расстановка сил выглядела неблагоприятной для большевиков. В 1919-м, на пике гражданской войны, в год ужасающих еврейских погромов, Рафес уже иначе взвешивает ситуацию. Легко было храбриться за спиной Рады. Но Рада развалилась, шансы теперь – на стороне большевиков. И многие бундовцы, сделав разворот на сто восемьдесят градусов, переходят в лагерь своих бывших смертельных врагов.

Левое крыло Бунда вливается в компартию, руководители правого – уходят в Польшу. А что же Рафес? Он становится ни больше, ни меньше главой бундовцев-коммунистов! Теперь уже он предстает последовательным борцом за власть большевиков! Увы, подобный оппортунизм был весьма нередок в Еврейской социалистической единой партии. Вскоре бывшие левые бундовцы объединятся с коммунистами Евсекции в единый «Фарбанд»[88]Союз еврейских коммунистов. Такое объединение произойдет как на Украине, так и в Белоруссии.

Но что же бедные, замученные петлюровцами и разгромленные бандитами еврейские местечки? Что с ними, словно проклятыми самим Господом?! Большинство общин еще дышат, но погодите, их еще ждет окончательное решение. Пример его можно обнаружить в Ромнах. Там безжалостно разгоняют еврейскую общину и ликвидируют все ее культурные заведения, взамен которых над дымящимися руинами еврейского духа возносится евком, возглавляемый бундовцем. И первое, что он делает – обкладывает население немыслимым налогом на сумму в полмиллиона рублей… С революционным энтузиазмом ликвидируются религиозные школы и учреждения. Впрочем, были и некоторые послабления: например, еврейская больница и дом престарелых продолжат свою работу. Кроме того, высочайше разрешат выпекать мацу к Песаху.

А в большинстве еврейских общин продолжается шумная, беспорядочная суета, бесконечные склоки, вражда между сторонниками иврита и идиша. И под шум этого беспомощного, обреченного гвалта прокладывает себе дорожку русский язык. В шкафах еще безмолвно ожидают своей участи книги на иврите, религиозные и светские. Воспоминания об их предсмертном молчании разрывают мне сердце… Тогда, когда я шагал нога в ногу с поколением Шоэля Горовца, мы были еще совсем юнцами. Получится ли теперь вытащить из забвения давно ушедшие, покрытые пылью события тех дней?

Поглощение – неважно, добровольное или насильственное – еврейских партий Евсекцией ускорило исполнение приговора, вынесенному ивриту и ивритской культуре. Казалось, еврейские ревнители большевизма совсем обезумели, словно в их вены вкололи сыворотку зависти и подлого карьеризма, вирус жажды власти, главенства и почета! Летом 1919 года разразилась настоящая беда. В начале июня в Москве прошел Второй съезд еврейских секций и комитетов. В нем приняли участие тридцать два делегата: двадцать пять от центральной России, пять – от Белоруссии, два – от Украины. Эта ничтожная горстка самозванцев объявила себя представителем всего еврейского народа, миллионов людей, которые были обречены на жестокие страдания и лишения на просторах истерзанной страны.

Съезд обратился к соответствующим компетентным органам с предложением закрыть все национальные и культурные организации на языке иврит. Возражений не последовало. 4-го июня 1919 года Коллегия Наркомпроса – Народного комиссариата по просвещению – приняла дополнение к Постановлению о языке в школах национальных меньшинств. Дополнение гласило: «Родным языком массы трудящихся евреев, проживающих на территории РСФСР, является только идиш, но не иврит!»

Напрасно раввин Мазе[89] пытался доказать Луначарскому, что иврит – тоже язык еврейского народа. Комиссар Диманштейн от имени пролетариата выступает с категорическим опровержением: «Неправда! Лишь идиш был, есть и будет истинным языком еврейских народных масс!» Что ж, против пролетариата не попрешь, и убойный довод Диманштейна перевешивает мнение уважаемого раввина. Иврит окончательно приговаривается в России к уничтожению.

По окончании работы съезда, при Центральном Евкоме организуется специальный отдел – этакий спецназ – по ликвидации буржуазных ивритских организаций и объединений. Уже 17 июня член Евкома Агурский подписал декрет о ликвидации Совета еврейских общин и всех его отделений, действующих на территории Российской социалистической республики. Одной из целей декрета называли пресечение антипролетарской деятельности общин в области культуры, которая, по мнению властей, наносила вред молодому поколению. Декрет был утвержден тогдашним наркомом по делам национальностей Иосифом Сталиным.

Во исполнение указания ивритская школа при московской общине – та, что на Пятницкой – была немедленно переведена в систему общего образования, официальным языком обучения которой стал идиш. А вслед за этим в июле 1919 года по всем городам Советской России был разослан приказ, подписанный комиссаром Евкома Диманштейном. В нем предлагалось в кратчайшие сроки ликвидировать все еврейские организации, а культурную деятельность общин сосредоточить в рамках евкомов и евсекций.

Это означало конец еврейских общин в России. Диманштейн развернул широкую разъяснительную работу. В молодости он учился в йешиве, и, разумеется, имел хорошее представление о том, что намеревался уничтожить. Комиссар Евкома выступал в роли защитника трудящихся евреев. А работа под руководством Сталина – известного специалиста в области языкознания – обеспечивала ему надежное прикрытие. К тому же Диманштейн широко апеллировал к истории, доказывая, что нет в мире ничего более затхлого и реакционного, чем еврейские общины.

«Вспомните Амстердам, – говорил Диманштейн. – Вспомните, как безжалостно тамошняя община преследовала и гнала Уриэля Акосту и Баруха Спинозу – великих людей и ученых. Этих гениев предали анафеме, отлучению, разрушили их жизни. Угроза бойкота всегда служила надежным средством давления в руках раввинов и еврейской буржуазии. Общины постоянно выступали против ассимиляции и прогресса. Пора положить конец этому пережитку. Смерть еврейским общинам! Дайте дорогу прогрессу, ассимиляции, языку идиш!»

Вот как! Не кого-нибудь – самих Спинозу и Акосту привлек на свою сторону Диманштейн, чтобы их именами вершить ликвидацию ивритских школ и библиотек. Думали ли преподаватели еврейской гимназии на Пятницкой, что они платят по полному счету за чьи-то давние счеты с Барухом и Уриэлем?

В Белоруссии, приветствуя разгром, гремели трубы Фарбанда: «Общины издевались над труженниками, плевали в них и насмехались над их языком – идишем. Но у пролетариата кончилось терпение. Он уничтожил общины, противоречащие основам советского строя. Надо надеяться, что на очереди – школы общества «Тарбут», портящие еврейскую молодежь и мешающие ее нормальному образованию. На еврейской улице еще слишком много живых трупов, отравляющих воздух».

От Белоруссии не отставала Украина. Новый глава украинской евсекций Рафес, еще год назад проклинавший большевиков, из кожи лез, чтобы искупить грехи прошлого. Вместе со своими сподвижниками он немедленно принимается за уничтожение ивритской культуры. Уже в июле 1919 года Высший комитет еврейского Фарбанда на Украине обратился в НКВД с просьбой немедленно прекратить деятельность еврейских национальных организаций. Среди прочего эти организации обвинялись в том, что пытаются искусственно внедрить в еврейскую среду язык иврит, и это наносит непоправимый урон тем школам, где учатся на идише – общепризнанном языке народных масс.

Эта просьба подписана фамилиями деятелей украинского Комфарбанда во главе с Рафесом. Тотчас же в НКВД создается специальный комитет по ликвидации, а спустя несколько дней во все края и области советской Украины летят телеграммы с приказом немедленно прекратить деятельность «Тарбута», Института по научным исследованиям еврейских общин, общества «Эзра»[90], профессионального объединения ивритских писателей, сообществ «Маген-Давид Адом»[91], «Хевра Кадиша»[92] и т. д. По-видимому, Рафес опасался, что мертвецы – клиенты «Хевра Кадиша» – также являются агентами мировой буржуазии!

Членов руководства и ответственных секретарей всех этих организаций обязали срочно прибыть в Ревтрибунал и дать подписку о прекращении деятельности. В противном случае угрожают арестом и судом. Под декретом подписи: Власенко от НКВД, и три члена ликвидкома во главе с Рафесом.

Через некоторое время Рафес рапортует об исполнении поручения: козни буржуазных защитников иврита успешно пресечены карающим мечом диктатуры пролетариата. Контрреволюционеры арестованы, их организации и комитеты ликвидированы. «Кто в советской стране будет их заступником? Еврейская буржуазия? Реакционные еврейские слои? Нет у них права голоса. Настоящий революционер с гордостью бросит призыв: надо уничтожить еврейскую реакцию! Это наша обязанность».

Но другой еврейский функционер не разделяет этого оптимизма. Он предупреждает, что еще предстоит продолжительная борьба против еврейской реакции, сионизма, иврита, еврейской плутократии и ее религиозных символов, против убожества еврейских религиозных школ и йешив. Этот еврейский большевик подчеркивает, что отныне борьба не будет носить характера интеллигентских дискуссий: «Мы решительно перегили на практические революционные действия. Массы, как известно, не занимаются глупостями, им нужны конкретные дела…»

Так глумились еврейские комфарбанды над ивритской культурой нашего народа! Тысячи гнусных слов стаями летучих мышей носились над парализованной еврейской улицей. Диманштейн, Рафес и прочие «передовые деятели» в своих статьях и выступлениях утверждали, что идиш – это прогресс, а иврит, наоборот, – реакция. Упорствуя в тяжком грехе лжи и клеветы, эти невежды порочили наш древний язык, объявляя его не только мертвым, но и чужим! И говорили они это от имени всех евреев!

Глава 16

Но что происходило на местах, в гуще еврейской массы, пережившей кровавые годы бандитских погромов, убийств и глумления? Это может показаться невероятным, но, невзирая на волны насилия и ненависти, которые одна за другой прокатывались над еврейскими головами, в местечках еще теплилось прошлое, дети учились в хедере и не торопились слушаться ликвидаторов Диманштейна и Рафеса.

Непонятно каким образом еще действовали синагоги и йешивы, собирались миньяны, образовывались цеховые группы ремесленников – портные, сапожники, шорники, жестянщики и другие. Молодые, а среди них и девушки, учили как язык Танаха, так и современный иврит. Суббота по-прежнему оставалась святым днем, праздники, правда в тишине, но отмечались. Большинство народа восприняло декреты Сталина-Рафеса не только с тревогой, но и с отвращением.

В феврале 1920 харьковская евсекция, действовавшая при местном отделении наркомпроса, установила жесткий контроль над всеми школами и детскими садами. Религиозную школу закрыли по указанию ликвидкома. Ивритскую – включили в систему общеобразовательных школ с обучением на языке идиш. Уволили учителей, отказавшихся преподавать на идише. Иврит попал под запрет как в частных гимназиях, так и в общих, хотя родительские делегации долго обивали пороги евсекций, умоляя прекратить разгром. Но ликвидкомовцы твердо стояли на своем. Столь же непримиримый характер приняла борьба против общества «Тарбут».

В Одессе известны случаи, когда родители не отпускали детей в идишистские школы и объединялись, нанимая частных учителей иврита и устраивая обучение на дому. В городах и местечках еще действовали полуподпольные хедеры и йешивы. В Староконстантинове, например, в конце 1921 года иврит учили на двух вечерних курсах, а в школах – с первых классов. Действовал также драматический кружок на иврите.

Растерявшаяся евсекция созвала в Минске съезд, на котором было признано, что «религиозные школы продолжают быть центром еврейского общества». Получалась следующая картина: в Новозыбкове 70% детей школьного возраста посещало хедер, а в местечках области – до 90%. Множество хедеров и йешив работали в Полании – бывшем польском районе. В еврейских центрах Украины, в Екатеринославской, Николаевской и Луганской областях оставалось еще много тех, кто поддерживал иврит и работу общества «Тарбут».

Так что поначалу Евсекция испытывала определенные трудности в деле уничтожения иврита в России. И, тем не менее, ей удалось совершить это преступление, результаты которого невозможно переоценить. Диманштейну, Рафесу, Литвакову и другим ответственным деятелям Евсекции было, конечно, глубоко наплевать на сам иврит – в конечном счете, они боролись не с языком, а с сионизмом. Но при этом вместе с водой они выплеснули из корыта и ребенка. Пожалуй, трудно отыскать в истории более тяжкое преступление, чем преднамеренное уничтожение языка своего народа, объявление его вне закона!

Вспоминается рассказ Альфонса Додэ «Последний урок», написанный много лет тому назад. Во время революционных бурь по России прошли тысячи таких «последних уроков», по итогам которых массы еврейских детей лишились возможности учить язык и древнюю культуру своего народа, наследие отцов. Трудности евсеков в этой области были связаны с тем, что, несмотря на все их старания, многие семьи продолжали обучать ивриту своих детей. Никакие запреты и угрозы не могли заставить людей отказаться от соблюдения своих законов, от сохранения традиционного уклада жизни, в котором иврит был одним из главных составляющих.

В дополнение ко всему издательство Штибеля в предшествующие годы буквально завалило рынок книгами на иврите – как оригинальными, так и переводными. Но с точки зрения Евсекции это способствовало распространению реакционной литературы в революционной России! Да и кто он такой, этот Штибель? – Богач, который заработал кучу денег, снабжая армию худыми сапогами! Солдаты, между прочим, простужаются и болеют, а он богатеет. А теперь еще жертвует пять миллионов рублей на развитие литературы на иврите! Какая наглость! Получив такой подарок, ивритские писатели-реакционеры небось обалдели от радости, и теперь в злобе переводят на иврит Пушкина и Лермонтова, Толстого и Тургенева, Гете и Гейне, Байрона и Тагора, Гомера и Овидия… И все это за чей счет? Конечно же, за счет несчастных солдат!

Примерно так звучала пропаганда Евсекции. И, тем не менее, рафесам и диманштейнам не удалось уничтожить нашу культуру одним ударом. Борьба с ивритом была далеко не кончена. Оставалась еще одна проблема: как писать на идише? Главную трудность евсеки видели не столько в словах немецкого происхождения, сколько в наличии ивритских слов. Иврит коробил их даже в малых дозах. Вначале, скрепя сердце, решили оставить эти слова без изменений и в связи с этим продолжить в идишистских школах минимальные уроки иврита – всего шесть часов в неделю. Это постановление Евкома было опубликовано в августе 1918 года.

Но через три месяца ненависть вновь перевесила логику, и появилось другое постановление: с января 1919 года полностью исключить иврит из программы обучения. Более того – комиссары от идиша задумали ввести в России новую орфографию этого языка. Если в русском языке отменили «фиту» и «ять», то отчего бы не отчебучить что-то похожее в пролетарском идише? Разве ивритские буквы «хет» и «тав» важнее «ятя»? – Только не для революционеров и истинных защитников прогресса! И пусть реакция твердит про наследие поколений, про святость древнего алфавита, про моря слез, пролитых над каждой его буквой – это все глупые сантименты.

Ничего страшного не случится, если аристократические «хет» и «тав» уступят место демократическим «каф» и «са-мэх». А что «аристократическими» буквами написаны Десять заповедей и Танах, так для нас это не более чем вздор. Пришло время внести революционные изменения во все стороны жизни – в том числе и в орфографию! И специально учрежденный Комитет Евкома по орфографии сочиняет новые правила правописания. Часть ивритских букв признается контрреволюционными, и они ликвидируются! Вместо них в идише предлагается использовать другие буквы, а слова с ивритскими корнями писать согласно новым правилам правописания.

Плохо стало ивриту в России. Никто не встал на его защиту. Даже лучшие наши писатели и мыслители предпочли не вмешиваться. Хаим Нахман Бялик – гордость еврейского народа – в начале 1921 года хлопотал лишь о разрешении на выезд из Советской России. По ходатайству Горького оно было получено; Бялик, Черниховский, Равницкий и многие другие, с семьями и без них, покинули Россию легальным путем. Еще многие тысячи уехали без официального разрешения, разъехались по странам, где пока не было погромов и гонений, где евреям еще разрешали жить по своим законам и традициям.

Цвет еврейского народа покидал страну, но евсеков это только радовало. Вот, например, что писал тогда Литваков: «Бялик превратился в источник грязных сплетен против советского строя. Бялик – игрушка в руках спекулянтов-евреев. В сионистском болоте Бялик перестал существовать как поэт».

Война и погромы, продналог и крайняя бедность большинства местечковых жителей породили широко распространившиеся мессианские настроения. Гонения часто способствуют вере в самые разные небылицы. По местечкам ползли фантастические байки, передавались из дома в дом: Жаботинский и его армия идут к Одессе, чтобы помочь евреям! Этот слух распространился со скоростью степного пожара. Он абсолютно невероятен, но евреи верят, потому что хотят верить. И вот уже кто-то бежит записываться в подпольную сионистскую организацию, начинают составлять какие-то списки – столь же длинные, сколь и бессмысленные… Смешно и грустно.

Другие семьи – и их немало – срываются из дома и покидают местечко; в поисках спасения массы беженцев скапливаются на границах России. Они стремятся укрыться от волны погромов и произвола евсеков. Люди направляются и в Одессу, пытаясь уехать морем – здесь скапливается около двенадцати тысяч беженцев. Положение их ужасно: евсекция ликвидировала все общества по сбору пожертвований и помощи. Доходит до голодных демонстраций: женщины и дети несут лозунги: «Да здравствует советская власть!» «Хлеб беженцам!» Во главе шествия – инвалиды на костылях. Демонстранты доходят до здания евсекций. Нашли у кого просить хлеба!

– Бездельники! – кричат им из окон. – Попрошайки! Кто не работает, тот не ест!

Многие пытаются перебраться в Бессарабию, на румынский берег Днестра. Но румынам не нужны еврейские беженцы – пограничники стреляют без предупреждения, кто-то тонет, кому-то все же удается перебраться. Такая же картина и на границах с Польшей и Литвой, где массы беженцев ждут возможности ускользнуть.

Нет, нелегко евсекам, тревожно, беспокойно. Йешивы и хедеры все никак не сойдут со сцены. Что ж, не хотят подчиниться добром – найдутся и другие методы. В конце концов есть у советской власти и такие органы, как НКВД и ревтрибунал! Есть кому навести необходимый порядок на еврейской улице. Евсекция собирает в Минске съезд работников просвещения. Делегаты выступают, увещевают, доказывают, разъясняют, но в основном – сообщают скверные вести. Хедеры обнаглели – работают, не таясь. Снова подняли голову йешивы. В синагогах агитируют против советских школ. Еврейское население неспокойно – в особенности женщины, матери семейств, издавна определявшие многое в местечковом укладе. Люди боятся, ждут помощи от небес, верят в приход Мессии…

Что же делать? Каким образом раз и навсегда уничтожить хедеры и йешивы? Что за вопрос? – Там, где не помогли увещевания, следует действовать кнутом! Например, судить родителей, посылающих своих детей в хедеры. Привлечь к работе профсоюзы, провести собрания на заводах, на рабочих местах. Жестко реагировать на каждое проявление еврейского саботажа! Пусть каждый член профсоюза заберет своего сына из хедера!

Нужно заняться и меламедами. Исключить их из союза работников просвещения. Арестовать, направить на принудительные работы! Подозреваемых в саботаже работников советских учреждений увольнять без сожаления. Немедленно выявить и закрыть йешивы. А тех ешиботников, которым уже исполнилось восемнадцать, лишить продовольственных талонов и призвать в армию, отправить в трудовые лагеря. Наказывать тех, кто подключает реакционерам электричество, снабжает их топливом, предоставляет помещения для йешив и хедеров…

Короче говоря, следует признать, что на сей раз евсеки действительно взялись за дело самым серьезным образом. Наступил сезон охоты на меламедов, раввинов, учителей иврита. Остервенелые цепные псы получили полную свободу в преследовании беззащитных жертв. В Радомысле арестовали многих верующих и меламедов. Суд над ними проводился на идише. В Харькове судили хедер и еврейскую религию как таковую! На помощь евсекам пришла Одесса, где был создан специальный ликвидационный комитет. В его задачу входили обнаружение и ликвидация хедеров и йешив.

В Гомеле, Витебске, Минске, Староконстантинове, в сотнях городах и местечках состоялись показательные суды.

Судили и, конечно же, осуждали хедеры, меламедов и раввинов – дикарей и фанатиков. Не оставили своим вниманием и субботу. Что это вообще за манера – отдыхать именно в этот день? И главное – зачем? Это ведь наносит очевидный вред советской стране! И вообще, если присмотреться, то в этом мелкобуржуазном обычае проявляется чисто еврейская коварная хитрость. Ведь по субботам открыты учреждения, магазины и кооперативы, можно получить по талонам продукты – и все это без очереди, в обход честного пролетариата! И уж совсем невозможно себе представить соблюдающего субботу члена партии – но они есть! Есть! Входит такой, с позволения сказать, коммунист, в синагогу и обращается к Богу со словами «… спасибо, что не сделал меня гоем[93]«. Ничего себе интернациональная благодарность… Абсурд! Такого не должно быть! Борьба с субботой – это партийный долг!

Широко размахнулись евсеки против Рош-ха-Шана и Йом-Киппура. Дошло до показательных судов над праздниками. В Одессе, Харькове и других местах судили раввинов. В Судный день хмельные от безграничной власти евсеки устроили в Гомеле, Минске, Витебске, Смоленске демонстрации и субботники. Во главе процессий шагал духовой оркестр. Конечной целью шествия стала площадь перед синагогой. Внутри, в синагоге, плакали и молили Всевышнего о милости, а снаружи оглушительно гремели медные трубы.

Но вот молящиеся выходят на площадь, и белый цвет их рубашек смешивается с красным цветом знамен. В Шклове, Быхове и других местах религиозные евреи не вынесли осквернения святого дня. Произошли столкновения, но арестованы и отправлены в ревтрибунал были именно евреи, а не бесчинствовавшие «демонстранты».

Яростно громила субботу и праздники газета на идиш «Дер Эмес»[94] и ее неутомимый редактор, Моше Литваков. Он был одержим одной заботой: разоблачить и пригвоздить к позорному столбу всех тех, кто блюдет традиции, чтит субботу, отмечает еврейские праздники. Казалось, Литваков пишет не чернилами, а ненавистью. Непонятно было, как человек может накопить столько злобы. Но Литваков все писал и писал, типография исправно печатала, газета выходила по расписанию…

И вдруг в стенах официозного «Эмеса» произошло невероятное событие! В дни Рош-ха-Шана[95] и Йом-Киппура 1922 года работники газеты отказались выйти на работу! Вот тебе на! Литваков взбесился не на шутку: как такое могло случиться!? Добро бы еще конфуз произошел где-нибудь в захолустном местечке… Но здесь – в редакции самой передовой еврейской газеты, со страниц которой из номера в номер призывают не поддаваться влиянию обветшавших реакционных символов, восстать против духа мрачного средневековья, не поститься в Йом-Киппур, навсегда заглушить контрреволюционные звуки шофара[96]… – именно здесь?!! Это выглядело невероятным, но именно в литваковской газете печатники наотрез отказались работать в Рош-ха-Шана! Неужели они еще и чтут Йом-Киппур, соблюдают субботу и учат своих детей ивриту?! Впору тут было сказать: «Господи, спаси!» – но разве мог Литваков произнести столь реакционную фразу?

Вместе с тем следует отметить, что, убивая иврит, еврейские большевики из Евкома и Евсекции не покладая рук расчищали пространство для расцвета идиша. В городах и местечках открывались школы на идише, институты и техникумы для учителей, народные университеты, ремесленные курсы, детские сады, интернаты, летние лагеря, клубы, библиотеки, спортивные площадки, хоровые ансамбли, оркестры, драматические студии, театры, литературные кружки. Выходило в свет большое количество газет, журналов, учебников, литературных произведений.

Новая культура постепенно укреплялась. Вначале приходилось нелегко: не хватало учителей, журналистов, литераторов. До революции воспитание шло на иврите, и преподавателям трудно было приспособиться к новым условиям, переключиться на идиш. И все же спустя какое-то время еврейская интеллигенция в России повернулась в сторону идиша. Пришли молодые специалисты – выпускники идишских школ – и они уже стали обучать детей в этих новых условиях. Изгнанный, задушенный иврит молчал…

И лишь в одном из переулков Москвы он еще жил. Там шли спектакли «Габимы»[97]. Преследуемое ивритское слово, в полный голос звучавшее в этом единственном месте, излучало свет и грело душу. Как такое могло случиться? Дверь с вызывающей надписью «Габима» находилась всего в пяти минутах ходьбы от главного управления евсекций. Почти четыре года минуло с Октябрьской революции, а перед нами по-прежнему «театрончик на иврите»? Как? Почему? И это – после стольких лет борьбы! Неужели мертвец воскрес и выбрался из могилы?..

Иврит в «Габиме» звучит с сефардским произношением, причем актеры говорят так бегло, как будто впитали его с молоком матери. Даже написанные на идише пьесы Пинского и Шолом-Алейхема звучат здесь на иврите! Это уже, извините, чересчур! Обратный перевод с языка народа на язык реакции?! Экая наглость! Если советский строй уничтожил «Тарбут», то почему он терпит «Габиму»? Надо поскорее прикрыть эту лавочку – точно так же, как это было проделано с другими такими же рассадниками контрреволюции!

Тем не менее, «Габима» долго была не по зубам деятелям из Евсекции. Не потому ли, что ее поддерживали Горький, Станиславский, Луначарский? Кто знает! Но вот и другие новости: в Москве открывается Государственный Камерный театр на идише. Во главе его стоит Грановский человек с европейским образованием, там же работает художник Марк Шагал, вливаются в театр и другие молодые свежие силы. А вскоре одна за другой пошли премьеры: «Агенты», «Ложь», «Желаем счастья» Шолом-Алейхема. Свой прекрасный и трагический путь начинает Соломон Михоэлс-Вовси. В литературу и искусство приходят действительно талантливые люди. Начинается период недолгого, но великолепного расцвета языка идиш. Напоминаю: мы находимся в самом начале 20-х годов.

Глава 18

В Одессе Шоэль получил первый паспорт. Теперь он человек уважаемый, его официальное имя – Саул Евелевич Горовец. Но для нас он по-прежнему просто Шоэль, Шееле, Шеилка. Он давно уже не желторотый цыпленок, едва вылупившийся из скорлупы. Жизнь успела потрепать и многому научить парня. Он активно и серьезно ищет свое место в истерзанном мире. А для того, чтобы это место оказалось значительным, необходимо получить высшее образование. Об этом Шоэль знает с раннего детства – как, впрочем, и любой парень из еврейского местечка.

В первые годы после революции дети рабочих принимались в высшие учебные заведения без экзаменов, по одному лишь аттестату зрелости. А у тех, кто еще и отслужил в Красной армии, были дополнительные льготы. Поэтому Шоэль без труда стал студентом Одесской медицинской академии. У него имелись веские причины учиться именно на врача. Начать с того, что Йоэль, шеилкин отец, служил когда-то по медицинской части. Да и сам Шоэль занимался в Красной армии ранеными. Ну и, естественно, не последнюю роль сыграла рекомендация Ханы.

В последнее время между Шоэлем и старым Шульбергом завязалась трогательная дружба. Шульберг чем-то напоминал Шоэлю отца. Приятный в общении человек, трудяга, Ицхак-Меир пользовался уважением и авторитетом как активный деятель профсоюза пекарей. Поначалу он устроил Шоэля на временную работу в пекарню. Эта подработка не требовала от Шоэля чрезмерных усилий и пришлась как нельзя кстати. Учеба в академии начиналась лишь осенью, оставшееся время все равно требовалось чем-то занять.

Теперь Шоэль мог не заботиться о пропитании – в пекарне хлеб сам шел к нему в руки. К тому же больная нога пока не позволяла заниматься тяжелой работой. И вот свежеиспеченный булочник приступает к своим новым обязанностям: получает и взвешивает муку, соль, хлеб, ведет учет, выписывает счета. Работа хоть и не слишком тяжелая, но тоже требует головы на плечах. Слава Богу, трудиться парень умеет: это качество Шоэль унаследовал от отца. Он работает более чем успешно и постепенно завязывает с товарищами по работе дружеские отношения.

В письме к родителям Шеилка в шутливой форме отчитывается о своих одесских достижениях. И вот приходит ответ: вначале пишет Фейга, затем продолжает Йоэль, а в самом конце добавляет свои несколько строчек и сестричка Мирьям. Взволнованный Шоэль держит в руках письмо из родного городка, родины его предков, перечитывает полные тепла и сердечности строки. Родители зовут своего отколовшегося от семьи сына приехать летом домой. «Сколько можно скитаться?!» – сердится Фейга. Йоэль пишет, что дела идут неважно. Правда, поговаривают о какой-то новой экономической политике. Если это окажется правдой, то, по мнению Йоэля, столовую можно будет снова открыть. «Но потребуются помощники!» – многозначительно добавляет он. Свой голос подает и Мирьям, и вот что она пишет: «Шеилка, не забывай, что у тебя есть сестричка, а у нее – подруги, а у подруг – их подруги. Да и много других девушек в местечке, на любой вкус. Так что, давай, приезжай, будет весело!»

Ну, на этот раз Мирьям попала пальцем в небо. Что ему за дело до других девушек? Шоэль уже вытащил свой жребий, и свою двадцать первую весну он встречает в Одессе с Ханой.

Итак, весна, чернеет и тает снег, все больше голубеет небо. Подули свежие ветры – они несут надежду и обещают радость. Эти ветры приходят со стороны моря, рождаются меж волн, чтобы принести нам хорошие вести. А порой налетают степные ветры – такие же мощные, но сухие и пыльные. Мир пробуждается от зимней спячки, отряхивается, как вылезший из берлоги медведь – еще полусонный, но уже готовый к действию.

С праздником вас! Адар и нисан[98] шагают плечо к плечу! Открывается бесконечный простор, слышатся трубные звуки наступающей весны, начала жизни. Молодые чувства обострены, душа готова объять весь мир – от земли до самих небес! На лице играет беспричинная улыбка, ты готов петь и радоваться юности и счастью. Ты весел, как молодой необъезженный жеребец, мчащийся по степи. Жизнь бурлит в тебе, вскипает и выходит из берегов. Душа твоя распахнута миру, земной шар вращается под тобой – быстрее, шар, быстрее! – ты ускоряешь его инертное вращение своими нетерпеливыми ногами, устремляясь еще дальше – к золотой звезде. Потому что весна – смысл жизни! И в самом центре его – Шоэль и Она, его любовь.

Мир исчез, он умолкает и теряется где-то за горизонтом, со всеми своими звуками и красками.

– Ты изменился в лице, Шеилка… Ты спал ночью?

– Нет, я не спал. Я не могу спать, когда Хана – перед глазами, когда она тянется ко мне и ресницы ее нежно подрагивают на моем лице…

– Смотри, Шеилка, ты не ешь, не пьешь и не спишь, и этому нет конца…

– Я ем и пью Хану, я сплю, когда просыпаюсь, я бодрствую, когда сплю, и нет покоя в душе моей…

В воскресенье с утра Шоэль спешит к Хане. Уже на лестнице он слышит ее голос: любимая что-то напевает. Услышав его шаги, она бросается открыть дверь, чтобы опередить свою мать.

– Сколько можно тебя ждать? Почему ты опаздываешь?

Но на самом-то деле он пришел вовремя, даже на десять минут раньше. Ну и что? Кажется, целая вечность прошла после их вчерашней встречи. В последнее время у Ханы вошло в привычку: если должен прийти Шоэль, она до его прихода не притрагивается к еде. Мать сердится: хотя бы стакан чая выпей! Но нет, ни в какую. Вот ведь упрямая какая – жизнь ей не в жизнь без этого Шоэля!

– А если не придет твой Шоэль? – в раздражении спрашивает мать. – С голоду помрешь?

– Я не голодна, мама! – успокаивает ее Хана своим мелодичным, звенящим от счастья голосом.

Она-то знает: придет Шоэль, непременно придет, никуда не денется. А вот и он, тут как тут. Хана готовит завтрак, в голове ее назойливо вертится смешной мотивчик, песенка об одесской свадьбе: «Ужасно шумно в доме Шнеерсона…» – затасканный шансон тех дней, шуточная грубоватая песня.

В доме пекаря Ицхак-Меира не умирают с голоду, но завтрак нынче довольно скромен: эрзац-кофе с молоком и хлеб. Хана выливает в стакан Шоэля почти все молоко, оставляет себе совсем чуть-чуть. Она не отходит от него, пока Шоэль не приканчивает весь свой завтрак. Софья Марковна кисло взирает на это безобразие. У нее ничего не осталось в жизни, кроме Ханеле. И вот она, того и гляди, уйдет к этому парню, у которого за душой ничего нет, кроме темных глаз и больной ноги. Боже, откуда он только взялся на нашу еврейскую голову?

Они кончают завтракать.

– Мамочка, мы уходим! – радостно говорит Хана.

Лицо ее светится. Она бросает на себя взгляд в зеркало: хороша ли? Хороша, еще как хороша, можно идти! Настала пора ее счастья. Весеннее утро, они идут по Херсонской улице. Куда идут? Что значит куда? Куда угодно! На восток, на запад, на север, на юг! Весь мир зовет их, в помощь им – попутные ветры со всех сторон, а из каждого окна выглядывает и подмигивает веселая Одесса-мама! Впрочем, нет, ветер, ты тут лишний – третий лишний. Найдут они и без тебя укромный уголок – много в Одессе удобных скамеек для тех, кого полюбила любовь. Впереди еще длинный-длинный день – до самой полуночи, но даже в полночь, когда Шоэль провожает Хану до дверей ее дома, день кажется им чересчур коротким. Влюбленные прощаются долго, отрываясь друг от друга так неохотно и мучительно, словно расстаются на десятилетия, а не на короткую весеннюю ночь. Души их поют в такт сияющим звездам.

Зато как печально на душе у бедной Софьи Марковны! Ворочаясь без сна в своей постели, она допоздна ждет дочку, прислушиваясь к звукам снаружи. Наконец слышится щелчок замка, дверь тихо приоткрывается, и Хана, стараясь не шуметь, снимает пальто и на цыпочках пробирается в свою комнату. Софья Марковна напрягает слух: так и есть – после долгого дня у дочки разыгрался хороший аппетит. Хана в момент проглатывает оставленную ей еду, затем быстро раздевается и ложится, не помня себя от счастья.

В комнатах тихо. Ицхак-Меир спит праведным сном хорошо поработавшего человека. Обычно он не храпит, а посапывает, издавая звуки разного тембра в определенном ритме: вдох – тонкий свист – громкий выдох, и сноваздорово. Софью Марковну раздражает этот сольный концерт, она вздыхает, охает, и муж просыпается.

– Что с тобой, Соня?

И Соня в который уже раз начинает свою привычную ночную жалобу на злодейку-судьбу, обрушившуюся на семью Шульбергов. Сначала гибель Бори, а теперь вот еще и недостойное поведение дочери. Софья Марковна ругает Шоэля, плачет и клянет его.

– Успокойся, Соня, – зевает муж. – Шоэль порядочный парень!

Но нет покоя разошедшейся Софье Марковне. Она снова заводит ту же пластинку. Не нравится ей этот Шоэль, чует материнское сердце: испортит он Ханеле жизнь. Тут на память ей снова приходит Боря, погибший сыночек, и муж долго еще слышит тихие сдавленные рыдания. Ицхак-Меир вздыхает. Постоянный ночной сюжет, просто наказание! Что же теперь делать? Надо как-то утешить бедную Сонечку! Стряхнув с себя остатки сна, он слезает с кровати и идет к ней – своей подруге в юности и в горе, пытается успокоить и утешить. Наконец в комнату приходят спокойствие и тишина. Ицхак-Меир снова погружается в сон, и снова в том же механическом ритме чередуются вдох – тонкий свист – выдох… Но Софье Марковне уже ничего не мешает – она спит.

Вообще-то, ее можно понять. Ханеле завела теперь моду возвращаться слишком поздно. Да, она счастлива, сердце ее ликует – она любит и любима, пришла лучшая пора ее юности. Хана даже научилась напевать одесские песенки с неприличными словами, которые сочиняют уличные рифмоплеты. Нечего сказать, подходящее пение для молоденькой девушки! Честно говоря, у опасений Софьи Марковны есть весьма веские основания. Уж больно повзрослела Хана, уж больно сильно бурлит в ее венах бешеная одесская весна… Как бы все это не кончилось неприятностями…

Теперь Хана задумала новую затею: она хочет отпраздновать новоселье Шоэля. Вот уже два месяца пролетели, как Шоэль приехал в Одессу и получил жилье на Арнаутской – как же не отметить такое событие? И Хана берет инициативу в свои руки – похоже, она всерьез собралась стать хозяйкой в доме! Но прежде следует получить разрешение родителей. Начинаются прения сторон, разговоры, претензии. Софья Марковна яростно сопротивляется. Ицхак-Меир взывает к ее сердцу, Хана и так и эдак подбирается к матери, пуская в ход все свои средства – но нет! Нет и нет!

Между тем, это уже не та Софья Марковна, которая когда-то столь безоговорочно руководила своей семьей. Что-то сломалось в ней за эти тяжелые годы, и кажется даже, что в последнее время наметились перемены и в ее отношении к Шоэлю. Да, парень явно умеет нравиться людям. Но дело не только в этом. О, Господи! Софья Марковна, умевшая командовать и наставлять, не терпевшая никаких возражений – за прошедшие годы она потеряла не только свой прежний большой живот, но и прежнюю большую силу! Ее словно бы одолела предательская слабость, подчинив женщину себе, превратив ее из всемогущего диктатора в несчастную, похоронившую сына мать…

Так что в итоге сдается и она. Да и куда деваться, если Ханеле так яростно настаивает, а бесхребетный Ицхак-Меир полностью на стороне дочери? И вот она отправляется вместе с Ханой на Арнаутскую. Шоэль в это время в пекарне, но у Ханы припасен свой ключ. Нет, вы видите? Она и в самом деле уже распоряжается здесь! Мать и дочь распахивают окна, и в них стремительно врывается весна, наполняя комнату солнечными бликами и свежестью. В комнату вбегает босоногий Вася, двухлетний сын соседки Поли. Задумчиво ковыряясь в носу, он стоит на пороге и с интересом рассматривает новые лица.

– Простудишься, дурачок! – вошедшая Поля берет мальчика на руки.

Ей тридцать с лишним – не очень уж молодая мама, которую не пощадила жизнь.

– Мы хотим здесь прибраться, ты не возражаешь, Поля? – подмигивает ей Хана.

И в комнате появляются веник, ведро с водой, половая тряпка. Мать и дочь снимают пальто и приступают к работе. Они подметают, моют, чистят, выжимают, снова моют… – много накопилось работы в комнате у неженатого парня, у которого нет в Одессе ни мамы, ни бабушки – никого, кроме Ханы.

Вернувшись с работы, Шоэль не узнает свою комнату: стекла в окнах сияют, пол блестит, красиво застлана постель, на подушке – нарядная наволочка. Все поет и сверкает – прямо дворец какой-то! Шоэль стоит на пороге, не осмеливаясь ступить внутрь в запыленных сапогах. И откуда у этой девушки берутся силы? – Да из того же источника, в котором горит и вечный огонь всей нашей жизни! Шоэль тщательно вытирает сапоги и осторожно заходит в комнату.

Новоселье отпраздновали на исходе субботы. Пришли Шульберги, подружки Ханы, Миша Бернштейн и еще несколько ребят. Недостающие стулья одолжили у Поли. Что касается угощения, то его одолжить, увы, негде. Нет уже тех разносолов, от которых ломились столы в прежние времена! Но воздадим должное и упрямице Софье Марковне, продемонстрировавшей чудеса изобретательности и приготовившей все, что только возможно было сотворить в тех трудных условиях. Все, и даже немножко больше.

Ох, не устояла наша Софья Марковна перед обаянием Шоэля, дрогнула. И, раз дрогнув, тут же преисполнилась к нему нежной симпатией. Ицхак-Меир притащил самогон и вишневую наливку, что позволило гостям то и дело поднимать стаканы – лехаим! И громче всех кричал он сам, потому что этот славный человек никогда не отказывался от хорошей выпивки и закуски. Гости, как это заведено на новосельях, принесли подарки – кто тарелки, кто ложки и вилки…

Виновник торжества, Шоэль, сидит во главе стола, Хана рядом с ним. Уже прозвучало несколько тостов, уже произнесены многие добрые пожелания, и теперь пришла очередь Шоэля сказать пару слов своим дорогим гостям. Рюмки наполняются, и Шоэль встает, не переставая поглядывать на Хану, словно проверяя: здесь ли она?., не ушла ли? «Вот ведь как обкрутила парня, – думают гости. – Он уже без Ханы и пальцем шевельнуть не может!» А та пожирает его глазами с нескрываемым обожанием. Если избраннику сердца нужно, чтобы она была рядом, то вот она здесь, на месте!

Как приятно смотреть на эту пару – олицетворение жизни и молодости! На Шоэле белая рубашка и шелковый галстук довоенных времен. Хана прелестна; ее точеную шею украшает кружевной воротничок. Несколько мгновений они стоят молча, словно впитывая всеобщее восхищение. Затем Шоэль говорит, что безмерно рад всем собравшимся. Он благодарит их за добрые пожелания и за подарки.

– И хотя, – говорит он, – создавать семью я пока не собираюсь, и мог бы обойтись без такого количества посуды, но… – Шоэль на мгновение замолкает и лукаво смотрит на гостей, – …но если уж совершать такую глупость, как женитьба, то жениться я согласен только на этой девушке!

Он указывает на счастливую Хану.

– Вот моя дорогая невеста!

– Вот это да! – ахают гости. – Это уже речь мужчины!

Радостные, подогретые самогоном, они шумно поднимаются со своих мест:

– Мазал тов! Мазал тов!

Правда, бедный Бернштейн помрачнел еще больше, но что уж тут поделаешь! Зато Софья Марковна до того разволновалась, что тут же опрокинула сто грамм, а потом еще и запила рюмкой вишневой наливки, которая стояла перед мужем. Подумать только – и это Софья Марковна, которая почти не пьет! А что это делает сидящий рядом с ней давний ее искуситель? Вы только посмотрите – Ицхак-Меир преспокойно наливает в ее стакан еще сто грамм самогона, и Софья Марковна чисто машинально вливает в себя и это! Потому что когда встает вопрос о счастье дочери, Софья Марковна способна пить хоть жидкое пламя и ничего не почувствовать.

Но зато теперь – и вовсе не под влиянием выпитого, она вдруг распрямляется, как в те давние времена, когда еще была самодержицей и верховной главнокомандующей всей семьи.

– Мазал тов, дочь моя! – целует она Хану, но срывается и слезы заливают ее лицо.

От слез и поцелуев мокры щеки у сияющей невесты.

– Мазал тов тебе, Шоэль! – Софья Марковна целует будущего зятя и смотрит на него долгим и добрым взглядом.

Теперь, когда она отдает этому разбойнику свое единственное сокровище – свою дочь, пусть только попробует не беречь ее! Хана между тем обнимает отца, целует его ввалившиеся щеки, шепотом благодарит…

– Ну, ну, полно, Ханеле! – останавливает ее Ицхак-Меир.

Он не переваривает сантиментов, а потому поскорее наливает себе и Шоэлю. Они, мужчины, поймут друг друга и без женского сюсюканья.

– Чтобы было хорошо, Шееле! Только хорошо! – произносит он благословение опытного, пожившего человека.

Сейчас он отправляет этих детей в трудный жизненный путь. Сколько лишений и страданий подстерегают их там! Пусть Хана и Шоэль счастливо минуют эти препятствия!

Шоэль садится за пианино, начинает барабанить по клавишам, революционные песни вырываются из окна на улицу. Звучат «Варшавянка», «Мы кузнецы…», «Молодая гвардия…». Затем, дурачась, молодежь запевает приблатненую песенку: «Отречемся от старого мира и в баню мы не пойдем!» – какие-то озорники придумали легкомысленные слова на мотив «Марсельезы». Не стесняются спеть и «Раввины нам не нужны…»

А потом комната наполняется негромкими звуками песен Сиона – нынче они не в моде, и петь их следует так, чтобы дальше стола слышно не было. Но вот встрепенулся Ицхак-Меир, гордо посмотрел вокруг, опрокинул еще стаканчик. Плевать он хотел на осторожность! Сегодня пекарь ничего не боится, ему сейчас море по колено! И он громко запевает жидким своим тенорком: «О, родная страна, прекрасная страна! Мы, как зеницу ока, будем вечно беречь тебя!»

Вокруг шикают, просят немедленно утихомириться, но куда там – разве остановишь душу, если она жаждет выговориться, выразить себя? Он, старый Ицхак-Меир, не намерен молчать! Жива еще в его сердце надежда, есть еще порох в пороховницах, и мечта еще не задушена!

Софье Марковне от всех этих треволнений сделалось дурно, она побледнела. Встревоженный Ицхак-Меир уводит жену домой. Да и незадачливый претендент на ханину руку Миша Бернштейн как-то незаметно исчез из комнаты. Исчезнет он и из нашего рассказа – что ж, не получилось у него с Ханой Шульберг, но есть и другие достойные еврейские девушки, а такие парни, как Миша Бернштейн, на дороге не валяются.

Молодежь сидит у Шоэля допоздна – и пошумели, и попели – вечер удался на славу. Но пора и честь знать, гости дорогие! Постепенно все расходятся, вот и комната опустела, предрассветные блики выгоняют наружу затаенные мысли и желания… Шоэль и Хана провожают друзей до конца улицы. Хане тоже надо бы домой, родители уже ждут. Но у Шоэля на уме совсем другое: вместо того, чтобы провожать девушку домой, он тянет ее назад, в свою комнату. И она, как будто завороженная – не то его глазами, не то предрассветным дурманом – идет за Шоэлем.

Обнявшись, они поднимаются по ступенькам, заходят в комнату, где царит беспорядок: на столе громоздятся грязные тарелки, остатки еды и питья, пустые бутылки, холодный чай в стаканах. Но глаза влюбленных ничего этого не замечают. Они видят совсем другое. Незаметно блекнет и отступает предрассветный сумрак. Светлеет, усиливается весенний ветер, дующий с моря, гудит на крышах, стучится в окна – то громко, то едва слышно, обещает кому-то радость, кому-то печаль. Бегут часы, настал выходной день, зашумела за окнами улица. У соседей заплакал маленький Вася. Но Шоэля сейчас и пушкой не разбудишь. Хана прижимается к нему во сне, ее руки обвились вокруг его шеи, мягкие волосы рассыпались по подушке. Новый день приходит на Арнаутскую.

Глава 19

Шоэль тем временем не на шутку впрягся в работу. Он и прежде не умел бездельничать, а теперь не меньше восьми часов в день трудился в пекарне. Нужно сказать, что эта работа требовала серьезного внимания, учитывая острый дефицит муки и хлеба. В дополнение к общей разрухе, ряд областей поразила засуха, страна голодала. Революция все еще не вышла из младенческого возраста, в народе продолжалась великая смута.

Однако работа в пекарне не мешала Шоэлю частенько подсаживаться к пианино. Он даже попробовал разыскать свою давнюю учительницу музыки Антонину Дмитриевну, которая, как мы помним, когда-то утверждала, что Шоэль, пожалуй, мог бы добиться неплохих успехов в фортепьянном искусстве. И что вы думаете? – оказалось, что сильно постаревшая учительница все так же продолжает ходить по тем одесским домам, где еще мечтают вырастить из детей достойных продолжателей мастерства Антона Рубинштейна и Яши Хейфеца. Вот уже тридцать лет Антонина Дмитриевна занималась этим неблагодарным ремеслом, терзая своих учеников гаммами и скучными музыкальными упражнениями. Но что поделаешь, если искусство требует жертв?

Теперь старая учительница снова дважды в неделю стала навещать квартиру на Арнаутской. Снова в полный голос зазвучал приунывший было у Поли эпштейновский Беккер. Шоэль занимался не менее часа в сутки, что вызывало естественное недовольство соседей Поли и Мити. Зато маленький Вася внимательно вслушивался в новые звуки. Шоэль подружился с мальчиком и позволял ему находиться в комнате во время занятий – при условии, что тот не будет трогать клавиши.

Софья Марковна полностью и окончательно изменила свое отношение к избраннику Ханы – ушли в прошлое мучительные сомнения и бессонные ночи. Теперь Шоэля встречает в доме Шульбергов радушный прием родственных душ, накрытый стол. Одним словом – жених! Однако уединяться наша парочка предпочитает в комнате Шоэля. Хана сияет от счастья. Если Шоэлю вздумается ее бросить, она сразу же умрет! Но зачем представлять себе подобные глупости?!

Никогда Шоэль не уйдет от своей драгоценной Ханночки – как такое вообще может в голову придти?! Он тоже лишь ею и дышит – постоянно, ежеминутно хочет смотреть на ее лицо!

Этой золотой весной они встречаются каждый день, хотя оба очень заняты: ведь Хана заканчивает среднюю школу. Кстати, свои домашние задания она делает теперь только на Арнаутской. Софья Марковна крайне задета этим обстоятельством: неужели нельзя готовить уроки в родительском доме? Зря, что ли, эти уроки называются «домашними»?! Матери трудно согласиться с мыслью, что ребенок не будет всю жизнь привязан к ее переднику. А ведь дочери уже девятнадцать с половиной лет…

Но материнское ворчание для Ханы – как об стенку горох. Должно быть мать забыла, что у Ханы помимо родителей есть еще и Шоэль, жених! И еще у нее есть ключ от волшебной шкатулки – от комнаты любимого, куда она приходит каждый день со своей школьной сумкой. Запах этой комнаты кружит Хане голову – это запах чудных, головокружительных ночей. Когда девушка заходит сюда, у нее начинают гореть щеки и блестеть глаза.

– Шееле, я пришла! – слышит Шоэль ее голос. – Вот она я!

Шоэль, терзающий свои гаммы и упражнения, срывается со стула – пришла его подруга, любовь его сердца, его звезда. Он берет у нее сумку. Малыш Вася тоже торчит в комнате, он не зря поджидает Хану – вместе с девушкой обязательно приходит какое-нибудь лакомство. Хана протягивает мальчику конфету: а теперь, дружочек, ступай-ка ты к себе…

Влюбленные остаются одни. Вечер еще не наступил, глубокое небо раскинулось над городом и морем. На Хане легкое платье, шелковистые волосы густой тяжелой волной ниспадают на шею. Шоэль нежно обнимает девушку, обеими руками он поднимает водопад ее волос, превращая его в озеро – светлое озеро вокруг головы. Хана закрывает глаза. Ее щека прижата к груди любимого, девушка слышит биение его сердца, в этом звуке сейчас – весь ее мир. Шоэль чувствует, как упругая девичья грудь упирается в его тело, как Хана обмирает в его объятиях. Она принадлежит только ему – вся, без остатка, каждой клеточкой своего существа. Маленький Васька скребется в дверь и пытается ее открыть. Он уже съел конфетку и желал бы получить еще, но дверь почему-то заперта. Отчаявшись пробиться к конфете, мальчик начинает обиженно реветь. Поля успокаивает ребенка, но он продолжает капризничать, и тогда мать слегка шлепает его по попке…

А пока дверь заперта – не написать ли несколько строк о Хоне Павловиче Носинзоне – старом чудаке, снабжающем Шоэля ивритскими книгами? Учитель иврита и поэт, он проживал совсем недалеко от Шульбергов. Шоэль и Хана впервые встретились с ним случайно в конце 1917 года. Вернее, даже не встретились, а столкнулись с ним на улице, и вид этой молодой пары настолько впечатлил Носинзона, что он в тот же день написал стихотворение «Для тех, кто придет после меня…». Оно не было опубликовано, и я не стану приводить его здесь без разрешения автора.

Читатель может познакомиться с уровнем поэтического таланта этого милого человека по следующему отрывку из ивритской баллады Носинзона под названием «Волны разбегаются, крутятся колеса». Он написал ее в Одессе в 1919 году.

Убегают безликие дни – из вчера в безразличное завтра,

И вчерашняя власть

подменяется завтрашней властью,

Лишь дороги пылят ежедневным потоком изгнанья…

Хлеб дороже страдания – голода острые муки

Режут равно больных и здоровых, детишек и взрослых,

Из Одессы сбежали издательства, нет типографий,

И лишь я, одинокий поэт, прихожу со стихами…

Тонкая лирика этого печального отрывка несет отпечаток иных мыслей, но все же, надо думать, ивритские издательства исчезли тогда из Одессы вовсе не потому, что не желали печатать поэтических творений Хоны Павловича Носинзона. Стихи он начал писать еще в юности, когда «Ха-Шахар»[99] и «Ха-Мелец »[100] задавали тон в области ивритского образования. Сам Хаим Зелиг Слонимский[101] прислал тогда молодому Носинзону благожелательное письмо, ставшее семейной реликвией. В письме Слонимский сожалел, что у него в настоящее время нет возможности опубликовать в «Ха-Мелец» произведения столь одаренного поэта, но он просит его продолжать писать и присылать стихи в редакцию.

Что Хона Павлович и делал – и писал, и посылал – к сожалению, безрезультатно. В своих ответных письмах редакция не скупилась на бесплатные советы. Например, рекомендовала присылать стихи в конверте с соответствующей маркой. Хона Павлович долго ломал голову над вопросом, какая именно марка считается соответствующей? Возможно, его произведения так и не попали в печать потому лишь, что поэту так и не удалось найти соответствующую разгадку.

Но довольно о поэтической карьере Хона Павловича. Когда-то он был обычным молодым человеком, работал у тестя – зажиточного торговца шелком. Жена Носинзона постоянно хворала, так что детей у них не было. В конце концов, тестя постигли две беды – возможно, взаимосвязанные: он разорился и приказал долго жить. В результате Хона превратился в бедного учителя иврита, собирателя ивритских книг. Это дело захватило его всецело. Жена умерла во время войны, Носинзон остался один и теперь проживал в двух комнатах, почти до потолка заполненных огромной коллекцией книг на иврите.

Внешность Хоны Павловича годилась в качестве модели для какого-нибудь революционного плаката, изображающего ходячий пережиток прошлого. Маленький, невзрачный, неделями не вылезавший из заношенного серого свитера, он был обладателем лишь одной поистине выдающейся черты – носа, огромного даже по еврейским меркам. Возможно, именно от этой семейной приметы происходила его фамилия – Носинзон. Растрепанная неряшливая борода, полуистлевшая кипа на нечесаной голове… одним словом, внешне Хона Павлович выглядел, как классический нищий меламед.

При всем при том Носинзон был весьма серьезным знатоком священных книг. После ликвидации в Одессе ивритских школ он, как и другие учителя, стал ходить по домам и обучать детей древнееврейскому языку. Все еще немало находилось тех, кто хотел, чтобы их дети знали иврит, поэтому недостатка в учениках у Хоны Павловича не было. А поскольку в столь преклонном возрасте трудно ходить из дома в дом, ученики собирались у него на квартире…

Но, как мы помним, в те времена это было небезопасно. Стоял 1921 год – самый разгар жесточайших мер по разгрому ивритской культуры. Возможно ли, чтобы в этой ситуации какой-то хилый еврей так нагло плевал на постановления евсеков и евкомов? В ту пору содержание подпольного хедера действительно представляло собой открытый вызов всесильным властям. Каждое утро к Носинзону приходил десяток детей, еще столько же – после обеда!

В часы перерыва Хона Павлович выходил подышать свежим воздухом. Вот мы видим его, сидящим в тишине на скамейке – сгорбленный, с глубоко залегшими на лице морщинами одинокий старик. Кому до него дело? – И, однако же, случаются в жизни встречи. Как-то шел мимо него прихрамывающий паренек, показавшийся Носинзону знакомым.

– Извините, молодой человек! Не найдется ли у вас закурить?

Удивленный Шоэль остановился и присел на скамейку рядом со стариком. На свет появился кисет с махоркой, старый и молодой принялись умело сворачивать традиционные тогда «козьи ножки». И тут Носинзон вспомнил: да это ведь парень из той красивейшей пары, которая когда-то вдохновила поэта на одно из лучших его стихотворений! Старик вообще обладал удивительной зоркостью и памятью на лица.

– А где твоя девушка?

– Какая девушка? – удивился Шоэль.

«Стесняется!» – подумал Носинзон. Они затянулись; густой дым на мгновенье скрыл их лица, но налетевший ветерок тут же навел порядок. Апрель был уже на исходе, но мимоза пока не расцвела, а набухшие почки на деревьях едва начали лопаться, выпуская наружу зеленые ростки. В воздухе чертят стремительные линии острокрылые ласточки, звучит их весенний щебет. Не все способны по-настоящему расслышать голос весны – особенно в такие тяжелые годы, но влюбленный Шоэль слышал пробуждающуюся природу каждой клеточкой своего тела.

Сквозь болтовню ласточек едва можно различить тихую ивритскую речь. У старика ашкеназийское произношение, Шоэль же удивляет собеседника своим тель-авивским сефардитом. И пусть он всего год проучился в «Герцлии» – иврит крепко сидит у него в голове. По той же тель-авивской привычке молодой Горовец снисходительно относится к языку ашкеназийского хедера, на котором говорит его новый знакомец Носинзон, но это не мешает ему глубоко симпатизировать старику. Ему давно уже пора домой – сидеть за клавишами пианино и разрабатывать пальцы, но Шоэль вместо этого неожиданно для самого себя отправляется в гости к старику. А там… Господи, какое количество книг, и все – на иврите! Горовец потрясен увиденным. Здесь все – от древних изданий до «Баркаи»[102]последних сборников, вышедших в Одессе в эти тяжелые годы.

Многие сотни, тысячи книг! Знаток древнего языка, его преданный любитель, Носинзон по мере сил просвещает на иврите еврейскую молодежь. И хотя риск велик, он не отступается от этого дела. Многие годы душа его неразрывно связана с сионизмом. И право читателя верить этому, или, наоборот, скептически улыбаться. Но все же, черт возьми! – в мире существует достаточно большое количество евреев, для которых сионизм – это религия, вера души, основа их существования на этой земле. Такова реальность, которую – хочешь – не хочешь – придется признать даже самым закоренелым скептикам.

Ибо всякий раз, в любые времена появляются люди, мечтающие о Сионе и борющиеся за идею возвращения. Первую дорогу сионизму проложил еще наш праотец Авраам, за ним – древние пророки, и далее – многие сотни поколений. Все они стоят за спиной старого Носинзона, все они оставили ему в наследство часть своего сердца, часть своей незатихающей любви к Сиону. Вот какая встреча ожидала Шоэля на одесской улице: встретились две поистине родственные души! Он вдруг перестал слышать старика и словно перенесся далеко-далеко, туда, где за несколькими морями лежит страна его счастливейшего времени, страна незабываемой «Герцлии»…

Он снова в прошлом – в той весне, в том утреннем счастье, когда на горизонте стремительно расширялась тонкая полоска, отделяющая предрассветный сумрак от дневного света, когда неумолимо всплывал вверх громадный багровый шар, набравшийся за ночь сил – всплывал, чтобы снова по-хозяйски зависнуть над проснувшейся страной, заливая ее светом и жаром. Он вспоминает себя, спешившего по утренним улицам в коротких легких штанах, с сумкой через плечо. Перед ним проносятся тихие субботние вечера – время молитвы, когда кромешная южная темнота накрывает страну своей черной кипой. Рядом шумит Средиземное море, выкатывает громадные валуны волн на притихший ночной берег. А вот пансион Липсона, лица друзей по гимназии, футбольные игры на песчаной площадке в Тель-Авиве, гортанный говор поджарых йеменских евреев с разлетающимися пейсами. Он видит их улыбку, открывающую розовые десна и белоснежные зубы, слышит окрики арабов – они сидят на полусонных ослах, нагруженных корзинами с апельсинами.

– Ой, а парень-то куда-то уплыл! – улыбается Хона Павлович.

Шоэль поднимается, встряхивает головой. Надо идти – Ханеле, наверное, давно его заждалась!

– Бери почитать, что хочешь! – говорит ему Хона.

Но Шоэль не может выбрать – у него разбегаются глаза. Звонят в дверь – это пришли ученики второй смены. Хона Павлович протягивает Горовцу две книжки, выпущенные издательством «Тушия».

– Прочти сначала эти, потом возьмешь другие…

Так нашел себе Шоэль еще одного верного друга в Одессе. Но теперь он торопится на Арнаутскую, где его ждет обеспокоенная Хана.

– Где ты был? Я уже испугалась…

Вася уже получил свою конфетную дань и успокоился. Но Шоэлю надо заниматься – вечером придет Антонина Дмитриевна.

– Я тебе не буду мешать?

Нет, Шоэль нисколько не мешает Хане, главное, чтобы он был рядом. Шоэль играет, Хана готовит уроки. Она уже

покончила с заданием по тригонометрии, теперь можно заняться и Шоэлем. В конце концов, невеста она или нет? Подкравшись сзади, она внезапно обхватывает его за шею. Шоэль смеется. Что теперь делать? Нежная мягкость ее рук совсем не помогает сосредоточиться на гаммах. Похоже, Хана вознамерилась помешать ему заниматься! Что ж, придется наказать преступницу по всей строгости революционных законов! Невест надо держать в суровой дисциплине! Шоэль рывком отрывает ее от пола, кружит по комнате, держа на руках. Смех, и вскрики, и восклицания, и снова смех, переходящий в поцелуи, в неровное прерывистое дыхание, в ласку. Хана затихает, приникнув к любимому губами. За распахнутыми окнами завистливо молчит небо. Дверь заперта на замок.

Глава 20

Закончив среднюю школу, Хана поступила в ту же медицинскую академию, в которую записался и Шоэль. Ей тоже полагались льготы при поступлении, как дочери рабочего и сестре сотрудника ЧК, погибшего в борьбе с контрреволюцией. С такими анкетными данными принимали в высшие учебные заведения без каких-либо сложностей. Но занятия начнутся только в октябре, а пока молодые наслаждаются медовыми неделями. Каждый день, как только Шоэль возвращается с работы, Хана уже ждет его дома.

– Что ты там сидишь? Ведь все твои уроки давно уже закончились? – с подковыркой спрашивает ее мать.

Но Хана лишь уклончиво посмеивается в ответ. Честно говоря, эти допросы с пристрастием ее порядком донимают. Между тем в бочку меда попадает первая ложка дегтя. Софья Марковна принимается за обработку Ицхак-Меира. Она чувствует, что Ханеле делает то, чего никак не должны делать невинные девушки, что они с Шоэлем давно уже перешли границы дозволенного…

– Откуда ты знаешь? – недоуменно спрашивает бывший искуситель. – Ханеле спит там с ним, а ты чувствуешь на расстоянии?

Ну вот, – возмущается Софья Марковна, – вместо того, чтобы всерьез озаботиться, Ицхак-Меир предпочитает говорить глупым игривым тоном. Она взрывается:

– Опять ты со своими шуточками!

Ицхак-Меир пожимает плечами. Он, конечно, тоже слегка обеспокоен поведением Ханы. Тоже мне – любовь на его голову! Да еще и такая страстная! Если любят – пусть идут в ЗАГС. Это нынче самый проверенный путь. А они вместо этого чем занимаются? У них что, на ЗАГС свободного времени нет? Мозоли на ногах не пускают? К тому же, Ицхак-Меир имеет достаточное представление о нынешней свободе нравов – он общается с людьми и наслышан о всевозможных скандалах.

Вообще-то жаркая Одесса никогда не страдала от избытка скромности, а сейчас так и вовсе все перевернулось с ног на голову, Содом и Гоморра[103] какие-то! Сегодня с одной, завтра – с другой, послезавтра с третьей! Зато в поликлиниках стоит длиннющая очередь больных сифилисом! Нет уж, так дело не пойдет. Подогретый женой, Ицхак-Меир решает заставить детей отправиться в ЗАГС, причем в самые ближайшие дни! Хотя Софья Марковна, честно говоря, предпочитает традиционную хупу и киддушин[104]как выходила замуж она сама, а до нее – мама и бабушки.

Итак, Шульберги решают серьезно переговорить с Шоэлем. Ицхак-Меир берет это ответственное задание на себя. Но тем временем подоспела и вторая тучка на безоблачном небе Шоэля и Ханы, вторая ложка дегтя – на этот раз в виде письма из далекого местечка, родины Шоэля. Городки и села тогда еще не совсем опустели – большинство евреев со всеми их горестями и бедами еще проживало там, и почти у каждого сына Израиля были в тех местах свои корни.

В письме Йоэль упрекал сына: «Скоро конец июня, а ты все откладываешь свой приезд. Как же твое обещание, Шоэль? Нехорошо это, сынок, в нашей семье принято держать слово!» Трудно в этом поспорить с отцом: Горовцы всегда отличались повышенным чувством ответственности. Да и в словах Фейги ясно ощутимы тревога и разочарование. Мирьям тоже напоминает: учебный год заканчивается двадцатого июня, и она очень ждет его, своего брата. «Ты что думаешь, Шеилка, папа становится моложе? В последнее время ему очень трудно справляться одному, а тут еще и ремонт столовой… нелегко ему, очень нелегко…»

Таковы были вести из родного дома, и Шоэль почувствовал угрызения совести. Действительно, сколько можно обещать и не выполнять? Придется ехать!

Вечером у Шульбергов происходит семейный совет. Две пары – старики и молодежь – сидят за столом и пьют чай. Хана взбунтовалась: она намеревается ехать с Шоэлем. Разве нет у нее права познакомиться с родными жениха? Что она – ребенок? Софья Марковна делает круглые глаза: неужели дочь совсем с ума сошла и ничего не понимает? В эти страшные дни любая поездка на поезде грозит катастрофой. Люди едут на крышах, в туалетах, висят между вагонами, сидят в проходах на мешках и ящиках, стиснутые, как селедки в бочке. Ехать куда-то в такие дни без крайней надобности? Не бывать этому!

Софья Марковна говорит жестко – не зря ведь она командирша, хотя и в отставке. Мало того, она не советует рисковать и Шоэлю. Подумаешь – родители настаивают! Надо тщательно взвесить этот излишний риск, отказаться от поездки и объяснить это решение в подробном письме… Но Хана уперлась и стоит на своем: если ехать, то только вдвоем. Что с ней может случиться? – По дороге съедят? Люди ездят, и она поедет… И не одна ведь – слава Богу, Шоэль рядом будет!

Господи! – всплескивает руками Софья Марковна. – Вы слышите, люди? Мнение матери для нее уже ничто!

Мужчины молча пьют свой чай, а мать и дочь препираются со все возрастающим жаром. Но когда Шоэль хочет вставить слово, Ицхак-Меир делает ему знак – помолчи! Большой семейный опыт научил пекаря нескольким простым правилам, главное из которых: не спорь с женщинами. Дай им хорошенько выговориться и лишь потом, после того, как устанут и угомонятся, начинай подводить итоги. И вот затихает шум женского сражения. Ицхак-Меир откашливается и высказывает свое мнение.

Во-первых, молодая пара должна завтра же расписаться в ЗАГСе. Во-вторых, не позднее чем через два-три дня, Шоэль отправится в свое местечко. Причем, один.

– Что поделаешь, дочка? Сейчас не время для поездок. И не надо делать из этого трагедию. С божьей помощью Шоэль месяца через два вернется, и тогда…

Ицхак-Меир говорит веско, не торопясь, приводит разумные доводы, практичные аргументы. Шоэль слушает и удивляется: при чем тут ЗАГС? Ведь расписаться можно и после возвращения… Впрочем, подобный вопрос кажется юноше бестактным, так что лучше, пожалуй, промолчать и согласиться. Молчит и Хана, мучимая тревогой. Как же не волноваться, когда прекрасное настоящее столь внезапно превращается в неопределенное будущее! К тому же ее беспокоит недавняя задержка… Скорее всего, отец действительно прав! Девушка вопросительно смотрит на Шоэля.

Зато не может смолчать Софья Марковна: чего она, в конце концов, просит? – Самую малость: хупу и киддушин. Отчего бы не отдать дань этому важной церемонии?

За столом повисает напряженное молчание, которое обычно предшествует принятию самых серьезных решений. Его прерывает старший Шульберг. Он с размаху хлопает ладонью по столу.

– А ну-ка, Соня, поставь на стол вина! Как такое не отметить?!

Это и в самом деле счастливая мысль. С бутылкой на столе любые проблемы решаются легко и просто.

– Снова напьется! – ворчит Софья Марковна, но отправляется за бутылкой. Вот уже появляются рюмки, Ицхак-Меир разливает щедрой рукой. Софья Марковна не пьет – она еще не отошла от помолвки. Зато с Ханеле происходит в этот вечер что-то странное: не успела выпить одну рюмку, как тут же берется за вторую!.. Самогон – хитрое зелье, крепко бьет по голове, кружит так, что уже ничего не замечаешь.

Ханой вдруг овладевают щемящие воспоминания, ей хочется плакать, и не просто плакать, а лить слезы ручьями – чтобы впадали в море, как река. Потому что – вот оно, море – только руку протяни – так и плещется перед глазами. И море, и закат, и стихи из томика Лермонтова, подаренного ей Шоэлем в тот памятный день рождения. Перед глазами ее проходят Миша Бернштейн и Зина-Зиновий – смешной мальчишка, когда-то впервые поцеловавший ее…

Старый пекарь Шульберг тоже заметно повеселел, но говорит по-прежнему дельно.

– Шееле, дорогой, не надо нам этой хупы, сделаем все в ЗАГСе.

Профсоюз теперь против хупы и даже против брит-милы[105]. Правда, в этом пекарь явно лукавит – он не только не против хупы и киддушин, но готов при случае даже исполнить какой-нибудь традиционный еврейский напев. Например, «Отец наш на небесах» или «Бог обустроит Галилею». И сейчас как раз такой случай! Согретый хмельными парами, Ицкак-Меир с воодушевлением поет о пророке Элиягу, а потом сразу же переходит на «Машиаха бен-Давида».[106]

Эх, хорошо, что не слышат сейчас товарищи из профсоюза, с каким чувством исполняет их активист реакционные песни старых времен! Вот ведь как глубоко укоренились вражьи пережитки в человеческой душе – один только самогон и гонит их наружу!

Из ханиных глаз льются слезы. Вначале они катятся медленными крупными каплями, одна за другой, и вдруг – настоящим потоком, словно прорвало… Ай-я-яй, стыд-то какой, разве подобает еврейской невесте вести себя подобным образом? Хана сама не понимает, что с ней. Она опускает голову на стол и сотрясается в рыданиях. Ицхак Меир сердится, Шоэль гладит голову своей любимой…

Но вот она понемногу успокаивается, поднимает залитое слезами лицо, смотрит на него. Шоэль, не стесняясь присутствия родителей, наклоняется и нежно целует ее в горячий лоб, убирает прилипшие к нему кончики мягких волос.

– Ну что, пойдем завтра в ЗАГС? – спрашивает он шепотом и промокает платком ее вмиг засветившиеся глаза.

Вот уж действительно резкая смена погоды – кажется, будто из-под тяжелой хмурой тучи посыпались искры света. Хана смущенно улыбается, бежит к зеркалу слегка припудриться, поправить волосы – и вот она уже прежняя, светлая и озорная, кидается жениху на шею, дурачится и готова прыгать от радости.

Софья Марковна сидит насупленная, ее этим ЗАГСом не обманешь, ей подавай хупу и киддушин. Да только кто ее слушает? Хана с Шоэлем, забыв обо всем на свете, выдают весь тогдашний репертуар модных революционных песен: «Убирайтесь буржуи, попы и раввины! Мы вознесемся на небо и свергнем богов!» Вот и пройми этих молодых разговорами о важности свадебных обрядов! Ицхак-Меир еще пытается вставить что-то умное о пророке Элиягу, но язык уже плохо слушается, слова будто кружатся в вальсе – каждое само по себе… Он тоже прилично осоловел, старый пекарь!

Так и заканчивается важный семейный совет. Хана выходит с Шоэлем, Софья Марковна открывает было рот, чтобы напомнить – не опаздывай! – но дочь опережает ее:

– Не жди меня, мама!

Эту ночь она проведет со своим любимым и теперь уже ничто не может этому помешать. На следующий день Хана Шульберг и Шоэль Горовец расписались в ЗАГСе, а еще через три дня нашему герою удалось втиснуться в набитую до отказа теплушку. Поезд держит путь на север, где среди украинских полей лежит родной городок Шоэля.

Глава 21

Почти год Шоэль не видел свою семью. Но вот и родное местечко. Не дожидаясь остановки, он спрыгивает на ходу из медленно ползущего поезда. Легкий солдатский вещмешок – вот и весь его багаж. На здании вокзала – выцветшая вывеска с названием станции. Шоэля никто не встречает. Чтобы встречать, нужно, по крайней мере, знать расписание, но расписания нынче нет, даже примерного. На пустой платформе мелькает лишь красная фуражка дежурного.

Стоит лето, в пышных кронах деревьев суетятся птицы, перепрыгивают с ветки на ветку, скандалят, с любопытством поглядывают на вернувшегося солдата. Шоэль вскидывает вещмешок на плечо. Дорога, ведущая к родному дому, знакома ему каждой своей приметой. Он слегка прихрамывает, но рана почти зажила: еще немного – и исчезнут последние следы ранения. Эй, что это за красавица стоит на пороге родительского дома?.. – ба! – да это же Мирьям! Как быстро подросла и расцвела младшая сестренка! Она тоже заметила брата, всплеснула руками:

– Мама, Шоэль приехал! – и бегом, бегом – поскорее обнять, расцеловать, прижаться к родному человеку.

Из кухни выбегает постаревшая и отяжелевшая Фейга. На лице ее заметно прибавилось морщин – много было тревог и забот у наших матерей в те безрадостные годы. Она с любовью оглядывает сына, подмечая каждую новую черточку. Фейге кажется, что Шоэль стал еще выше – как видно, сыновья растут не только в мирные дни, но и во время войн и революций.

– А папа, где папа? – нетерпеливо спрашивает Шоэль.

– Сейчас придет…

Мирьям пулей вылетает из комнаты – позвать отца. Вот уж событие так событие – Шоэль приехал, блудный сын. И что ему дома не сидится? Где он только не перебывал за последние восемь лет: и в тель-авивской «Герцлии» поучился, и в Одесской гимназии, и с белой контрой успел повоевать, а в перерыве окончил школу в родном местечке. А сейчас вот приехал с больной ногой – дай Бог, чтобы это были единственные плохие новости!

– Покажи-ка ногу, сынок, что у тебя там?

– Да ерунда, мама!

Чтобы доказать Фейге, что ничего страшного с ним не случилось, Шоэль подхватывает на руки визжащую Мирьям и кружит ее по комнате – вот, мол, какой я силач!

Быстрым шагом входит Йоэль Горовец. Он тоже изменился: усы поредели, на висках прибавилось седины. Пятый десяток – не шутка. Нелегко прокормить семью в годы войн и перемен, но теперь, когда Ленин провозгласил НЭП, Горовец-старший надеется, что ему разрешат снова открыть столовую. Как раз сейчас он занят ее ремонтом, потому и примчался сюда в такой запыленной рабочей одежде.

Наконец-то вся семья в сборе, вернулся дорогой сыночек! Пока Шоэль умывается с дороги, Фейга накрывает на стол, вытаскивает из кладовки все, что только есть на полках. Йоэль тоже переодевается в праздничную одежду. Дорогая сердцу атмосфера дома окутывает Шоэля. Так уж у нас принято – сыновья рано или поздно вылетают из родного гнезда в большой мир, возвращаются ненадолго посмотреть на близких, и – снова в дорогу. Там, снаружи, их греет мысль о родном доме, где тебе всегда будет тепло и покойно. А потому так важно, чтобы дом твой стоял непоколебимо, чтобы ждал тебя, чтобы было куда вернуться из дальних странствий – вернуться и с наслаждением вдохнуть запахи материнской субботы и с детства знакомых праздников.

За столом, понятное дело, говорили о том, как жилось здесь все это время, как люди справлялись, с каким трудом выживали. Горовцы не слишком отличались в этом от семей многих местных евреев. Труден оказался путь через военный коммунизм, будь он трижды неладен. И бедствовали, и голодали. В окрестных селах еще оставались какие-то продукты, а городским евреям приходилось менять вещи на хлеб. Чего только не отдавали, чтобы прокормиться: скатерти, субботние подсвечники, серебряные ложки, мебель, и многое другое, что собиралось в семье годами и десятилетиями. Состоятельные сельчане с немалой выгодой гребли под себя все это добро, пользовались моментом. Когда еще добудешь такие вещи за горстку муки и кусочек масла!

Но вещи в доме тоже кончаются. Поэтому, пока на дворе гуляет НЭП, Йоэль решил поднатужиться и снова открыть столовую. Одна беда: три года она стояла заброшенной и теперь больше похожа на конюшню. Так что предстоит масса работы. Практически все нужно делать заново – восстановить плиты, привести в порядок полы и стены, поставить столы и скамейки. И все самому, самому – работников-то нанять не на что. Вот Йоэль и разрывается на части: штукатурит, малярничает, работает за столяра и за печника… – кем только не побудешь, чтобы выбиться в нэпманы!

– Я тебе помогу, папа! – обещает сын.

Теперь его очередь рассказывать. Шоэль всегда был немногословен по натуре, но теперь его словно прорвало: он говорит, говорит и не может остановиться. Да, много пришлось ему повидать во время войны, немало перенести лишений. Йоэль засыпает сына вопросами, тот обстоятельно и подробно отвечает. Разговор идет со знанием дела: Йоэлю не понаслышке знакомо ремесло военного санитара, и он с удовольствием демонстрирует сыну свою профессиональную осведомленность. Правда, Шоэль не всегда с ним согласен.

– Что ты такое говоришь, папа? – возражает он. – Санитар на поле боя – это совершенно другое, это тебе не госпиталь в тылу. На поле ты должен выносить раненых из-под обстрела, уметь оказать первую помощь, быстро наложить повязку, остановить кровотечение, сделать временную шину. А перевозка тяжелораненых? Это же целая наука… нет-нет, ты занимался совсем другой работой…

Йоэль и не думает обижаться. Ему приятно видеть сына, полного жизни и энергии! Господи, как годы-то летят! Да, сразу видно, что парень много чего повидал на военной службе! Примолкшие родители и сестра сидят за столом и, затаив дыхание, слушают рассказы Шоэля. Как все-таки огромен мир, сколько в нем сел и городов – и везде, везде живут люди, самые разные. Нет, в селах и на фермах Шоэль евреев не видел, зато в городах и местечках, как ему кажется, только они одни и остались.

Он ночевал в разоренных еврейских гостиницах, видел разрушенные синагоги, покинутые йешивы и хедеры, разграбленные магазины. Видел, как летят по воздуху пух и перья из вспоротых подушек и перин, перед глазами его прошли вереницы жертв погромов – сотни убитых, изнасилованных, разрубленных на части… Шоэль никогда не забудет эти остекленевшие глаза, этот предсмертный оскал… Что и говорить, в том проклятом году ему нередко пришлось повстречать ангела смерти в его самом страшном обличье.

Они говорят, говорят и все не могут досыта наговориться. Не беда – впереди еще столько времени, можно успеть все и еще немножко. Но нет – есть кое-что, о чем невозможно умолчать, оставить на завтра.

– А помнишь ли ты Хану, мама? – спрашивает Шоэль. – Ты с ней познакомилась, когда приезжала в Одессу.

Может ли жительница скромного местечка забыть свою поездку в большую Одессу?!

– Да-да, помню, – с готовностью кивает Фейга. – Она еще к Гите приходила! Довольно милая девушка.

В тоне матери слышится некоторое пренебрежение – вспомнили, мол, и забыли. Милая и милая – чего о ней еще говорить? Но у Шоэля, как выясняется, иные планы на продолжение разговора. Он делает глубокий вдох и выкладывает свою самую важную новость:

– Мама, мы с Ханой поженились!

– Ты женился?! – кричит Мирьям. – Вот это новость!

Да уж… Вот только родители молчат, как громом пораженные. Остолбенела Фейга, помрачнел Йоэль. Разве так делаются семейные дела? Вот, значит, как все обернулось. Видно, родители уже ничего для Шоэля не значат, если он настолько с ними не считается… Эх, Йоэль, Йоэль, не слишком ли быстро ты забыл свою собственную женитьбу? Не ты ли женился на Фейге, точно так же поставив перед фактом своего отца, меламеда Моше?

Зато Мирьям нисколько не задета. Она радостно обнимает и целует любимого брата.

– Поздравляю тебя, Шееле!

Нужно уже как-то отреагировать и родителям.

– Мазал тов! – коротко произносит отец.

Приходится и Фейге поздравить сына, хотя весь ее вид красноречиво говорит о том, как сильно она задета.

– Что ж, сынок… – вздыхает она. – Если уж ты совершил эту глупость, ничего не поделаешь – мазал тов…

Самое страшное позади, и теперь Шоэль начинает рассказывать о Хане и о ее семье. Фейга и Йоэль должны понять: вот уже целых четыре года он носит в сердце ее образ, и Хана тоже доказала ему свою любовь и преданность. Разве не ясно, что эта девушка небесами предназначена ему, Шоэлю?

– Какая она, брюнетка или блондинка? – интересуется Мирьям.

Шоэль открывает рот, чтобы ответить, и вдруг осознает, что начисто позабыл, какого цвета ее волосы и глаза у его дорогой жены! Да и какая разница? Главное, что она неописуемая красавица! Родители кивают в знак того, что понимают простительное волнение сына. Хотя, честно говоря, многое здесь кажется удивительным. Как можно забыть цвет волос любимой женщины и в то же время с такими яркими и красочными подробностями описать портрет тещи Софьи Марковны?

Шоэль красочно и с юмором описывает ее такой, какою она была раньше – с огромным животом и замашками командора; говорит и о том, какова Софья Марковна теперь – постаревшая и скорчившаяся от горя маленькая старушка. Рассказывает Шоэль и об Ицхак-Меире, о его работе в пекарне и на ниве профсоюзной деятельности, о том, какой он практичный, добрый и понимающий человек. Семья продолжает засыпать Шоэля вопросами, он терпеливо и подробно отвечает.

– Теперь очередь Мирьям, – шутливо подмигивает он зардевшейся сестре. – Вот уж кто точно не останется в старых девах!

Фейга мрачно кивает.

– Надеюсь, что она хотя бы пригласит нас на свою свадьбу…

Йоэль вздыхает и встает. Ему еще предстоит длинный трудовой день – пора в столовую. Работы невпроворот, к лету все нужно закончить.

– С завтрашнего дня я начну с тобой работать, папа! – заверяет отца Шоэль.

Конечно, он не бог весть какой специалист по строительным работам, но работящие руки всему научатся.

Фейга сидит пригорюнившись. Сердце матери полно печали: только сейчас она окончательно поняла, что дети уже не принадлежат ей всецело, как прежде. Пришло время расставания, возможно – на долгие годы. Вот и Мирьям заканчивает через год среднюю школу. С приходом новой власти появился шанс на высшее образование у обоих детей, и ясно, что такую возможность упускать нельзя. Но при этом, увы, семья разделится. Дети уедут в город, родители останутся в местечке… Что ж, чего не стерпишь ради детей… И тут Шоэль, словно подслушав ее мысли, заявляет:

– На следующий год я возьму Мирьям в Одессу!

«Вот-вот, – грустно думает Фейга. – Нынче дети сами выбирают себе дорогу. И не только дорогу, но и жену. И не только выбирают, но даже не приглашают родителей на свадьбу…»

Шоэль поднимается: он хотел бы, не откладывая, повидать своих старых друзей. Вскакивает и Мирьям; весело беседуя, они выходят, оставив за столом очень расстроенную мать.

Глава 22

Городок наш никогда не славился красивыми или даже просто заметными зданиями – ни одному поколению жителей не выпало выстроить здесь дворцы и хоромы. Правда, от прежних времен осталось несколько более или менее крепких домов, в которых проживали их состоятельные владельцы. Но в основном, на улицах стояли кое-как, вперемежку, ветхие и кривые домишки, словно держась друг за друга. Здесь начиналась, проходила и заканчивалась жизнь евреев, проживался срок, назначенный им судьбой; здесь они жили веками, здесь они продолжают жить и теперь – молятся, ругаются, стареют и уходят в небытие.

Сейчас лето, но на улицах немного людей. По большей части это бедняки, если судить по их ветхим одеждам. Нищета чувствуется на каждом шагу. Слава Богу, что хотя бы солнце одинаково дарит всем свою щедрость, и наше местечко тоже получает свою долю тепла и света, которую не в состоянии отобрать ни бандиты, ни петлюровцы. Густая пыль, смешанная со слезами и грязью, толстым слоем лежит на этой земле. Налетающий ветерок подхватывает ее и, закручивая в воронку, несет по воздуху. Зелени на улицах совсем мало, редкие деревья давно привыкли к одиночеству.

Всего год прошел, как Шоэль не видел родного местечка, но теперь ему кажется, что еще немного – и городок окончательно вымрет. Где пряный запах травы и цветов, которым когда-то дышали эти места, поля, луга и рощи? Вот и базарная площадь – хотя язык не повернется назвать так несколько замызганных прилавков. Большинство лавок и лотков закрылись одновременно со свержением проклятого капитализма. В былые времена здесь единолично правил усатый пристав, наводивший ужас на рыночных торговок. А теперь кончилась его власть, при желании на пристава можно даже плюнуть… – но, боже мой, разве нам становится от этого лучше?

А вот и дом Шмуэлевичей-Штейнбергов. У Шоэля дрогнуло сердце, когда он увидел Малку Зиновьевну. Та быстро прикладывает палец к губам:

– Тихо, Рохеле спит!

Бедная, бедная Малка Зиновьевна… После свалившегося на нее безмерного горя трудно узнать эту когда-то самоуверенную и категоричную женщину… Теперь она уже не вспоминает через два слова на третье свою любимую Жмеринку – родной городок невдалеке от Винницы – ну, вы же знаете Винницу, кто ж ее не знает!..

Нет, поговорить-то ей все же хочется, хотя бы и шепотом. Ах, боже мой, столько всего накопилось за все это время…

– Где Зяма, старый друг и товарищ?

– Зяма человеком стал, – оживляется Малка Зиновьевна.

Она считает, что зятю крупно повезло. После установления советской власти и ликвидации мебельного дела он стал работать бухгалтером на паровой мельнице Лифшица. Сам Лифшиц, понятное дело, удрал, мельницу его конфисковали, и сейчас она работает на народ, хотя и в половину своей прежней мощности. Неужели весь народ меньше одного Лифшица? Ну, как вам такое?

– А как же Зяма? – напоминает Шоэль.

А Зяма, не будь дурак, взял да и выучился на бухгалтера, и теперь с девяти утра и до пяти вечера не вылезает из этой мельницы… Но дело тут даже не в зарплате – черт с ними, с этими ничего не стоящими миллионами. Зато Зяма может принести в дом немного муки – вот это-то и есть его настоящая зарплата!

Шоэль и Мирьям с жалостью смотрят на женщину. Они еще помнят дни, когда Малка Зиновьевна – дородная, высокочтимая дама, сурово третировала своего никудышного зятя. Ей все казалось, что Зяма обижает Фанечку, плохо бережет ее и при этом нахально требует обедов и хорошо выглаженных рубашек, да еще чтобы при этом жена хорошо выглядела, была причесана и весела… Ах, Фанечка, мир ее праху! Что она могла сделать? Вы что, не знаете судьбу женщины? Она подчинилась, как и все мы – и подавала, и гладила, и улыбалась, да еще и родила Зяме чудную девочку Рохеле, а после… после… Глаза Малки Зиновьевны наполняются слезами. Вот ведь какая беда… Что моя Фанечка успела увидеть за свою короткую жизнь?

Мирьям тяжело в который уже раз слушать эту горестную исповедь. Она подходит к окну, смотрит на улицу. К дому, сутулясь, бредет какой-то глубокий старик. Господи! Так это ведь Захар Исаакович, бывший мебельный король! Неужели это он, тяжело переступая ногами, подходит к дому? Теперь это щуплый старичок с поредевшей неопрятной бородкой, похожей на старую тряпку… Так распорядилась судьба – теперь дела его совсем плохи.

Часть мебели разворована, а что осталось – конфисковали. Мало того – одно время Захар Исаакович всерьез опасался ареста. Хорошо еще, власти поверили, что не держал наемных работников, не сосал крови трудящегося народа. В конце концов, оставили старого мебельщика в покое, отпустили душу на покаяние. Но зачем ему теперь эта душа? Помимо души человеку нужна семья, дети, нужен хлеб, чтобы кормить и воспитывать осиротевшего ребенка… Да, много горя поселилось в домах нашего городка в последнее время.

Автор, как и его герои, едва сдерживает слезы. Захар Исаакович – житель местечка, как и остальные, он терпеливо пьет свою чашу горестей. Не сидит без дела, пытается подзаработать, крутится, вертится, старается бороться с горем и с собственными страхами… Но где взять справедливость? Для новой власти он наполовину буржуй; повсюду его преследует подозрительный взгляд, угрожающий палец и железный кулак ужасной революции.

В те дни суровые чекисты ходили по домам с обысками и конфискациями, забирали в пользу революции деньги, золото и драгоценные камни. Пришли и к Шмуэлевичам – нашли, у кого искать! Ну и что? Увидели сиротку Рохеле, заплаканную бабушку, Захара Исааковича, ставшего тенью того, каким он когда-то был, произвели поверхностный шмон и ушли так же, как и пришли. Спасибо еще, что не пошарили в заветном углу – там, где у него таки припрятано несколько золотых николаевских червонцев, будь он проклят, этот Николай! Но и монеты потихоньку уходят – жить-то надо!

Да, нет уж того Захара Исааковича – любителя смачных анекдотов, хорошей выпивки и дорогих сигар. Ураган пронесся по местечку, все перевернул, всех разметал, сбил с ног и не таких, как Захар Исаакович. В 20-м году в городке укрепилась власть красных, и состоятельные жители, спешно ликвидировав свои мелкие промыслы и предприятия, тряслись по углам, как мыши. Именно в те страшные дни Захар Исаакович собственноручно сжег оставшуюся в его магазине мебель и даже бросил в огонь чудную детскую коляску маленькой Рохеле. А что ему оставалось делать? Когда в обществе сотрясаются основы, еврею лучше не высовываться.

С тех пор Рохеле спит в простой плетеной кроватке; из всех членов семьи она одна не чувствует коренных жизненных перемен, если не считать внезапного исчезновения матери. Малютка еще понятия не имеет о творящихся в мире безумствах. Их совершают, в том числе, и во имя нее, Рохеле – для того, чтобы, как эти говорят, подготовить ребенку лучшую жизнь под солнцем. Но пока что борьба за достижение светлой цели для девочки привела к убийству ее молоденькой мамы. Лес рубят – щепки летят. Так оно и вышло, что Фанечка оказалась одной из многих щепок в гигантском лесоповале…

Под эти разговоры – легка на помине – проснулась Рохеле. Малка Зиновьевна выходит на кухню сварить ребенку картофельное пюре. Мирьям с нежностью берет девочку на руки, одевает ее, целует, шепчет ласковые слова… Сотни лет еврейские девушки следовали традициям своего народа, и Мирьям тоже была звеном в этой цепочке. Вот и сейчас, сама еще девочка, никогда не державшая на руках ребенка, она сразу же верным чутьем нашла дорожку к сердцу маленькой Рохеле…

Потрясенный Шоэль смотрел на ребенка, и к горлу подкатывал ком… Когда-то он тоже приходил в этот дом, как в свой родной. Здесь кипела жизнь, цвела юность, улыбалась пленительная Фаня, музыкальный слух которой вызывал нервный тик у носатого Шахны Марковича… Бедная, бедная Фанечка, любительница вольных шалостей, – подумаешь, великий грех – целоваться с мальчиками в лунные ночи!.. Воспоминания чередой бегут перед глазами Шоэля, охваченного жалостью к ребенку, к раздавленной семье, к порушенному дому. Захар Исаакович, как заведенный, ковыляет по комнате, шаркая своими прохудившимися башмаками. Боже, какая тягостная и невеселая старость выпала на его долю!

На лестнице слышатся шаги – это Зяма вернулся со своей мельницы. Вот друзья и встретились; они стоят, взявшись за руки и разглядывая друг друга. Залман улыбается, но лицо его безрадостно, что-то потухло в человеке, вольный ветер жизни уже не мечется, как когда-то, в его печальных глазах. Как трудно начать разговор… но вот неловкий момент преодолен, и Залман понемногу оживляется.

Малка Зиновьевна зовет гостей к столу, но Шоэль и Мирьям отказываются от приглашения – они ведь только что отобедали дома. Бабушка ставит перед Рохеле мисочку картофельного пюре, слегка разбавленного маслом и молоком. Остальные члены семьи довольствуются пшенным супом и кашей – тоже пшенной. Немного однообразно, но в те времена в России многие могли лишь мечтать о таком обеде. Зяма приканчивает свою пшенную трапезу, затем друзья выходят на улицу.

День клонится к вечеру, наступает время вечерней молитвы. Где-то далеко мычат по дороге в хлев коровы, слышатся тихие голоса – голоса летней природы. Шоэль, Мирьям и Зяма направляются к Мише Зильберу. И снова происходит встреча старых друзей – ребята обнимаются, хлопают друг друга по плечам, говорят оживленно и громко. Миша так расчувствовался от радости, что заикается еще сильнее. Его отец – золотых рук часовщик Перец Зильбер, по-прежнему тих и неприметен, а мать – такая же простая и скромная труженица, которая всю жизнь без жалоб и ропота тащила на себе весь дом.

Кроме Миши у Зильберов две дочери – Лиля и Этель. Старшая, Лиля, уже вышла замуж и живет теперь в Новгород-Северском. Этель – сверстница Мирьям – высокая стройная девушка с голубыми глазами, светловолосая, как и все Зильберы. А вот мы видим отца, Переца Зильбера, который склонился над крошечными тисками. Он вынимает из левого глаза увеличительное стекло, и по лицу его расплывается широкая приветливая улыбка.

Голубые глаза Этель смотрят на пришедших с доброжелательным любопытством. Эстер, хозяйка дома, радостно всплескивает руками: «Шоэль!» В комнате находится еще одна девушка. Это Лея Цирлина, ни капельки не изменившаяся за прошедший год: ее глаза все так же смотрят только в одном направлении – на Мишу.

– Как ты вовремя появился, Шеилка! Скоро придет Йосеф!

Кто он, этот незнакомый Шоэлю Йосеф? И почему все так радостно возбуждены? Эстер повязывает свежий передник, ставит на стол чайные стаканы и полную сахарницу с настоящим, заметьте, кусковым сахаром! Это год начала НЭПа, люди уже понемногу поднимают голову, вытаскивают из тайников нуждающиеся в починке часы, так что Перец Зильбер все чаще и чаще вставляет в глаз свою лупу.

Эта кропотливая работа под силу далеко не каждому: исправление пружинок и маятников, разборка крошечных механизмов, их чистка и смазка – требует тончайшего мастерства и точных рук Переца Зильбера. Хорошо что его работа снова начала приносить кое-какой заработок. Старые друзья сидят за столом, пьют чай и оживленно беседуют. Даже мрачный Зяма принимает участие в разговоре. Приходят еще несколько незнакомых Шоэлю парней и девушек. Шоэль удивляется: это становится похоже на собрание.

Но вот, наконец, появляется и долгожданный Йосеф Ханков, специально приехавший сюда из столицы. Молодежь переходит в другую комнату, закрываются оконные ставни. Да, это действительно тайная встреча! А Йосеф, оказывается, – ни кто иной, как посланник от организации Хе-Халуц[107], которая готовит еврейских юношей и девушек к отъезду в Эрец Исраэль. Соблюдая все правила конспирации, эта организация налаживает связи с местной молодежью, чтобы подготовить ее к дальнейшим шагам. Те из молодых, кто хочет уехать, откликаются, идут на контакт. Шоэль же и Мирьям оказались на этой встрече совершенно случайно.

В углу комнаты стоит граммофон с заигранной пластинкой. Это важная деталь конспирации – при появлении чужака граммофон захрипит, издавая скрип иглы и звуки краковяка, а молодые сделают вид, будто собрались на танцы. Йосеф начинает свою речь, все затихают. Этель Зильбер не сводит с молодого человека своих голубых глаз – что ж, взрослеют наши девочки, к тому же на Йосефа так приятно смотреть. Но не будем отвлекаться – давайте-ка лучше послушаем его.

Ханков говорит, что те, кто твердо решили уехать, должны, прежде всего, освоить какую-нибудь специальность. Организация скоро получит сертификаты – так называются разрешения, позволяющие официально въехать в Палестину. Кроме того, существует возможность попасть туда нелегально. Но и в том, и в другом случае каждый халуц обязан освоить какую-нибудь практическую специальность – лучше всего связанную с сельским хозяйством. Именно с этой целью «Хе-Халуц» создает учебную сельскохозяйственную ферму, а пока что можно заняться чем-нибудь другим – строительным делом, слесарным, сапожным, столярным ремеслом. Все эти специальности с гарантией будут востребованы там.

Йосеф достает из кармана список. Видно, что молодой человек действительно относится к своим обязанностям крайне ответственно. Приехав сюда, он первым делом навел справки и успел собрать много необходимой информации. В местечке достаточно специалистов по нужным профессиям. В основном это евреи, но есть и украинцы. Теперь можно распределить на обучение местных халуцников. Разговор становится оживленным.

Фотограф Михлин заявляет, что согласен учить желающих. Миша Зильбер-Каспи, заикаясь от волнения, говорит, что уже учится часовому делу у своего отца-часовщика, и понемногу осваивает эту специальность.

– Во всяком случае, – добавляет он скромно, – если в мои руки попадут неисправные часы…

– …то я их немедленно разобью! – заканчивает за него кто-то под общий хохот.

Но ничего, Миша не обижается. Он неторопливо продолжает:

– Если там не найдется работы для часовых дел мастера, то я готов на любую, пусть даже самую тяжелую…

Лея Цирлина слушает его, затаив дыхание. Но не только ей – всем здесь ясно, что Миша Зильбер всегда останется верен своим убеждениям – этот парень предан Сиону и не свернет с дороги, пока не пройдет ее до конца. Его сестра Этель собирается учиться портняжному делу у известного нам Менделя Сапира – того самого, который умеет играть на трубе. В последнее время Мендель хорошо зарабатывает – ведь его сын, Исаак Эммануилович, служит в ЧК. Но нет – посовещавшись, группа отклоняет кандидатуру Менделя. Есть ведь достаточно других портных, не связанных с ЧК…

Неожиданно подает голос молчавший до того Зяма Штейнберг – бухгалтер. По его мнению, крайне важно освоить специальность счетовода – они требуются повсюду и на всякой работе. В частности – на предприятиях, где занимаются помолом зерна и заготовкой муки. Не сводя глаз с обожаемого Миши, вмешивается в разговор Лея Цирлина: она тоже станет часовых дел мастером!

Присутствующие переглядываются. Никто из них в жизни не видывал женщину, которая чинила бы часы. Извините, но и автору такие примеры не известны. Эта ведь чисто мужская работа, зачем же тогда крохотуля Лея пытается втиснуться в мужскую среду? У меня есть очень простой ответ: она просто влюблена в этого заику Мишу! Да и он платит ей взаимностью, хотя, между нами, чтобы заметить такую малявку, нужен очень сильный бинокль. Хотя вот еще что я вам скажу: почему бы и нет? Как знать – может, и в самом деле крохотным колесикам понравится прикосновение этих нежных пальцев?

Так проходит собрание халуцников городка. Шоэль Горовец, для которого все это было полной неожиданностью, чувствовал себя, как в другом мире. Выходит, что весь этот год, пока он отсутствовал, местечко отнюдь не стояло на месте.

Здесь тоже кипела своя жизнь, и молодежь продолжала искать свой путь, свое будущее. «Ну и отлично, – думал Шоэль. – Если это пригодится в будущем, то почему бы и нет?»

Он уже завтра начнет работать с отцом и освоит специальность строителя. Впрочем, там ведь нужны будут не только рабочие руки, но и врачи, учителя. А они с Ханой как раз поступают в медицинскую академию. Но как же сильно все изменилось! Всего лишь несколько лет тому назад «Дети Сиона» с серьезными лицами слушали лекции и доклады об истории, о географии Палестины. Сейчас же звучат совсем другие песни: «Хе-Халуц» требует практической подготовки, и все собравшиеся здесь мечтают превратиться в халуцников-первопроходцев.

А пока – пока в закрытой от чужих глаз и ушей комнате, под сиплые звуки дряхлого граммофона, продолжается тайное собрание первопроходцев возвращения в Сион. Но вот встреча закончилась. Девушки и парни встают со своих мест, чтобы хором спеть песню «Мы будем сильными». Потом – чтобы граммофон не обижался – молодежь сплясала-таки один-другой краковяк.

Время расходиться. Довольные удачным вечером халуцники поодиночке и парами покидают дом часовщика Зильбера. Они чувствуют себя так, словно только что приняли самое важное решение в своей жизни. На дворе давно уже стемнело, изящно очерченный серп молодой луны бездумно плывет по небесному океану, рядом с подмигивающими звездами. В городском саду терпеливо ждут прихода молодых пар сколоченные из бревен скамейки. Где-то дерут горло собаки, и лишь одинокий сверчок осмеливается робко возражать им. Но вот умолкают все – и собаки, и сверчок; городок привычно погружается в теплую ночную тишину.

Глава 23

Не успел пропасть из виду хвост поезда, который увез от нее Шоэля, как лучистые глаза Ханеле заволокло смертной тоской. Придя с вокзала, она закрылась в своей комнате и уткнулась лицом в подушку. Вернулся с работы Ицхак-Меир, сел за стол, жена, как обычно, поставила перед ним тарелку горячего супа. Позвали Хану – не идет. Да еще и молчит! Лежит лицом вниз на кровати и даже не шевелится, лишь плечи слегка вздрагивают от горького плача.

– Ну, ты идешь? – нетерпеливо спрашивает мать.

В ответ ханины плечи начинают дрожать еще сильнее; она снова и снова поливает подушку слезами. Ицхак-Меир тоже пробует утешить дочь, присаживается на постель, нежно гладит и увещевает девушку. Нет, ни в какую!

– Но послушай, дочка, так ведь нельзя, ты хоть ради отца успокойся!

Ицхак-Меир говорит мягко, деликатно, то шутит, то стыдит… – все впустую. Лежит себе и плачет! Дело серьезное: единственная дочь – это вам не фунт изюму, и если уж она так мучается, то есть о чем хорошенько подумать! А Софья Марковна что – не думает? Да она лишь о ней и думает, о своей драгоценной Ханочке! А толку-то? Хоть неделю думай без перерыва, все равно дочь тебя не слышит! И дался ей этот Шоэль! Нет, как вам нравится подобный спектакль?!

Прошел день, другой. Хана по-прежнему слоняется из комнаты в комнату с опухшими глазами. Правда, теперь она плачет только по ночам, но от этого домашним не легче. Софья Марковна ходит черная, как туча.

И вдруг прибегает Ицхак-Меир с интересной новостью: в Киеве намечается съезд профсоюзов, и он выбран делегатом. Вот вам и Ицхак-Меир – маленький пожилой человек с плохим зрением и тяжелой судьбой! Судьба судьбой, но жизнь старый Шульберг понимает совсем неплохо, а в груди его бьется любящее отцовское сердце. В конце концов, страдающая Ханеле – его единственная дочь. А тут еще, глядя на дочкины мучения, не находит себе места и несчастная мать! Значит он, Ицхак-Меир, не может сидеть сложа руки. Бог наградил его этими двумя женщинами, и он за них в ответе! И старый пекарь приступает к обработке жены.

– От нашей бедной Ханеле скоро ничего не останется!

– Ну так что? – горько шепчет она в ответ. – Если уж ты такой умный, то скажи, что делать.

– Надо отправить ее к Шоэлю, – говорит Ицхак-Меир. – И кончать с этими вздохами и слезами.

– Как ты ее отправишь? – недоумевает Софья Марковна. – В багаже? Может, малой скоростью?

– Нет, я заберу ее с собой в Киев! – торжествующе ухмыляется муж.

Он и в самом деле все продумал. До Киева они поедут в прекрасных условиях – профсоюзной делегации выделен специальный вагон! А уж от Киева до городка как-нибудь доберутся. К тому же, если делать хупу, то только в местечке. Здесь, в Одессе, где Ицхак-Меир считается примерным пролетарием, ему совсем несподручно устраивать столь реакционное мероприятие. Зато в отдаленном местечке сам Бог велел – и тихо, и по всем правилам! Да-а… На это Софье Марковне возразить совершенно нечего! Надо же… – там, где раньше командовала неумолимая командирша, теперь все решает Ицхак-Меир, и, как выясняется, решает правильно и успешно!

Как только Хане сказали, что они с отцом едут к Шоэлю, она взлетела от счастья прямиком на седьмое небо. Поворот на сто восемьдесят градусов! Какие такие слезы? Нет уж, не до слез нам, извините. Она едет всего через два дня и нужно еще успеть переделать тысячу срочных дел. Постирать, высушить, погладить, уложить, поработать иголкой: там пришить пуговицу, здесь – крючок. Не забыть взять косметику – это тоже важно для девушки из Одессы, желающей понравиться родственникам любимого мужа.

Софья Марковна изо всех сил старается помочь дочери. Она вынимает заветный флакон французских духов, купленный по случаю в дни войны на одесском черном рынке. Затем, подумав, протягивает Ханеле фамильные бусы с золотым медальоном и вправленным в него янтарем.

– Наденешь это там, пусть видят, откуда ты приехала…

Вот так сюрприз устроил Шоэлю шустрый Ицхак-Меир – взял и прикатил, да еще и Хану с собой привез! Стрекоза Мирьям тотчас же бросилась в столовую с радостной вестью. А там работа в самом разгаре: Шоэль штукатурит, Йоэль столярничает, с обоих градом льет пот вперемежку с цементной пылью. А тут влетает Мирьям и с порога кричит:

– Шоэль, приехали!..

Шоэль вначале не поверил:

– Врешь!

– Ну и дурак! – обижается сестра.

Ей еще трудно отдышаться – бежала, торопилась, а тут – не верят. А Шоэля вдруг словно пронзило, сердце его радостно встрепенулось. По правде говоря, он думает о жене днем и ночью и ужасно скучает.

– Беги домой, Шееле, я тоже скоро приду, – торопливо говорит отец.

Шоэля словно сдуло с места. Первая встреча молодой пары проходит, как в дурмане. Хана еще не пришла в себя от дорожной тряски. Она стоит посреди гостиной и растерянно оглядывается. Зато Ицхак-Меир, как всегда, спокоен и уже успел перекинуться с Фейгой парой любезных слов. Сейчас сидит на кухне, где хозяйка готовит угощение, и подружески с ней беседует. Шоэль врывается в дом в перепачканной рабочей одежде и останавливается, увидев Хану.

Он так долго ждал этого момента и вот – не знает, что сказать от смущения.

– Извини, – вдруг сами выговаривают его губы. – Я без галстука…

Слыхали, а? Галстук ему нужен, люди добрые! А без галстука жена от него отвернется!.. Еще больше смутившись, Шоэль бросается умываться. Скорее, скорее… сердце его поет. Вот он уже привел себя в порядок, надел чистую одежду. Тем временем Хана пытается открыть перевязанный веревкой старый чемодан. До революции он знавал намного лучшие дни… Шоэль подходит к жене, чтобы помочь ей, они пытаются развязать не поддающийся узел, их руки встречаются. Маленькая нежная рука прикасается к большой шершавой ладони. Всего лишь одно прикосновение, а какой пожар запылал!

Даже Мирьям, случайно заглянувшая в комнату, видит языки этого пламени! Она пришла сказать, что одолжила у соседки яйцо и несколько луковиц, но смущается и выходит, не пряча улыбки. Фейга все еще на кухне, ей хочется приготовить что-нибудь особенное для стола. Она прекрасно помнит, как несколько лет тому назад познакомилась с Ицхак-Меиром в Одессе, в доме Гиты. Это было поверхностное знакомство, но вот – дети поженились… Честно говоря, не об этом мечтала Фейга, но ничего не поделаешь, надо принимать то, что есть.

Наконец узел развязан, и чемодан открыт. И что же вытаскивает из него Хана? – Нарядную рубашку мужа и гастук. Потому как – кто же еще позаботится о Шоэле, если не жена его Хана?

– Что же ты не привезла сюда пианино? – смеется Шоэль.

Он уже пережил первое счастливое потрясение и пришел в себя, так что может и пошутить. Затем Хана достает свое летнее платье – крупные красные горошины на желтом фоне. Это любимое платье Ханы, оно сшито по всем правилам тогдашней одесской моды. Затем на свет появляются духи, бусы, и все остальное, что молодая женщина побросала в чемодан. В спальне висит зеркало, и Хана долго вертится перед ним, примеряет платье, причесывается и пудрит нос. На это уходит немало времени, но Шоэль никуда не спешит. Он пожирает жену влюбленными глазами.

Они в спальне вдвоем и, хотя уже успели подарить друг другу несколько жарких поцелуев, но что такое, в конце концов, пара поцелуев? Нет, этого катастрофически мало. Шоэль подходит к жене, но Хана отстраняется: она немного робеет в чужой спальне, и вообще сейчас лучше заняться другими делами. Шоэль подчиняется и нехотя плетется на кухню – впрочем, как нельзя кстати, потому что ему тотчас же велят принести ведро воды. Мирьям тоже при деле – ее отправляют с курицей к резнику. Наконец приходит и Йоэль – хозяин дома. Мужчины располагаются в гостиной, чтобы поговорить и познакомиться поближе.

Ицхак-Меир – из тех людей, которых трудно распознать с первого взгляда – каков же он на самом деле? А вся штука в том, что этот небольшого росточка, с виду невзрачный человек отнюдь не так прост, каким мог бы показаться. На самом деле он понимает в жизни не меньше премудрого Змия из далеких библейских времен. Недаром же он выбился в профсоюзнаые лидеры, стал выразителем интересов хлебопекущего пролетариата! Он и Йоэль быстро находят общий язык.

Когда Шоэль заходит в гостиную, двое мужчин, как добрые старые знакомые, с жаром обсуждают вопрос о столовой, которую отец хочет открыть этой осенью. Йоэль надеется, что новая экономическая политика предоставит ему новые возможности, а вот Ицхак-Меир, напротив, полагает, что Йоэль не должен влезать в такую опасную авантюру. Он уверен, что НЭП – ненадолго.

– Революцию назад не повернешь, – говорит он. – А когда делают революцию – летят головы.

Становясь нэпманом, утверждает он, Йоэль подвергает опасности будущее своих детей. Да, не зря этот скромный с виду пекарь занимается общественными делами. Будьте спокойны, он умеет кое-что предвидеть, хотя сейчас от усталости с ног валится. Если кто и понимает происходящее в стране, так это он, Ицхак-Меир Шульберг.

Но Йоэль слушает недоверчиво. Он трудится всю свою жизнь, и не понаслышке знает, что такое бедность. Это верно, ему непонятны тонкости НЭПа. Но одно он знает точно: в течение многих лет горького галута еврей всегда вынужден был приспосабливаться к новым условиям. Вот и военный коммунизм до основания потряс семью Йоэля Горовца. Раньше приходилось иметь дело с приставом, нынче – с Советами, и еще неизвестно, кто придет завтра. Жизнь бросала Йоэля во многие передряги, но теперь он хочет работать не на Советы, а на свою семью – для жены и детей. А НЭП – это, похоже, и в самом деле – свежий ветер. Так полагает Йоэль.

В разгар спора в комнату входит Хана, и Йоэль, увидев ее, думает: «Мой Шоэль еще так молод для женитьбы! Хотя…»

Ханеле не кажется ему красавицей, но что-то в ней, несомненно, есть. Фейга все еще трудится на кухне, и Хана вызывается ей помочь. За ней шлейфом тянется аромат французских духов; Шоэль и Мирьям, принюхавшись, как охотничьи собаки, спешат «взять след». И вот Хана, эта щеголиха, которая еще ни разу в жизни не почистила на материнской кухне ни одной картофелины, решительно берется за нож: выбора нет – она обязана найти ключ к сердцу свекрови.

Наконец обед готов, и все усаживаются за стол. Фейга постаралась на славу: она разливает золотистый бульон, подает курицу, жареную картошку. И, конечно же, ставит на стол бутылку вина, – не каждый день приезжают такие гости, надо отметить. Во главе стола сидит молодая невестка. Вот ведь как бывает: девушке еще и двадцати нет, а уже ходит во всеоружии янтарных бус и изысканных духов; восседает во главе стола рядом со своим собственным мужем. И хотя на сыне ветхая военная гимнастерка, холщовые портянки и грубая обувь, глаза у него горят самым что ни на есть алмазным светом – в точности, как и у нее. Этой парочке в любом месте хорошо, лишь бы быть рядом. Жаль, что не видит этого бедняжка Софья Марковна, она бы уж точно порадовалась, глядя на такую картину.

Молодые помалкивают – они поглощены собой, своим соседством, ожиданием того момента, когда окажутся наедине друг с другом. Зато неугомонный Ицхак-Меир ораторствует вовсю, не отстает от него и Йоэль. Фейга суетится вокруг стола – угощение и впрямь получилось достойным. Может ли кто-нибудь сидеть с кислым видом на такой доброй семейной встрече?

А вечером приходят друзья Шоэля – они спешат познакомиться с Ханой. В этом доме всегда тепло и уютно, здесь любят гостей и хорошо их принимают. И потому он едва вмещает всех родственников и друзей. Миша Зильбер-Каспи, его высокая голубоглазая сестра и миниатюрная подружка пришли не с пустыми руками. Миша тащил старый граммофон, Этеле несла граммофонную трубу, а Лейка Цирлина прижимала к груди несколько пластинок.

Вот и тетя Батья со своей дочкой Леей. Они так и не разбогатели, по-прежнему едва сводят концы с концами, но все познается в сравнении – теперь даже бывшие местечковые богатеи живут не многим лучше Батьи. Ее муж Хаим продолжал работать синагогальным служкой, но власти, слава Богу, решили пока не причислять его к реакционным пособникам религиозного культа. Потому что, если хотите знать, служка – лицо эксплуатируемое, то есть в некотором роде пролетарий. А пролетарию все можно простить – даже работу в столь нежелательном месте. А что же Лея? – Она стала комсомольским деятелем. Отцу это не слишком нравится, зато Батья довольна.

Впрочем, это далеко не все перемены, есть и куда более важные. Молодежь все больше и больше разделяется по интересам. В учреждениях власти и во всевозможных официальных организациях появилось много рабочих мест, и людям трудно устоять перед новыми соблазнами. Бывший бундовец Аба Коган переметнулся к большевикам и с ходу получил пост главы местной евсекций. Его коротко стриженую жену Маню поставили во главе женского отдела, и супруги с головой ушли в общественную работу.

В городке поговаривали, что у бундовца-евсека Абы Когана выросли крылья, как у ангела, вот только белые эти крылья лишь с одной стороны, а с другой – чернее сажи. Потому что задачей Абы стало наведение в городке настоящего пролетарского порядка. А какой может быть порядок, если в местечке открыто продолжают действовать сразу пять хедеров? Разве это не безобразие – целых пять хедеров отравляют мозги молодого поколения! По образцу других городов Аба задумал организовать публичный судебный процесс, дабы заклеймить и осудить эти реакционные клерикальные учреждения.

Одновременно он готовит открытие новой школы, где языком обучения будет идиш. Для этого уже нашли двух учителей. Первый – Леви Берман – лет сорока, худой, со светлой бородкой и приплюснутым носом. В прошлом он учитель иврита. Но если у тебя на руках жена, четверо детей, две бабушки, и все кушать просят, то выбирать не приходится. Теперь Берман вынужден поддерживать не любимый иврит, а кормящий семью идиш. А вот второй учитель, он же директор школы Ицхак Левинсон – бывший бундовец. Уж он-то всем сердцем предан Абе Когану и идишу. Правда, Левинсон никогда в жизни не преподавал и будет заниматься этим на общественных началах. В планах главы евсекций есть и другие важные мероприятия – например, создание клуба рабочих-ремесленников. Много работы у Абы Когана, много перемен в городке.

Хана чувствует себя утомленной после изнурительной дороги и событий первого дня приезда, но держится из последних сил. Надо выглядеть в лучшем виде, произвести впечатление, понравиться людям. Ей жаль, что рядом нет мамы – та была бы очень довольна, глядя, как уверенно дочь держит фасон с новыми родственниками и друзьями. Шоэль тоже молодец – внимательно следит, чтобы Хана не попала в неловкое положение. Но, честно говоря, в его помощи нет нужды – Ханеле ведет себя непринужденно, улыбается всем, отвечает с тактом, беседы не портит. Лея, наша активная комсомолка, отводит ее в сторонку, и вот они уже сидят вместе, лузгают вкусные жареные семечки, оживленно болтают и смеются.

Захрипел граммофон, сдвинут в сторону стол, и молодежь пошла танцевать. У неутомимого Ицхак-Меира не закрывается рот – еще бы, кто не знает, что одесситы на редкость общительны. Отцу Ханы есть о чем порассказать – вон ведь сколько событий произошло в Одессе за последнее время… А молодежь тем временем танцует, один танец сменяется другим. Тут вам и испанка, и венгерка, и вальс, и мазурка, и фрейлехс, и гопак, и еврейская «сударушка-балабуста» – у каждого танца свой рисунок, свой ритм, своя прелесть.

Лучшие плясуньи здесь – Мирьям Горовец и Этеле Зильбер – они не пропустили еще ни одного танца. Граммофон захлебывается, в комнате слышен дружный топот, колеблется язычок керосиновой лампы – много ли света нужно для танца молодым ногам? Меж тем, за окном воцаряется ночь, Хану мучительно клонит ко сну. Ицхак-Меир приходит дочке на помощь. Он подходит к Ханеле и громко желает ей спокойной ночи. Гости отлично понимают намек, и вскоре все расходятся.

Теперь, когда в доме поутихло, Ицхак-Меир может переброситься парой слов с молодым зятем. С утра пораньше он уезжает в Киев на съезд и оставляет здесь дочку. Отныне Ханеле переходит на попечение Шоэля, и любящий отец может лишь попросить зятя беречь жену, как зеницу ока, а также дать несколько советов. В наши переменчивые времена нельзя быть уверенным в завтрашнем дне, говорит Ицхак-Меир. Поэтому хупа не помешает, тем более что Йоэль и Фейга очень этого хотят, да и Софья Марковна просит.

Религия – это, конечно, опиум, так что сам Ицхак-Меир вмешиваться не станет: ведь если о хупе узнают в Одессе, его ждут большие неприятности. Но почему они должны что-то узнать? Где местечко и где Одесса… Успокоив таким образом самого себя и затолкав поглубже свои опасения, Шульберг выдает Шоэлю большую порцию последних советов-наставлений, а в качестве добавки к ним – тяжелый узелок с монетами.

Так раньше было принято у евреев: жених получал от родителей невесты приданое – деньги или вексель. Вот и теперь Ицхак-Меир дарит Шоэлю десять золотых червонцев – немалый капитал по тем временам. Только это вовсе не приданое, боже упаси! – профсоюзный деятель не имеет право уважать реакционные обычаи. Считайте, что это просто подарок молодой паре от родителей невесты.

Но вот, наконец, порядком утомивший и нас, и Шоэля, добряк отпускает зятя. Молодой человек входит в маленькую спальню, где в полумраке, тронутом легким ароматом духов, лежит Хана. Он тихонько подходит к кровати, чтобы взглянуть на нее, спящую. Должно быть, она так устала, что заснула, не успев донести голову до подушки… Но тут, одним рывком приподнявшись с постели, Хана вскидывает руки и крепко обвив их вокруг мужниной шеи, прижимается к Шоэлю. Наконец-то… Господи, сколько уже времени она ждет и томится – когда же наконец все утихомирятся, и они останутся вдвоем…

В соседней комнате спит Мирьям. Сон ее беспокоен, в нем гуляют незнакомые ночные тени, отражается праздничная суматоха прошедшего дня, мелькают случайные слова, отчего-то запавшие в душу и обретшие непонятный смысл. Эти обрывки дневной жизни не отпускают девушку, они хозяйничают в ее сне и не хотят уходить, словно требуют разгадать сокровенную тайну бытия. Но нет, малышка, не старайся попусту – этого еще никому не удавалось. Слишком многое сокрыто от глаз человеческих – и наяву, и во сне; звенит своими тайнами-звеньями цепочка жизни, и нет конца этому.

Глава 24

Беда налетела откуда не ждали: утомительная поездка не прошла для Ханы бесследно – ее настиг сыпной тиф! Эпидемия сыпняка свирепствовала тогда по всей России, и, в первую очередь, гнездилась именно в поездах. Вначале Хана ничего не подозревала. Таков характер у этой болезни: две недели, коварно затаившись, она не дает о себе знать, и лишь потом набрасывается на свою жертву и сваливает ее с ног одним ударом.

Ицхак-Меир уехал на свой профсоюзный съезд – здесь мы и расстанемся с этим мудрым защитником пролетариата. Уж больно много у нас дел в местечке, так что давайте-ка вернемся к ним. Утро еще не наступило, и все крепко спят. Выходящее во двор окно открыто, из него в комнату льется ночная прохлада. Шоэль и Хана всю ночь не сомкнули глаз, им хорошо вместе, как, наверное, редко кому бывает. Дух захватывает от полета в заоблачных высотах столь безграничного счастья… Легко колышется оконная занавеска, движутся по потолку смутные сумеречные тени. Кружит голову ночь любви, полная страсти и изнеможения…

Как легко забыть в такую ночь о наступающем утре, о новом рабочем дне, который потребует новых сил! А какие могут быть силы после такой бессонной ночи? Но влюбленные продолжают шептаться – на этот раз о золотых червонцах, подаренных родителями Ханы. Что с ними делать? Может, отдать отцу – ему они сейчас оказались бы весьма кстати? Хана не отказывает, но, как разумная женщина, она должна заботиться, прежде всего, о своей семье. Отдать монеты Йоэлю? – Хорошо, но только в качестве ссуды. Потому что у нее есть основания полагать, что скоро у них будет свой собственный ребенок, и им самим понадобятся деньги.

Но вот обессиленные Хана и Шоэль засыпают. Бесшумно ускользают последние ночные тени. Просыпаются петухи и тут же начинают крикливую перекличку. «Доброе утро!» – надрываются они на своем петушином языке, рассылая пожелания всего хорошего этому недоброму для них миру. Восток посветлел, солнечные блики пока в пути, еще немного – и они прорвутся сквозь толщу ночного одеяла. Утренняя звезда не поблекла, она так же сияет, как и в первый миг своего выхода на ночную сцену, но и ей остаются считанные мгновенья, и вскоре она зависнет на свету, как забытый фонарь, постепенно тая в прозрачном небе. А на земле уже слышатся далекие голоса, резкие и пронзительные; они становятся все громче, все настойчивей и грубее. Мычат коровы, звенят их колокольчики, щелкает кнут пастуха, на дороге скрипит телега. Милое, родное местечко!

Вся семья сидит за столом. Пьют чай, завтракают. Полтора часа сна придали бодрости Хане и Шоэлю, они смеются, шутят – впереди день, а за ним еще годы и годы, полные таким же счастьем – как тут не порадоваться?! Шоэль спешит отдать отцу золотые монеты. Йоэль удивлен и обрадован. Еще бы – такая неожиданная помощь, да еще и в столь нужный момент! Теперь-то уж точно столовая откроется в самое ближайшее время! У Шоэля тоже есть несколько важных дел. Во-первых – хупа. Посовещавшись, семейство решает провести церемонию по возможности скромно. Во-вторых – столовая. И хотя червонцы пришлись как нельзя кстати, но столько еще осталось сделать!

Завтрак заканчивается, пора за работу! Хана поднимается вместе со всеми, вид у нее решительный. Пусть никто тут не считает ее неженкой или инвалидом, она не намерена отлынивать от работы и будет трудиться наравне с остальными… Носить ведра с известковым раствором? – Пожалуйста! Белить стену? – С удовольствием! Вот так-так… Сказала, как припечатала.

На самом-то деле фокус тут вовсе не в любви к строительному ремеслу – просто Хана не желает ни на минуту отпускать от себя Шоэля. Но что это? – Вслед за Ханой о своих правах заявляет и Мирьям! Она с первой минуты прилепилась к Хане, и теперь куда та, туда и она – такая вот внезапная дружба. Йоэль довольно посмеивается: надо же – еще вчера один надрывался, а нынче – вон какая трудовая бригада образовалась! Этак, пожалуй, за какие-нибудь две-три недели все будет закончено…

К вечеру, после нелегкого трудового дня молодежь бежит домой, помыться, приодеться, и – в городской сад! Здесь уже ждут друзья, смех, танцы, песни и шутки – благо, на дворе стоит жаркое лето. День хупы обговорен с ребе Шульманом. Вызвался помочь и дядя Шоэля Хаим, синагогальный служка. Церемонию назначили на будний день, сразу после утренней молитвы, в присутствии миньяна уважаемых пожилых людей. Угощение предполагалось скромное: вино и медовые пряники.

А еще через неделю на местечко обрушилась удивительная новость. Бывший бундовец Аба Коган подготовил-таки обещанный публичный суд, где на скамью подсудимых должны были усадить не какого-нибудь бандита или вора, а… хедер, еврейский хедер! Суд планировалось провести в клубе имени Розы Люксембург. В помещение пускали только по билетам – так, чтобы в публике оказалось как можно меньше нелояльно настроенного населения. Это еще больше усилило ажиотаж. Развлечений в городке было немного, поэтому попасть на спектакль хотели без преувеличения все. Подумать только: хедер судят! Люди бросились доставать билеты – прямыми и окольными путями, кто как мог. Нашим героям удалось по старому знакомству упросить Яшу Ашкенази, секретаря суда.

Но теперь оставим их на короткое время. Пусть себе спешат в клуб, зажав в кулаке драгоценные входные квитки. А нам пришло время сказать несколько слов о главе местной евсекций Абе Когане. Кто-нибудь, наверное, удивится, а то и усмехнется: сколько лет прошло с той поры!.. Стоит ли сейчас копаться в давних событиях, которые к тому же позабыты и вычеркнуты – и не кем-то, а самой жизнью? Но с другой стороны, если не сейчас, пока еще живы осколки того поколения, то когда же? Кто еще расскажет, как все это было, как в те тяжелые времена, под торжественный рокот высоких слов, от которых на самом деле несло омерзительным душком лжи, происходило преследование и уничтожение целого народа, его культуры, его будущего?

Аба Коган неспроста выбился в большие люди местного значения. Сменив разноголосый гвалт Бунда на ответственную значительность члена правящей партии, он, не откладывая, перешел от теории к практике. С пылом обласканного неофита он приступил к беспощадной борьбе с сионизмом, реакционным невежеством и ивритом. Злейшими врагами были объявлены раввины с их штреймелами[108], меламеды с их розгами, синагоги с их священными свитками. Не забыл Аба внести в число противников и сытую буржуазию, к которой обязана чувствовать отвращение каждая честная пролетарско-революционная душа.

На этой войне Аба Коган не щадит живота своего, дни и ночи не вылезает из своего кабинета. План действий евсекции – отнюдь не местная самодеятельность. Аба работает в полном соответствии с руководящими указаниями. Есть уже достаточно много газет и брошюр, написанных на новом идише. К нему, правда, трудновато привыкнуть, но высокое кресло евсека стоит и не такого усилия. И вообще – нынче новые времена! Это до революции власть была сосредоточена в руках городничего и ребе Шульмана, а Абе Когану и его развеселой жене Мане приходилось ограничиваться скромными собраниями-посиделками! Это тогда классиков идиша Менделе, Шолом-Алейхема, Переца[109] читали чуть ли не тайно и с великими предосторожностями! А сейчас, товарищи, настали другие времена! Люди вышли из мрака на яркий свет! Пришло время действовать! Это говорит вам Аба Коган – верный сын рабоче-крестьянского класса! Отныне он всегда будет рядом с вами, так что можно на него положиться!

Одна проблема: строить-то нужно на чистой площадке, а она у нас вся заросла старорежимными, прочно укоренившимися сорняками. Следовательно, придется для начала заняться прополкой, навести порядок на еврейской грядке. Раньше события военного времени не позволяли уделить этому делу необходимого внимания. Гражданская война отнимала все силы – надо было сломать хребет контрреволюции. Сам Аба Коган, к слову сказать, в этой войне так и не поучаствовал, не получилось, с кем не бывает.

– Но сейчас, – говорил он на закрытых собраниях и открытых митингах. – Сейчас, когда мы наголову разбили внутренних и внешних врагов, пришло время осуществить и другую нашу историческую миссию: установить новый порядок, перейти к воспитанию детей в духе научного социализма!

Вот как зажигательно выступал в нашем местечке товарищ Аба Коган, бывший бундовец, а ныне – ревностный евсек. По плану не позднее сентября в городке предполагалось открыть новую школу с обучением на идише. Это должно было стать настоящей победой евсекций. Пусть лопнут от злобы местные сионисты во главе с вредоносным Песахом Кацем! Жаль, кстати, что этого вредителя выпустили из-под ареста – пусть бы лучше сгнил в тюряге, никто в евкоме этим бы не опечалился. Зато школа на идише откроется! В этом деле Когану активно помогает его давний друг и испытанный сподвижник Ицхак Левинсон, заранее назначенный директором и главным организатором будущей школы. Одна беда – вышеупомянутые сорняки: в городке действуют аж пять религиозных хедеров! Шутка ли – пять центров мракобесия, где меламеды, как ядовитые змеи, отравляют мозги наивных ребятишек, обучают их ивриту, а другими словами – ненависти к советскому строю!

Так в плане Абы Когана появился еще один пункт: публичный суд над рассадниками косности и невежества! В принципе, уже существовало решение советской власти о закрытии религиозных школ, так что можно было бы ликвидировать хедеры одним росчерком пера. Но в условиях прискорбной укорененности этой напасти важна не только принципиальная революционная правота, но и умная политика. Да и негласные рекомендации центральных евсекций и евкомов советуют использовать широкие пропагандистские кампании. Желательно действовать осторожно, чтобы, по возможности, избежать всеобщего недовольства.

Для начала Аба назначил специальную комиссию для официальной проверки хедеров. Состав ее тщательно продуман: там, где выводы известны заранее, важно, чтобы не возникло никаких помех – ни от буржуя, ни от сиониста, ни от верующего фанатика. А еще ведь требовалось найти троих судей и прокурора! В инструкциях из центра специально подчеркивалось, что к подобного рода судам следует очень тщательно готовиться, ибо враги в штреймелах и ермолках[110] не будут сидеть сложа руки, а уж мировая буржуазия тем более расстарается вставить палки в колеса революционного прогресса.

Показательный суд над хедером, отмечалось в инструкции, это, по сути, борьба против еврейского религиозного засилья. Поэтому ответственные за столь важное дело должны, с одной стороны, быть до зубов вооружены учением марксизма и исторического материализма, а с другой – хорошо знать местечковые традиции и особенности. Назначенная Коганом комиссия максимально возможным образом соответствовала руководящим установкам.

С ее председателем, Ицхаком Левинсоном, мы уже знакомы. Остается добавить к его портрету небольшую деталь – Левинсон был абсолютно бесстрашным борцом. Если он кого и боялся, то только собственной жены Беллы – дамы бальзаковского возраста, не скрывавшей своего мнения о муже: большего шлимазла[111], чем Ицхак, по мнению Беллы, свет не видывал. Рядовыми членами комиссии назначили врача Якубовича и преподавателя Визшанского.

Якубович страдал одышкой, щеки его рыхлого лица постоянно подрагивали, как у бульдога, застывая лишь тогда, когда доктору приходилось проверять пульс очередного больного. Но, Бог с ними, со щеками – при чем тут щеки? – в комиссии Якубовичу отвели роль эксперта по санитарно-гигиеническим вопросам.

Другой проверяющий, Моисей Ефимович Визшанский, преподавал географию в обычной школе. К нему прилепилось прозвище «выкрест» из-за русской жены Агриппины. Визшанский считался хорошим учителем, к тому же был человеком нерелигиозным, и имел славное бундовское прошлое. Это делало его вполне подходящим для проверки учебно-воспитательной работы.

Но – комиссия комиссией – она, в конечном счете, несла ответственность лишь за начало. Главное же действие должен был обеспечить высокий суд. Его председателем Аба Коган назначил самого себя. Двое других судей, мужчина и женщина, полностью разделяли взгляды своего вождя, так что за приговор Аба не опасался: решение о ликвидации хедеров выглядело предрешенным.

Зато кандидатуре прокурора следовало уделить особое внимание: помимо таланта произносить обличительные речи, он должен был хорошо разбираться в запутанной теории и практике традиционного иудаизма, иметь хорошо подвешенный язык и быть при этом воинствующим атеистом. После долгих размышлений на эту важную роль утвердили члена партии Исера Рабиновича. Ныне дипломированный адвокат, он в юности посещал и хедер, и йешиву, был умен и находчив. Рабинович вовремя понял, куда дует ветер, и тут же заделался антиклерикалом, полностью отойдя от религии.

Говорили, что он нечист на руку и проворачивает какие-то темные делишки совместно со своим старинным другом – учителем Шнеерсоном. В жизни Исера было два страстных увлечения – карты и женщины. До революции он регулярно менял молоденьких служанок, поэтому к нему не без основания прилепилась весьма дурная слава. Приход к власти большевиков – защитников всех угнетенных, в том числе и служанок – сильно ограничил возможности привычных забав Рабиновича.

На момент суда Исер еще числился в большевиках. Забегая вперед, скажем, что через несколько месяцев его исключат из партии в результате «чистки». Но это будет позже, а пока что, после нескольких бесед с Абой Коганом, он признан самой подходящей кандидатурой на ключевую роль прокурора. Когану Рабинович сразу понравился: ему нужен был именно такой человек с гибкой совестью и хорошо подвешенным языком. Уж если кто и одержит победу в словесной дуэли с умником-раввином, так это Исер Рабинович.

Теперь оставалась лишь одна неувязка, которая беспокоила Когана – защитник! Как быть с этим? Инструкции ясно требовали, чтобы уважалось право обвиняемых самим выбрать себе адвоката. И Аба вынужден был подчиниться этому требованию. И вот результат: враги выдвинули защитником не кого-нибудь, а самого Песаха Каца – отъявленного мракобеса и националиста! И зачем только его выпустили из тюрьмы?!

Итак, суд проходил в клубе имени Розы Люксембург. И продолжался он, ни много ни мало, целых три дня. Массы людей, большинство которых являлись постоянными посетителями синагоги, яростно осаждали входную дверь. Судебному секретарю Яше Ашкенази приходилось вертеться, как белке в колесе. С билетами творилось форменное сумасшествие.

– Ну и работа! – чертыхался Яша, обалдев от криков, упреков и претензий. – Товарищи евреи, – чуть не плача, упрашивал он осаждающих. – Стены клуба не резиновые, в зале всего четыреста сидячих мест! Че-ты-рес-та!

– Ничего, мы постоим! – кричали в ответ.

Но даже если стоять – сколько еще можно втиснуть народу? Ну, сто… А если поднажать? Ну, если поднажать, то даже и двести… Но желающих все равно намного больше! Тем более что Аба Коган жестко приказал: на синагогу выдать не более сорока билетов, и точка! Хватит этим бездельникам и десяти процентов! Лучше впустить тех, кто твердо стоит на позициях марксизма! Ага, легко сказать… поди сдержи такую массу – напирают и напирают. Да еще и права качают, требуют позвать самого Абу – он им, видите ли, обещал! А как проверишь? Вот и носится запарившийся бундовец Яша Ашкенази – Фигаро здесь, Фигаро там.

Но вот процесс начался. На сцене установлен длинный стол, покрытый красным сукном. За столом разместились трое судей. Справа от них – комиссия по проверке и прокурор, слева – секретарь и защитник. Их глубины сцены строго смотрит с портрета бородатый Маркс, по бокам у него два портрета – Ленина и еще одного бородача, чье имя нынче не принято упоминать в приличном обществе. После оглашения обвинительного заключения – стоит ли напомнить, что суд идет на языке идиш?.. – на трибуну поднимается Ицхак Левинсон, глава комиссии по проверке.

– Товарищи! – начинает он. – Мы посетили все пять хедеров и, признаться, вынесли из этих визитов крайне тяжелое впечатление.

Поначалу мягкий и даже немного грустный, голос председателя комиссии приобретает металлический оттенок. По сути, это выступление больше похоже на речь обличителя, чем на отчет о проверке. В сильных выражениях Левинсон громит бедные хедеры – еще немножко и от них камня на камне не останется. Об ужасающей антисанитарии, говорит он, вам еще расскажет доктор Якубович. Он же, Ицхак Левинсон, будет выступать не как врач, а как рядовой гражданин рабоче-крестьянской страны, строящей новую жизнь во всех своих уголках.

– Хедер! – негодует он. – Это ж можно в обморок упасть! Это не учебные заведения, а вонючие загоны для скота – точно такие, какими их описали наши великие классики Шолом-Алейхем, Менделе и Перец. Что они из себя представляют? Это тесные и темные комнатушки, где рядом стоят кадка для отходов, ведро с мутной водой для питья и ржавой кружкой, колченогий стол, а по обе стороны от него – такие же развалюхи-скамейки. Вот вам и весь хедер. А что на столе? – Замусоленные до черноты Пятикнижия и молитвенники.

Система обучения основана на одурманивании детских мозгов. Слова читаются и переводятся. Но какие это слова? Вот пример: шефифон-пипернотер[112]. Вы когда-нибудь видели этого пипернотера? Знаете, с чем его едят? Зачем детям эта чушь? Вот какой трухой кормят меламеды своих маленьких воспитанников. А вдобавок еще и побои! В хедерах детей беспощадно избивают розгами и кулаками! Наших бедных малышей воспитывают по средневековым законам! И кто воспитывает?

Кто они такие – эти меламеды и их помощники? Я вам скажу: это безграмотные невежды! Любой неудачник, разорившийся разносчик, бездельник, которого тесть отказался содержать, сначала пробует ходить с протянутой рукой, а потом, когда не подают, становится меламедом и тут же начинает розгами вбивать в головы детей дурацкого пипернотера. Да эти ничтожества так же годятся для воспитания детей, как я, Ицхак Левинсон, на роль рабанит![113]

И если уж зашла речь про рабанит – жены меламедов тоже прикладывают руку к мучениям наших несчастных детей. И еще как прикладывают! Дети там и черную работу по дому выполняют, и помои выносят, и в лавку бегают, и младенцев нянчат! Какая уж тут учеба… Из детей откровенно делают религиозных фанатиков. Даже когда они учатся, то чему? – Пятикнижие, молитвенник, снова Пятикнижие, и снова молитвенник!

Затем распалившийся оратор уступает место врачу Якубовичу, специалисту по женским болезням, который должен представить отчет о санитарном состоянии хедеров. В отличие от главы комиссии, Якубович не брызжет слюной от ярости, говорит спокойно и доходчиво. Его клиентура включает разных людей, в том числе и религиозных. Так что врач изначально не склонен смешивать хедер с грязью. С другой стороны, есть определенные указания от организаторов суда. Как же быть? Лгать не хочется, но и в Дон-Кихота играть глупо. Поди не повиляй в такой ситуации…

– Надо признать, – мямлит доктор, – что санитарное состояние и гигиена в большинстве хедеров не находятся на необходимом уровне. У детей нежный организм, и потому надо относиться к ним соответственно. А тот, кто этого не понимает, наносит вред детскому здоровью.

Затем, помявшись, Якубович переходит к списку рекомендаций по улучшению содержания хедеров. Например, следует улучшить освещение, поддерживать чистоту, ввести небольшой перерыв после каждого часа учебы и категорически запретить телесные наказания.

– Нельзя так обращаться с детьми! – говорит он. – Наказания отрицательно влияют на психику и на физическое развитие ребенка. Надо непременно проветривать помещение: во всех проверенных хедерах недостаточно свежего воздуха, даже в том хедере, который находится в синагоге.

И тут вдруг Якубович, забывшись, начинает приводить в пример пятый хедер, который, в отличие от четырех других, кажется ему вполне пригодным для обучения. Это хедер, который был основан не так давно ныне ликвидированным обществом «Тарбут». Дети там учатся в двух светлых и больших комнатах, сидят на удобных скамьях…

Это звучит совершенно неожиданно для высоких судей. Вот те на! Что он такое болтает, этот чертов Якубович? Его что, для этого поставили на трибуну? Коган морщится, непроизвольно сжимает кулаки. Зато публика слушает внимательно, затаив дыхание. В зале и герои нашего рассказа: Шоэль с отцом, Ханеле, Миша Каспи и его сестра, Лееле Цирлина, синагогальный служка Хаим и многие другие наши знакомые. Из них одна только дочка Хаима – комсомолка Лея – безоговорочно стоит за новую жизнь, против закосневшего хедера и традиционных законов.

Вслед за Якубовичем на трибуну поднимается третий член проверочной комиссии, учитель Визшанский. Чего можно ожидать от этого выкреста, будь он неладен? Уж он-то наверняка начнет сейчас поносить хедеры и бедных меламедов! Из зала слышится нарастающее шиканье; кто-то из публики кричит: «Выкрест, предатель!» Аба Коган яростно звонит в колокольчик… ах, какой нынче гевалт в клубе имени Розы Люксембург!

Глава 25

Визшанский еще не успел открыть рот, а сидевшие в зале уже ополчились против него. Ведь публика здесь, несмотря на все усилия Абы Когана и его помощников, в большинстве своем религиозная. Да и вообще коммунистов в городке – как новых, так и из бундовцев – по пальцам пересчитать. Зал заполнен главным образом верующими людьми и сионистами-националистами, которые сумели всеми правдами и неправдами добыть входные билеты. И перед таким залом какой-то подлый выкрест станет осуждать хедер? Да кто он вообще такой, этот Визшанский?! – Высокий очкарик с обвислыми усами, который только и делает, что, поигрывая тростью, чинно прогуливается по местечку. Идет себе и крутит палочкой с набалдашником из липового дерева, словно обдумывает какие-то важные дела!

А какие у него могут быть дела, у выкреста? Вот уже несколько лет он живет здесь со своей Агриппиной – статной женщиной, которая то и дело рожает ему детей-полукровок. Любовь у них, видите ли! Дом Визшанских окружен пышным садом из плодовых деревьев – там и яблоки, и слива, и груша – супруги умело ухаживают за деревьями. И все бы хорошо, да вот незадача: объявили евреи Моисею Ефимовичу негласный бойкот. Сколько он ни прогуливается со своей тростью, сколько ни ухаживает за садом – не признают его евреи за своего, и все тут!

Моисей Ефимович преподает географию в классе, в котором учится Мирьям, и всем доподлинно известно, что у него никогда не возникало конфликтов с ученицами – будь то еврейки или нееврейки. Примечательно и то, что предмет Визшанского девочки любят, хотя, казалось бы, кому охота зубрить названия стран, столиц, морей и рек, не говоря уже о всяких там островах? А вот любят его уроки – факт.

Говорят, что в молодые годы много поездил по свету Моисей Ефимович – вдоль и поперек исколесил и Россию, и другие страны, пока не осел в городке со своей Агриппиной. Ученицы между собой называли его Визшак – неизвестно, то ли из симпатии, то ли в насмешку. И вот стоит теперь этот Визшак на трибуне и будет сейчас на своем прекрасном идише громить наши бедные хедеры…

– Да, – ровным спокойным голосом произносит учитель географии. – Я посетил хедеры с комиссией, созданной по поручению товарища Абы Когана. Проверил содержание программы обучения, методы преподавания, отношения между меламедами и учениками, а также степень усвоения учебного материала. Не все хедеры построены по одной модели. Один из них – созданный упраздненным обществом «Тарбут» – кажется мне вполне удовлетворительным.

В трех других хедерах положение плохое, прямо-таки скверное положение. Ну, об этом уже говорили товарищ Левинсон и доктор Якубович. Меламеды – люди старые, нервные и упрямые – не отказываются от применения розог. В двадцатом веке такое отношение к ученикам достойно порицания.

Что же касается содержания учебной программы, то, хотя он, Визшанский, и далек от религии, он в то же время ничего не имеет против воспитания в религиозном духе… В этот момент на лице нашего председателя, Абы Когана, отчетливо читалось: «Что он там болтает, этот длинный идиот?» Но Визшанский продолжает гнуть свое.

– По моему мнению, – все так же спокойно говорит он, – если родители желают, чтобы их сын учился на иврите, это их личное дело, они имеют полное право решать…

Ну, это уже слишком! Председатель суда резко прерывает оратора:

– Товарищ Визшанский, это ваше мнение никак не связано с обсуждаемой здесь темой. Вы должны говорить о педагогической стороне обучения в хедере.

Визшанский пожимает плечами:

– Необходимо существенно изменить программу обучения в хедере. К Пятикнижию и молитвеннику нужно добавить предметы светского содержания: математику, физику, историю, географию. Конечно, время религиозного хедера ушло, однако если родители против его ликвидации, то нельзя действовать запретительными административными методами. Можно просто внести изменения в метод и программу обучения…

Аба Коган мрачно барабанит пальцами по красному сукну: чертов эксперт ломает запланированный спектакль! Но в этот момент вмешивается судья Айзенберг – некрасивая женщина лет под сорок, в прошлом – деятельница Бунда. На голове у нее красный платок, завязанный узлом на затылке, как это принято теперь у активисток пролетарской революции. Она обращается к Визжанскому с коварным вопросом, который наверняка припрет его к стене:

– Странно это слышать, Моисей Ефимович. Если Вы считаете возможным религиозное обучение, то почему же вы женились на русской женщине?

– Полагаю, что этот вопрос не имеет отношения к проблеме хедера, – улыбается Визшанский. – Но если уж вы так настаиваете, то извольте, я отвечу. Жена моя, действительно, русская, но она прошла гиюр[114], так что женаты мы в соответствии со всеми традиционными законами!

В зале шум: похоже, на этот раз Аба Коган попал впросак! Вот тебе и выкрест! Во-первых, никакой он не выкрест! А во-вторых, на поверку это такой защитник религиозного обучения, что хоть в меламеды его принимай! Аба Коган поспешно звонит в колокольчик – объявляется перерыв до следующего дня.

Назавтра суд открывается в напряженной обстановке. Вызывают свидетелей – по трое с каждой стороны. Обвинение представляют опытные ораторы – все, как на подбор, бывшие бундовцы, искусные спорщики. Они хорошо знают предмет обсуждения. Каждый из них прошел в свое время хедер, а один даже учился в йешиве. Ну, и что осталось в их душах после хедера? – Самые мрачные воспоминания! Хедер, говорят они, это натуральная инквизиция для души и тела. Какое воспитание могут дать невежественные меламеды? Детей запихивают в тесную грязную комнату, лишают их детства, заставляют часами сидеть на сломанных скамейках, а что в итоге? – Искривление позвоночника, бледность, болезни.

А чем забивают детские головы? Пятикнижием и толкованиями Раши[115], Библией и Талмудом – всей той религиозной белибердой, которая никому не нужна в современной жизни. Религия и классовое самосознание – одно противоречит другому. Библейские сказки учат людей покорности, смирению, принуждению, рабству. Беды и несчастья, по мнению религии, обрушиваются на еврейский народ тогда, когда он грешит и делает плохое в глазах Бога. А ведь всем известно, что Владыку мира придумали цари и раввины, чтобы с его помощью душить протест трудящихся масс против притеснителей и диктаторов.

Далее в дело впервые вступает прокурор.

– А должны ли восьмилетние дети слушать грубые сексуальные истории? – сурово вопрошает он. – Чему учит детей рассказ о Лоте и его дочерях – кровосмешению? А какой пример подает ребятишкам Онан? Или Йехуда и Тамар, Йосеф и жена Потифара? А история о горькой и проклятой воде? Нечего сказать, хорошенькое воспитание получают в хедере наши мальчики! Разве не очевидно, что религия подрывает моральные устои детей? Ну, а жертвы? Скажите, какое дело нашему современнику, живущему в период после Великой Октябрьской революции, до кровавых жертв на древнем алтаре?

Исер Рабинович умело подкидывает вопросы, словно дровишки в костер, свидетели обвинения столь же умело отвечают. Эта часть спектакля хорошо отрепетирована, так что процесс осуждения хедера не отклоняется от заранее начертанной схемы. Аба Коган может быть доволен. Но суд продолжается.

Сейчас должны выступать свидетели защиты, отъявленные реакционеры. Это Аарон Штейн, учитель иврита, преподававший в школе «Тарбут», а ныне – частный учитель, Аарон Шацов – религиозный ремесленник, и старый меламед Авраам, накопивший немалый опыт в войнах по защите Торы.

Из хитроумных вопросов Абы Когана выясняется, что Аарон Штейн – бывший сионист. Это несмываемое пятно на биографии свидетеля дает Исеру Рабиновичу возможность высокомерно отметать любой довод человека со столь темным прошлым. Однако Штейн не обращает внимания на пренебрежительный тон – он продолжает серьезно отстаивать свою позицию. Он говорит, что ни один народ не может существовать без своих корней, а еврейский народ, и без того рассеянный по всему миру, вне связи с прошлым прекратит свое существование уже через несколько поколений.

Хедер – это форма еврейской школы, она существует с давних времен, и представляет собой одну из основных ценностей, сберегающих само существование народа. Такой поворот дела выводит из себя Исера Рабиновича. Он прерывает свидетеля, чтобы задать ему конкретный вопрос:

– Чем болтать попусту о вековых ценностях, скажите лучше, каково санитарно-гигиеническое состояние хедера в нашем местечке?

Штейн упрямо наклоняет голову.

– К сожалению, в большинстве хедеров санитарные условия неудовлетворительные, – признает он. – Это вызвано плохим материальным положением большинства местного еврейского населения. Родители платят за учебу сущие копейки; это не может обеспечить даже минимальный достаток учителю и его семье. Плохое состояние хедеров – это отражение бедности меламедов, а бедность меламедов – отражение бедности местечковой общины. Если улучшить условия жизни, то улучшится и все остальное – в том числе и гигиена.

Рабинович мрачно покачивает головой. Пока что провалились все его попытки привести свидетеля в замешательство. Ничего, ничего, попробуем смутить его вопросами о библейских эротических сюжетах. В чем в чем, а уж в этом старый распутник разбирается хорошо. Кому как не Исеру Рабиновичу позаботиться о моральном воспитании еврейских детей…

– Библия – это клад, наполненный сказаниями и поэтическими произведениями, древними законами и историями судебного характера, – отвечает Штейн. – Есть среди всего этого и материал, не совсем подходящий для возраста учеников хедера. Но за этим следят воспитатели. Надо обучать детей выборочно. Несколько лет назад Бялик, Равницкий и Бен-Цион отобрали и опубликовали отдельные библейские сказания, создали современную подборку из библейских книг. Более того, есть также Гемара для начинающих…

– Не думаете ли вы, – перебивает его Рабинович с ядовитой усмешкой, – что советской власти больше нечего делать, как печатать нелепые побасенки из Библии и Талмуда?

– Почему бы и нет? – спокойно парирует Штейн. – Уверяю вас, это принесло бы издательствам, то есть советской власти, изрядный доход. На Библию и Талмуд всегда был, есть и будет большой спрос.

В зале смеются, и приходится снова вмешаться председателю суда. Переводя разговор на другую тему, он спрашивает о языке обучения: не считает ли свидетель, что двуязычие угнетает детский мозг, отнимает время и здоровье?

Штейн пожимает плечами.

– Если среди нас относительно мало неграмотных, то в этом, без сомнения, большая заслуга хедера, – говорит он. – Факт – многие поколения еврейских детей учили иврит. Что до нагрузки на мозг, то в гимназиях других народов дети учат, например, латынь и древнегреческий – языки, на которых ныне не говорят в обыденной жизни. Так же и иврит – это наша историческая ценность. Он пустил в народе глубокие корни, на нем написаны наши священные книги, а сейчас он еще и возвращается в качестве разговорного языка…

– Неправда! – не выдержав, прерывает свидетеля Аба Коган. – Древнееврейский – это язык раввинов, язык гнилой интеллигенции и националистов. Простой еврей не терпит вашего иврита.

Штейн улыбается:

– Если вы так печетесь о простом еврее, то зачем нападать на хедер? Потому что простой еврей посылает своего сына именно в хедер. Он хочет, чтобы мальчик учил иврит.

Председатель суда в бешенстве. Он быстро сворачивает выступление умника-сиониста. На трибуне появляется Аарон Шацов – косоглазый еврей с окладистой бородой и сильными руками рабочего человека. Он плотник, то есть пролетарий, и евсек никак не может придраться к нему с социальной стороны, хотя по субботам плотник и читает раздел из «Эйн-Яаков». Сначала Аарон отвечает на вопросы защитника Песаха Каца. Его отец Файбуш, тоже плотник, отправил его в свое время в хедер меламеда Авраама. И он сам, когда подросли его собственные дети – дай им Бог здровья – сделал точно то же самое. Теперь оба его сына учатся в том же хедере, и он, Аарон, не видит в этом никакой контры. Разве он буржуй? Нет, он рабочий человек, сын рабочего. У него две дочери и два сына.

– Старший сын, Хаимке, уже учит Пятикнижие с комментариями Раши! – с гордостью сообщает Шацов понимающей публике. – Меламед доволен его успехами…

Встает прокурор.

– Объясни нам, пожалуйста, какую пользу получит твой сын от этой учебы?

– А разве есть в этом вред? – недоуменно отвечает Аарон. – Разве плохо, если мальчик умеет читать кадиш и молитвенник?

– Ладно, оставим это. Но как ты относишься к тому, что Авраам и другие меламеды используют розги?

Плотник сердито хмурится.

– Что вы все набросились на хедер, как на нечистую силу? Что он вам сделал? Даже если Авраам и берет в руки розгу – какое ваше дело?

Прокурор разводит руками:

– Допустим, ты согласен, чтобы твоего сына избивали. Дело вкуса. Но разве не лучше, если твои сыновья и дочери будут обучаться на том же языке, на котором все мы разговариваем – на обычном нормальном идише?

– Как же идиш без иврита? – недоумевает плотник. – Кто хорошо знает иврит, тот и на идише без труда читает. Всегда так было. Хочешь читать на жаргоне – пойми сначала «Парашат ха-шавуа». А как же иначе? Так и отец мой говорил, плотник Файбуш, мир его праху… помните Файбуша?

Зал уважительно гудит. Как же не помнить такого уважаемого человека?

– Ну да, – продолжает Аарон Шацов. – Он меня в хедер послал. А теперь вот моя очередь сыновей посылать, дай им Бог здоровья. А как же иначе? И сыновья тоже, с Божьей помощью, своих детей туда же пошлют. Так уж заведено у нас, да…

Аба Коган угрожающе мрачнеет: ну что поделаешь с этой темной публикой? Вызывается последний свидетель – меламед Авраам. На вид ему лет семьдесят, он облачен в старый черный субботний лапсердак, на голове – поношенная черная шляпа. Если такова его праздничная одежда, то можно только представить себе, какова обыденная. Измученный жизнью худой старик с козлиной бородкой, он стал профессиональным меламедом еще со времен своей свадьбы. Учит детей лет пятьдесят, если не больше. Но сейчас перед ним не дети, а хитрый и изворотливый противник – прокурор Исер Рабинович. Справится ли с прожженным юристом такой бедолага?

– Что ты преподаешь в своем хедере? – начинает допрос прокурор.

– Нашу святую Библию, – смиренно отвечает старик.

– И как ты это делаешь?

Старик терпеливо вздыхает.

– Сначала дети учат алфавит, после этого начинают с «Берейшит бара».[116]

– Ну, и дети понимают содержание Пятикнижия?

– Конечно, – кивает меламед. – Почему бы им этого не понять? Трудные места я им объясняю.

– Объясняешь… – зловеще покачивается с пятки на носок Исер Рабинович. – Ну-ну… Сейчас посмотрим, что ты там объясняешь. Откуда это «Шемен Турак шемха»?

– Из «Шир ха-ширим».[117]

– Ага. А что такое Турак?

– Шемен Турак, – объясняет старик, – означает благовонное масло, привезенное из страны Турак.

– Ага, – удовлетворенно кивает Рабинович.

Наивный старый человек даже не заметил, как попал в искусно расставленную ловушку. Прокурор делает значительную паузу и наносит сокрушительный удар:

– А разве была тогда, во времена царя Соломона, страна, которая называлась Турция?

– Этого я не знаю, – все так же смиренно, но без запинки отвечает старый меламед. – В те времена я еще не родился.

В зале вспыхивает смех, а прокурор стискивает зубы. Чертов невежда не в состоянии вести цивилизованную дискуссию и выворачивается при помощи средневековых методов. Поразительно, что эти методы так действуют на публику! Раздраженный председатель громко звонит в колокольчик.

– А ты сам учил когда-нибудь географию?

– Мне достаточно той географии, которая есть в Торе.

– Хорошо, – приступает к другой своей домашней заготовке прокурор. – Тогда скажи мне, как понимать эти слова из Торы: «свершить мщение над народами, наказание – над племенами»[118]? Значит, в хедерах призывают учеников относиться с ненавистью к гоям?

Старик отрицательно качает головой.

– Читайте в этом отрывке дальше, – мягко говорит он. – Там сказано: «…чтобы заковать царей в узы и вельмож их – в оковы железные…». То есть Книга псалмов ополчается на царей и вельмож – в точности, как это делают большевики.

В зале снова поднимается смех.

– А что написано дальше? – кричит прокурор, перекрикивая шум публики. – «…свершить над ними приговор»! Вот мы вас и судим!

– Сегодня вы судите нас судом неправедным… – в наступившей тишине старый меламед поднимает вверх артритный замызганный палец. – Но придет день, и Всевышний будет судить вас на суде справедливости!

Зал взрывается аплодисментами – даже колокольчик взбешенного Абы Когана не слышен в поднявшемся гаме. Публика свистит, топает, кричит. Коган откладывает бесполезный колокольчик, переводит дух. Нет, спектакль идет совсем не так, как было задумано. Реакционеры и клерикалы не желают добровольно слезать со сцены, да и невежественная масса не откажется от своего проклятого хедера без серьезной борьбы. Председатель суда встает, чтобы объявить перерыв до следующего дня.

Глава 26

На третий день выступали прокурор и защитник. Исер Рабинович начал свою речь следующим образом:

– Сейчас перед нашими глазами друг против друга стоят два враждующих мира – уходящий и новый. И этот суд – проявление борьбы между ними, бескомпромиссной борьбы за наше будущее. Мы с вами судим хедер, а вместе с ним и затхлую еврейскую религию, реакцию, иудаизм с его ивритом. Мы с вами судим тот самый хедер, который дошел до нас с незапамятных времен, не претерпев при этом никаких изменений, словно бы не было прогресса и Октябрьской революции. Несчастных детей заставляют корпеть над Библией и Гемарой, забивая их головы ненужными сведениями, совершенно не связанными с реальной жизнью.

Как правило, ребенок не в состоянии понять значения заучиваемых выражений, и в результате учеба становится для него мукой, бессвязным нагромождением непонятных слов. Разве может маленький мальчик изучать законы о семье, об отношении к женщине, о браке, разводе? Зачем ему эти и другие законы и толкования, нагроможденные в святых книгах? Нет никакой связи между этими древними инструкциями и современными законами.

– Что понимает этот старик – меламед, – тут Рабинович бесцеремонно ткнул пальцем в сторону Авраама, – в проблемах современного воспитания? Это не педагогика. Это антипедагогика. Здесь уже многое говорилось о санитарном состоянии хедеров, об отсутствии свежего воздуха в помещениях, о тесноте, в которой дети вынуждены просиживать часами, об опасности хедеров для детского зрения и для здоровья вообще. Опасности подвергается и психическое состояние детей, их нервы напряжены, они истощены от усталости.

Зубрежка в хедерах длится с утра до вечера. Меламеды бьют детей, ставят их на колени, оставляют без обеда. Это надругательство над маленьким человеком! В хедере нет ни красок, ни радости, ни света, – ничего эстетического. Неудивительно, что питомцы хедера становятся физическими и духовными калеками.

Тексты Пятикнижия и Гемары носят безнравственный характер. Возьмите хотя бы рассказ о Яакове и о его обмане, об убийстве сорока двух детей только для того, чтобы поиздеваться над лысым Элишей… Прибавьте к этому предательство Яэлью побежденного и гонимого Сисры, убийство Ариэля из Хет царем Давидом, считающимся нашим праведником и еще множество подобных историй. Религия проповедует ненависть к народам мира, пропагандирует идеологию «богоизбранного народа», национального шовинизма.

Между религией и классовой борьбой лежит бездна. Религия призывает к покорности, смирению, полному повиновению Всевышнему, правителям, Моше-Рабейну, священникам, буржуям и людям, стоящим у власти. Буржуазное общество придумало ад и рай, чтобы люди и помышлять не могли о борьбе с акулами капитала, ибо, если восстанешь – изжаришься в аду. Подчинись, даже если тебе будет плохо в этом мире, и тогда ты заслужишь рай на том свете! Вот чему учит религиозная литература, не жалея ярких красок для описания рая. Поэтому в руках контрреволюции религия является наиболее эффективным оружием.

Но мы, в наше революционное время, должны смело сказать «нет!» религиозной школе! Ибо у нее нет права на существование. Это – ядовитый, смертельный наркотик, которым пичкают наших детей. Он тянет их под власть капиталистов, призывает ненавидеть другие народы и проповедует непримиримый национализм. Рабочий класс несовместим с национализмом, антисемитизмом и погромами. Советская власть не позволит преследовать еврейский народ, его культуру и его язык идиш.

Лишь при буржуазном строе возможно было преследование идиша – языка народа. А сейчас народ выступает против вашего святого языка, против языка религии, противопоставляющего себя революционному миру. Изучение иврита перегружает ребенка, отнимает у него время, замедляет его развитие. Буржуазия и клерикалы заинтересованы в одурманивании детских мозгов. Зато мы, рабочие, ведем непримиримую борьбу с ивритом. Вы, приверженцы хедера, презираете язык народа, называете его низким жаргоном. Но и вы не можете отрицать того, что иврит – мертв, а идиш – язык жизни. И напрасно сионисты пытаются оживить труп «святого языка»!

Голос Исера Рабиновича звенит. Прокурор гордо стоит на сцене клуба имени Розы Люксембург, его сверкающие глаза прозревают счастливое будущее. На этом величественном пророке наших дней – серые брюки и украинская рубашка с вышивкой; голову его украшает аккуратная лысинка величиной с ладонь.

– Через одно или два поколения никто и не вспомнит об этом гнилом иврите, он пропадет на свалке истории точно так же, как ушли в небытие десятки других мертвых языков. У вашего иврита нет никаких шансов на выживание! – прокурор гневно притопывает ногой, словно ставя печать на своем утверждении. – Нет и не может быть никаких шансов у вашего Пятикнижия, у вашего Раши! Мы, молодые представители рабочего класса, создадим нашу передовую культуру на идише, языке трудового народа. В борьбе между идишистами и гебраистами победили мы, революционеры.

Вы продолжаете болтать о национальном единстве, о братстве всех евреев. Знаем! Слыхали! Эти песни предназначены для усыпления пролетарского самосознания трудящихся. Нет и не будет никакого национального единства! Нет и не будет никакого единого еврейского народа! Нет единого еврейства! Есть только два действительно враждебных лагеря: вы – реакция, буржуазия, раввины и святоши, и мы – труженики, пролетарии, крестьяне. Октябрьская революция дала нам возможность подняться, и мы готовы к действию!

Как бы в подтверждение своих суровых слов, Исер Рабинович грозно расправляет плечи.

– Да-да, мы готовы к действию, так что не ждите пощады. Советская еврейская школа не будет загаженным хедером или йешивой, где протирают штаны будущие раввины – бездельники; это будет современная школа с обучением на родном языке, без Пятикнижия, без Раши и пипернотера. Наша школа будет жить и расцветать, а в ней будут учиться новые поколения свободных граждан, целеустремленных тружеников, вооруженных единым народным языком и культурой. Вы увидите еще университеты с преподаванием на идише! У нас появится богатая пролетарская литература! Рядом с классиками – Шолом-Алейхемом, Менделе и Перецом, появятся другие писатели. Мы высоко поднимем знамя народного языка, а вы, националисты, рухнете вместе со своим ивритом в глубокую пропасть, исчезнете с исторической сцены.

Мы с вами – враги, мир между нами невозможен. Вы ненавидите нас, мы ненавидим вас. Но сейчас победители – мы, и потому мы выметем ваш хедер поганой метлой из наших городов! А вместе с хедером еврейский пролетариат сметет с лица земли и вашу религию с вашим ивритом. Моисей, Мессия, гнилой хедер – все это мертвые идолы! Начинается другая эпоха на еврейской улице. Товарищи судьи! Выполните свой святой долг! Смерть хедеру! Да здравствует Октябрьская революция! Да здравствует мировая революция! Смерть буржуям!

Рабинович закончил свою зажигательную речь и, тяжело дыша, стоит на сцене, благодарно кланяясь в ответ на жидкие аплодисменты сочувствующих зрителей. Аба Коган благосклонно кивает. Да, в прокуроре он не ошибся. Трудно что-либо возразить на столь блестящее выступление. Теперь на сцену выходит Песах Кац, защитник, – крупный сорокалетний мужчина в очках, придающих некоторую одухотворенность его грубоватому строгому лицу. До революции Песах занимался торговлей, продавал в розницу бытовые металлические изделия.

Говорит он обычно сухо, по делу, без лишних слов, и никогда не обещает своим слушателям светлого будущего. Он также умеет поспорить и настоять на своем. Благодаря этому качеству Песах и стал признанным главой сионистов в городке. Пришлось ему почувствовать на себе и железную руку ЧК – наш знакомый Ицик Сапир устроил-таки Кацу несладкую жизнь, поместив его под арест. И что же – вы думаете, что Песах Кац согнулся, как крючок, под властью красных? Как бы ни так, не на того напали – его убеждения не изменились ни на йоту! Все-таки есть в этих сионистах что-то непостижимое – ничего не страшась, они бросаются в бой. Хотя есть и другие – те, кто больше склонен к духовной ностальгии, чем к активному действию. Тюрьма не испугала Песаха Каца, не сломила его духа. Плевать он хотел на власть, и хоть сейчас готов к очередному аресту. Бедная Шейне, его жена – вот уж кого следует пожалеть!

Но давайте-ка лучше послушаем, что он скажет на этот раз, со сцены суда. В своей сухой манере Песах начинает свою речь с того, о чем многие молчат.

– Разгром ивритской культуры, – говорит он, – осуществляется большевиками в соответствии с продуманным и давно взлелеянным планом. Власть лукавит, когда утверждает, будто выступает лишь против религиозного воспитания. Этот суд – не только над хедером и религией. Если сто лет назад религия безоговорочно властвовала в черте оседлости, то сейчас положение изменилось. Во всех развитых странах мира люди перестают жить по религиозным догматам – более того, массовая вера в Бога заметно ослабла.

– И вообще, если присмотреться, то видно, что как раз у евреев этот процесс протекает быстрее, чем у других, – заявляет Кац. – Молодые почти перестали регулярно посещать синагоги; туда ходят, главным образом, люди в зрелом возрасте с детьми. Настали новые времена, и именно поэтому сейчас нет никакой необходимости уничтожать хедер. Со времен он закроется сам по себе, потому что он свое дело сделал.

Вы критикуете иудаизм и нашу древнюю национальную культуру, но ведь всякому ясно, что вместе с хедером вы хотите уничтожить традиции иврита. Ассимилировать еврейский народ – вот ваше истинное намерение. Вы хотите уничтожить еврейство в евреях, но при этом забываете, что среди нас есть люди, для которых самое главное – это именно существование народа. И эти люди сделают все, чтобы предотвратить удары, которые вы наносите! Вот они, эти люди! Они здесь, в зале, среди нас.

Мы создаем ивритские школы, чтобы дети смогли получать разностороннее образование, мы готовим современные учебники на иврите для разных возрастов, ибо только это сможет предотвратить массовую ассимиляцию и исчезновение нашего народа. В наших новых школах были хорошие условия для обучения. А что сделали в ответ вы? Уничтожили эти учебные заведения, а сейчас набросились на хедеры! Но сейчас вы боитесь хватить через край – ведь среди евреев всегда найдутся такие, кто не побоится отдать душу за свою веру. Поэтому вы и развернули эту нелепую пропагандистскую кампанию. Курам на смех устроили здесь потешный суд, где избиваете и позорите несчастный хедер.

Мы слышали речь уважаемого прокурора, товарища Рабиновича. Каких только гадостей он не наговорил о хедере: и грязь, и розги, и жестокая рабанит, и обман, и библейский национализм… Можно подумать, что хедер – это смертельный приговор еврейским детям. Но если хедер так опасен, то почему тогда мы, евреи, до сих пор еще живы? Разве не сотни лет наши дети учатся в хедере? Как же в этом случае народ Израиля уцелел? А вот как: наш хедер – вовсе не смертельный яд, а напротив – лекарство жизни!

В зале послышался одобрительный шум.

– Вы требуете от хедера гигиену, воздух и свет? – продолжал Песах. – Чтобы это был уже не хедер, а дворец графа Потоцкого? Хотели бы того же и мы. Вы что думаете, нам приятно, когда дети учатся в антисанитарных условиях? Народ наш – народ Книги, он всегда стремился к образованию, к работе мозгами, учебе, книгам, но всегда ему мешали ограничения и преследования царского режима в черте оседлости. Что бы в этой ситуации делали тысячи еврейских детей, если бы не было хедера и меламеда?

А кто он, этот меламед? Нищий еврей, занимающийся с детьми; он работает по пятнадцать часов в день, а зарабатывает гроши. Его большая семья живет в большой нужде – примерно такой же, как нужда родителей многих его учеников. О какой гигиене можно говорить в таких условиях? Может ли ее обеспечить нищий меламед? Спасибо ему и за то, что он делает свою тяжелую и жизненно необходимую работу. У нас ведь нет детских садов, а современные школы на иврите закрыты. Так ответьте: что делать с детьми без хедера? Оставить их на улице, чтобы бродили там, как беспризорные?

Песах Кац смотрит на председателя суда. Он ждет ответа. Аба Коган запальчиво наклоняется вперед:

– Скоро откроется современная школа с обучением на идише!

Песах грустно качает головой:

– Эта школа будет недолговечной, вот увидите. Хедер существует сотни лет, он доказал свою жизнестойкость. А эта ваша новорожденная школа – где гарантия, что она не погибнет еще в наши дни? Вы хотите заменить иврит на идиш? Но какие корни у идиша в нашей истории, в наших традициях? На какой основе вы собираетесь строить культуру народа? На романах Шамара[119] или Шолом-Алейхема? При всем уважении к ним, разве могут они заменить многовековую традицию, Моше-Рабейну, Исайю[120] и Йехуду ха-Леви[121]? Не говоря уж о том, что и Шолом-Алейхем, и Перец, и Менделе-Мохер-Сфарим – все они писали и на иврите – кто больше, кто меньше.

Евреи на протяжении всей своей истории любили и уважали иврит, язык нашей Книги книг – Библии. Это не просто книга. Наши древние пророки боролись за справедливость и честность, выступали против эксплуатации и неравенства, защищали права ограбленных и преследуемых, сирот и вдов. Еврейская Библия призывает к социальному равенству, к смелому противостоянию царям, к праведному труду – в том числе – физическому. Товарищ Рабинович тоже в свое время учился в хедере, так же, как и уважаемые судьи. Ну и что? Разве они плохие коммунисты?

Какой лозунг был у белых деникинских убийц? – «Бей жидов и коммунистов!». В каждом еврее они подозревали коммуниста. А почему? – А потому, что еще наши пророки выступали против угнетателей! Да, конечно, в Библии и Талмуде есть места, содержание которых не подходит по возрасту для маленьких учеников хедера. Разумеется, их следует знакомить только с подходящими фрагментами, и об этом уже говорил товарищ Штейн. Но большинство библейских рассказов дети должны знать, потому что в них говорится о скромности, об уважении к родителям и старикам, о других хороших и полезных вещах. Вот чему учит Библия!

Публика снова одобрительно зашумела.

– Вы говорите, что советская власть – это власть народа, – продолжил Песах Кац. – Если это действительно так, то народ и надо спросить. Вот он, народ – в этом зале! Спросите у этих родителей, хотят ли они, чтобы их дети знали Библию, Агаду, Талмуд, чтобы умели сказать кадиш над отцовской могилой. Вы насмехаетесь: шафифон, пипернотер! Но что тут смешного? Шафифон – это вид змеи. Вслушайтесь в звучание этого слова: «Шафифон…»! Разве не возникает от этих звуков зримая картина изнуренной от жары змеи, которая ползет, шурша в дорожной пыли? Над чем же вы смеетесь?

Наш народ, как и все народы, хочет жить, борется за свое выживание. Он не хочет исчезнуть, бесследно раствориться. У нас есть древняя культура, и мы обязаны беречь ее и развивать дальше. Вот вы говорите – долой иудаизм! Но при этом вы замахиваетесь на весь наш фундамент, требуете разрушить основу существования еврейского народа. Да, большинство нынешних хедеров – это убогие помещения с нищими меламедами. Но если бы вы перестали преследовать ивритскую культуру и язык иврит, то можно было бы вместо хедеров создать прекрасные современные школы.

Почему вы отказываетесь понимать эту очевидную истину? Почему вместо этого вы уничтожаете хедер, язык иврит, ивритскую культуру и, в конечном счете, наш народ? Власть нынче в ваших руках, дорогие товарищи, кто может вам противостоять? Но знайте… – Песах Кац повернулся к судьям. – Если сегодня вы подпишетесь под решением о закрытии хедера, то это станет подписью на смертном приговоре всему нашему народу. Пройдут годы, вы поймете свою ошибку и раскаетесь. Но будет уже поздно. Ваши имена будут заклеймены позором, печатью Каина! Потому что здесь, на этом суде, вы убиваете собственный народ! Убийцы!

Публика в зале взорвалась свистом, нестройным шумом, неразборчивыми выкриками. Аба Коган вскочил со своего места, яростно звеня колокольчиком. На его побагровевшем лице была написана ненависть.

– Сволочь! – выкрикнул он, метнув на Каца свирепый взгляд. – Этот ублюдок – сионист только что произнес откровенно контрреволюционную речь! Он нападает на партию, на ее евсекцию! Вы видите? Этот подонок ведет себя так, как будто он тут большой вождь! Но он не вождь, а гнусный сорняк, гнилая трава на обочине светлого пути в будущее. И Октябрьская революция выкорчует эту сионистскую гадость, уничтожит ее своей железной рукой!

Аба Коган, бывший глава местного Бунда, хорошо знает Песаха Каца. Не раз и не два сшибались они на собраниях и митингах, которых было предостаточно в дни хлипкой демократии, пришедшей в местечко одновременно с Февральской революцией. Но те дни ушли безвозвратно, сейчас у нас диктатура пролетариата. Таким гнилым националистам, как Песах Кац, никто уже не предоставляет свободной трибуны. Коган объявляет перерыв для вынесения приговора. Судьи уходят с серьезным видом, будто удаляются на совещание. Но какое, к черту, совещание, когда итоговый документ давно уже составлен лично главой евсекций и даже отпечатан его верной соратницей Маней? Судьям остается лишь подписать приговор.

И вот они снова на сцене, все трое. Судьи встают по обе стороны от Абы Когана – мужчина справа, женщина слева. Публика стоя слушает решение суда.

– В соответствии с четвертым параграфом Закона о школах для трудящихся, – торжественно объявляет Коган, – суд постановил: закрыть без промедления все религиозные воспитательные учреждения, именуемые «хедер», и перевести детей в народную школу с обучением на языке идиш.

После объявления приговора председатель суда Аба Коган выступает с речью. Она не содержит ничего нового, повторяя, в общем, выступление прокурора.

– Мы не уничтожаем еврейскую культуру, – говорит Коган. – Мы всего лишь отказываемся молиться на окаменелый иудаизм. Народ не должен жить сегодня так, как заповедано в древних сказках! А нынешние меламеды, раввины, буржуи, сионисты – разве могут они быть хранителями народа? Разве можно им верить? Зато мы, коммунисты – евреи и не евреи – берем на себя ответственность за развитие культуры всех народов, в том числе и еврейского. Это наша задача, и мы за это отвечаем! А если кто-нибудь вздумает нам помешать, то мы найдем способ укоротить ему руки!

Этой угрозой Аба Коган заканчивает выступление, делает кому-то знак, и в зале запевают Интернационал. Но погодите, что это? Послышалось, или… Нет-нет, вовсе не послышалось – кто-то вместо пролетарского гимна запел «Хатикву»! Ах, так это ведь Песах Кац! Вот ведь упрямый еврей! Неужели он настолько соскучился по подвалам ЧК?

Более того, в зале находятся глупцы, которые поддерживают своего товарища. Например, Миша Зильбер-Каспи – против своего обыкновения, он даже ни разу ни заикнулся – поет, ровно и четко выговаривая каждое слово. А к нему присоединяются все новые и новые голоса, и еще, и еще! Кто-то поет, не скрываясь, кто-то мычит тихо, не разжимая губ, чтобы не попасть на карандаш людей Ицика Сапира. Шоэль тоже пел таким способом, без слов, чувствуя на своем плече горячую ладонь Ханы.

Самой Хане в этот момент не до пения, ей очень плохо, хоть она и не говорит об этом мужу. Ведь на завтра назначена хупа, и невесте нельзя расслабляться. Но почему она вдруг так ужасно себя чувствует? Наверное, из-за духоты… Бедняжке невдомек, что инкубационный период болезни закончился, и теперь тиф открыто, не таясь, наступает на свою жертву. Голова Ханы раскалывается от невыносимой боли, и предчувствие чего-то нехорошего, какой-то большой угрозы, овладевает ею. Тревога жены передается Шоэлю:

– Что с тобой, Ханеле?

– Уйдем отсюда, Шеилка, здесь душно…

Они выходят на свежий воздух, в палисадник при клубе. Шоэль помогает Хане присесть на лавочку. Отчего так горячи ее пальцы, вцепившиеся в его руку? Прохладный ветерок ласкает щеки, гроздья ярких звезд повисли над местечком. Из клуба имени Розы Люксембург выходит публика. Медленно, один за другим, как безмолвные тени пророков, проходят старые бородатые евреи. Шумными стайками выпархивает молодежь; весело переговариваясь, парни и девушки растворяются в теплых сумерках.

Вот все затихло, опустел клуб. Хана лежит на скамейке, голова ее на коленях Шоэля. Он ласково гладит ее волосы и лицо. Ей немного полегчало. Хана прижимается горячей щекой к спасительной руке мужа и шепчет, шепчет ему нежные слова, переходящие в жаркий бред… На местечко спускается равнодушная ночь, по-хозяйски накрывая своим одеялом все – и любовь, и ненависть, и боль, и надежды.

Глава 27

Накопив сил в двухнедельной засаде, болезнь набросилась на Хану с удесятеренной яростью. Среди ночи девушка проснулась от сильного сердцебиения. В доме тихо, все спят. Спит и Шоэль, натянув на голову одеяло. Утром – хупа, но Хана чувствует ужасную тяжесть в голове, слабость и ломоту во всем теле. Теперь уже нет сомнений – она заболела! Поняв это, Хана испугалась: сейчас, перед хупой, нельзя поддаваться болезни, надо напрячь все силы и во что бы то ни стало дотянуть до церемонии, а там уже ничего не страшно… но пока… пока нужно обязательно поспать, хотя бы немного.

Хана старательно смыкает веки, но сон не приходит… считает до ста… – это так трудно… а сна так и нет. Она вяло, с усилием встает с кровати, едва держа голову. За окном, где-то на краю горизонта, уже забрезжило. Соседский петух хрипло кукарекнул и шумно захлопал крыльями. «Дотяну или нет?» – Хана подходит к зеркалу. Господи, что за вид! Хана приходит в ужас: волосы спутаны, глаза воспалены, лицо белее мела… Разве похожа эта Хана на ту, прежнюю, которую так любит Шоэль, родители и друзья?

Каждое движение дается ей с трудом; она заставляет себя взять расческу и коробочку с косметикой. Шоэль и хупа… это будет утром… надо постараться выглядеть красиво! Превозмогая чудовищную слабость, Хана подкрашивает губы и причесывается… ну вот, хоть какой-то вид навела, и то хорошо – молодец, девушка! Впрочем, это так сильно ее утомило… Хана возвращается в постель и, прижавшись к Шоэлю, проваливается в сон. Шоэль же крепко спит, не подозревая о ночных терзаниях жены. Этот чертов суд основательно помотал ему нервы, поэтому он заснул, едва успев положить голову на подушку.

Но вот наступает утро, Шоэль открывает глаза. «Господи, – вспоминает он. – Сегодня хупа, а я еще в постели!» Хане ле тоже проснулась. У нее нешуточный жар, но Хана твердо решила скрыть свое состояние. Ради хупы она стерпит все что угодно! С превеликим трудом она натягивает на себя нарядное платье – то самое, желтое в красный горошек, надевает янтарные бусы, не забывает и надушиться французскими духами.

Тем временем ничего не подозревающий Шоэль примеривает летнюю рубашку и нарядный галстук. Честно говоря, галстук его раздражает: кому нужны эти мелкобуржуазные премудрости? Но делать нечего – жених обязан выглядеть достойно. Ага… поди сойди за достойного жениха в таких брюках!… С этим и в самом деле скверно. Шоэль сует ноги в свои дырявые армейские галифе, обматывает ступни портянками, обувается в грубые солдатские ботинки. Ну вот. Кипа? – Ну уж нет: в синагогу он непременно войдет в своей видавшей виды буденовке.

Между тем Хану ждет приятный сюрприз: Мирьям, порывшись в старом сундуке, вытаскивает фейгину свадебную фату. Конечно, над ней пришлось немного поработать, где-то ушить, где-то пригладить… – но кого волнуют подобные мелочи? Важен результат: вот она, настоящая фата, от новой не отличишь! Встав с утра пораньше, Мирьям успела еще навести последний лоск, и, когда они вместе с Фейгой надевают фату на голову невесты, все просто ахают. Бывает же такая красота!

Ханеле, с трудом удерживая голову в вертикальном положении, смотрит на пенящееся в зеркале кружевное великолепие. Неужели эта невеста в фате – она, едва стоящая на ногах? Мирьям прыгает и визжит от радости. Зато у Фейги в глазах – печаль и нежность: при виде фаты на нее нахлынули воспоминания. Сколько лет минуло с той поры, сколько боли и радости пережито…

Горовцы никому не сообщали о хупе. Тогда вообще старались помалкивать о религиозных ритуалах – тем более, что жених и невеста уже считались красными студентами, а отец невесты так и вовсе был профсоюзным деятелем. Йоэль, Фейга и Мирьям выходят из дому первыми и направляются в сторону синагоги. Родители несут сумки с угощением, а Мирьям держит в руках пакетик – это фата. Через какое-то время за ними отправляются Хана и Шоэль. Невеста еле передвигает ноги – хорошо, что Шоэль поддерживает ее. С такой надежной опорой можно ничего не бояться.

Ребе Шульман – крупный человек лет шестидесяти, с короткой бородкой и приятным лицом, уже ждет в синагоге. На месте и миньян – десяток уважаемых пожилых мужчин. Все более чем скромно: будний день, обычный миньян, никаких дополнительных гостей. Подписали ктубу[122], затем Хана в своих кружевах семь раз обошла вокруг Шоэля, стоявшего под хупой с буденовкой на голове. Как тут не подивиться столь странному сочетанию… Однако Фейге не до всех этих тонкостей. Она не на шутку встревожена внешним видом невестки. Что с ней?

Но вот Шоэль надевает на палец невесты обручальное кольцо и произносит священную формулу, которую издавна говорят при этом. Ребе Шульман зачитывает ктубу и передает ее Хане. Она счастливо вздыхает: вот и все, больше можно не волноваться – заветный документ у нее в руках! Хана прячет ктубу в складках кружева.

А теперь – время поздравлений, мазал тов! Хаим и Фейга ставят на стол бутылки с водкой и большой медовый пирог. Евреи усаживаются за стол – старый, заслуженный, за давностью времен успевший охрометь и потерять свой первоначальный нарядный вид. Чего только не перевидал этот стол, стоящий посреди чудом уцелевшей маленькой синагоги! Шоэля и Хану помещают во главе стола, чтобы слышнее были им семь традиционных пожеланий и благословений. Затем произносится первый тост лехаим, и молодым даются последние наставления.

Водка развязывает языки, и вот уже миньян загудел, забыв о новобрачных. О чем говорят старики? Конечно же – о том неслыханном суде, который происходил накануне. Да, будь сейчас Исер Рабинович и Аба Коган здесь, в синагоге, они бы сполна наслушались о себе такого, что не приведи Господь! Ребе Шульман, молча взиравший накануне на позорное судилище, теперь позволяет себе сказать несколько горьких слов. Тяжело нынче быть раввином. Тридцать лет с лишним ребе Шульман возглавляет еврейскую общину местечка, и вот – дожил до такого безобразия! Никогда у нас еще такого не бывало – запрет за запретом! За что такое наказание? Почему не дают людям жить? И кто не дает?.. – свои же!

Хаим прислуживает собравшимся не только как работник синагоги, но и как дядя жениха. Фейга нарезает медовый пирог, миньян с аппетитом ест, ребе жалуется на наступившие времена, пожилые люди согласно кивают в ответ. Да, пришли нелегкие дни! Йоэль помалкивает, лишь время от времени вставляя свое «лехаим». Он, сын и помощник Моше-медамеда, остерегается высказывать свое мнение. С кем только ни встречается Йоэль, в каких только местах ни приходится ему бывать, и уж он-то знает: везде и повсюду есть теперь по крайней мере одно лишнее ухо.

– Лехаим, ребе! – говорит Йоэль, и это все, что можно от него услышать.

– Шеилка! – шепчет Хана. – Давай, уйдем. У меня болит голова.

Она с трудом снимает с себя фату, на ее погасшем лице застыло выражение муки. Шоэль извиняется и встает. От выпитой водки у него немного кружится голова. Молодые выходят на грязную площадь перед синагогой. Уже полдень, и лучи жаркого солнца больно слепят Хану. Все плывет у нее перед глазами, мелькают искры, колышутся тени вперемежку со светом, а вот и земля поплыла из-под непослушных ног. Если бы перепуганный Шоэль не подхватил ее вовремя, Хана бы точно упала.

Вот где пригодилась парню выучка бывшего маккабиста! С привычной сноровкой военного санитара Шоэль поднимает жену на плечи – точно так же, как делал это не раз, вынося с поля боя раненых товарищей. Прохожие удивляются – что за картина?.. – здоровенный парень в буденовке и грубых солдатских ботинках, зато при галстуке, несет на плечах бесчувственную нарядную девушку, с шеи которой свисает нитка янтарных бус…

Уже во дворе навстречу Шоэлю попадается рыжий Юдка, двенадцатилетний соседский мальчик.

– Юдка, беги быстро в синагогу, – кричит ему Шоэль. – Найди там Мирьям, пусть немедленно зовет врача Якубовича! Ну, быстро!

Юдке не надо повторять дважды. Повернулся и – бегом. Шоэль заходит в дом, укладывает Хану на кровать, расстегивает крючки и пуговицы нарядного платья. На груди у жены сложенный лист бумаги – это ктуба. Прибежала Мирьям: сейчас придет Якубович, Фейга и Йоэль уже здесь. Хана приходит в сознание, но ей плохо. Фейга встревожена: как же это – сразу же после хупы невеста теряет сознание! Плохая это примета, да и не больна ли она вообще, не дай Бог?

Наконец явился доктор Якубович со своим знаменитым животом и врачебным чемоданчиком. Он придвигает стул и живот к кровати, шумно вздыхает, достает из чемоданчика термометр и берет Хану за руку, чтобы проверить пульс. На лице врача появляется таинственное выражение – ага, пульс частит! А что показывает термометр?.. – ну вот, так и есть, тридцать девять! Якубович переходит к внешнему осмотру. Увы, его опасения подтверждаются: по коже рассыпалась многочисленная розовая сыпь. Это уже диагноз, друзья мои, – сыпной тиф! Якубовичу, конечно, известно об эпидемии – тиф добрался и до местечка. Его симптомы у Ханы более чем очевидны.

Все внимательно прислушиваются к каждому слову доктора. Требуется полная дезинфекция! Следует немедленно прокипятить и хорошо прогладить белье не только больной, но и всех членов семьи. Зачем гладить? Ну, уж конечно не для красоты, а потому, что микробы тифа не выдерживают температуру выше шестидесяти градусов. Самой больной требуется свежий воздух, полное спокойствие и легкая еда – остальное должен сделать сам организм. Кроме того, хоть это и не очень приятно, придется остричь ее наголо – иначе волосы выпадут…

Дав последние указания, Якубович выписывает рецепты и уходит, а Фейга тотчас же развивает бурную деятельность. Таков уж ее характер – во время опасности первой взваливать на себя самую тяжелую ношу. Поэтому когда в семью приходит беда, все глаза традиционно обращаются к матери. Йоэль рубит сухие поленья, Шоэль и Мирьям ставят на огонь большой чан с водой, бросают туда белье, и после долгого кипячения Мирьям тщательно проглаживает все раскаленным утюгом.

Шоэлю болезнь не угрожает: он уже переболел сыпняком в прошлом году в военном госпитале, но испуганная Фейга не верит, волнуется, думает, что сын просто хочет ее успокоить. Перенося Хану на диван для того, чтобы сменить простыни, Шоэль крепко прижимает жену к себе. У Ханеле нешуточный жар – она вся словно горит. Сильные руки мужа придают ей бодрости: нет у Ханы сейчас никого в мире ближе Шоэля. Уложив жену, Шоэль бежит в аптеку за лекарствами, по дороге заскакивает к парикмахеру Финкельштейну за машинкой для стрижки волос.

Воспаленные глаза Ханы печальны – надо же так свалиться… Шоэль заставляет ее выпить первый порошок, Хана морщится: горько! Он подкладывает ей под голову газету и приступает к стрижке. Шоэлю не раз приходилось стричь больных в военном госпитале – что же, теперь он с Ханой не справится? Он срезает длинные пряди, укладывает их на газету. Вскоре голова Ханы становится совершенно голой. Неужели перед Шоэлем его любимая жена? Теперь на него смотрит лицо беспомощного больного ребенка с торчащими ушами.

Во всей этой грустной суете есть и некий забавный, многозначительный момент. Когда-то у евреев было принято обрезать волосы невесты в день свадьбы. Это делалось из опасения, как бы кто-либо из сильных мира сего не возжелал новобрачную, не воспользовался средневековым правом первой ночи. Но уже много лет, как обычай этот забыт. И вот теперь нашей красной – и не только от жара – студентке Хане Горовец приходится снова пройти через ту же процедуру, которой когда-то подвергались наши прабабушки.

Ей помогают в этом полуобморочное состояние – честно говоря, Хана не слишком понимает, что с ней делают и что вообще происходит вокруг. Шоэль повязывает голову жены теплым шерстяным платком. «Как хорошо, – проносится в ее горячечном сознании, – что в такой трудный час есть у меня мой Шоэль, мой муж и защитник…»

Глава 28

Хана борется с болезнью – требуется напряжение всех ее сил, чтобы победить недуг. Ослабевшая и бледная, она лежит в отдельной комнатке. Но рядом – вся семья Горовец. Каждый из них готов в любой время помочь и поддержать. Муж и тесть прошли школу военных госпиталей – они прекрасно знают, как ухаживать за тифозными больными. Мирьям переехала на время к тете Батье.

В окошко Хане виден кусочек голубого неба – благодатный свет его не оставляет наше местечко, щедро дарит свою милость и людям, и самой малой травинке. Солнце словно тоже пообещало Хане не оставлять ее – каждый день в одно и то же время оно заботливо заглядывает в комнату, нежным котенком ластится к лицу больной, к ее плечам и рукам, радостно резвится на стенах и, вдоволь наигравшись, отдыхает на потолке.

Густая пыль висит над тихим нищим местечком. По ночам оно затихает совсем, слышны лишь редкие слабые звуки. В одну из таких ночей пришлось снова срочно вызывать Якубовича: Хана корчилась от болей в животе. Полусонный врач обследовал больную и тотчас же определил: выкидыш. Проклятый тиф убил первого ребенка Ханы и Шоэля. Всю ночь толстый Якубович не отходил от ханиной постели – и эта ночь была поистине черной в семье Горовец…

Но осталось позади и это, ибо с сотворения мира, как добрые, так и недобрые дни движутся лишь в одном направлении, и нет у них обратного хода. Да и сыпной тиф не вечен: после кризиса болезнь стала, в конце концов, отступать. Вот Ханеле понемногу приходит в себя, у нее уже появился аппетит, который усиливается с каждым днем! За больной самоотверженно ухаживают Фейга и Шоэль, а Йоэль продолжает тянуть трудовую лямку в столовой. На щеках Ханы проступает первый румянец, к ней возвращается жизнь вместе со всеми своими радужными надеждами.

Через какое-то время Якубович разрешает ей вставать, а вскоре рекомендует и легкие прогулки. Это значит, что опасность заражения миновала, и Мирьям может вернуться домой. А на дворе уже август; Шоэль выходит на работу, чтобы помочь отцу завершить ремонт. В одно прекрасное утро Хана почувствовала себя настолько окрепшей, что решила проводить Шоэля в столовую – ей так надоело киснуть дома! Напрасно отговаривают ее домашние, напрасно Шоэль пытается повысить голос – должна же она послушаться мужа? Разве не в его надежные руки передал Ицхак-Меир свою единственную дочь?

Но уговоры и запреты бесполезны – упрямица Хана добивается своего. В столовой она находит себе укромное местечко и, притулившись на скамеечке, наблюдает, как идет работа. Если честно, ее мало интересуют как ремонт, так и ремонтники – все, кроме Шоэля. Ей нужен только он, ее любимый муж, и Хана ходит за ним слабой бесплотной тенью – где он, там и она. И пусть волосы еще не отросли, а уши торчат, как у смешного ребенка, но к Ханеле уже вернулась ее прежняя улыбка, а это значит, что ласковый ветерок снова загулял по дому, наполняя его счастьем и светом.

Такова сила любви: лучше всяких лекарств поддерживает она Хану, дает ей крылья, помогает увереннее стоять на ногах. А иначе, с какой такой стати у больной вдруг появились особые, свойственные только здоровым, интересы? Впрочем, ничего в этом нет удивительного. Со времен сотворения мира женщин беспокоит одна и та же вечная забота: как бы выглядеть попривлекательнее! Разглядывая себя в зеркале, Хана испытывает огорчение и страх – голый череп, торчащие уши… – глаза бы не смотрели, честное слово! Правда, пока все эти тифозные «прелести» скрыты под платком.

По вечерам у них в доме снова собирается компания друзей. А иной раз все отправляются к Мише Зильберу-Каспи или гуляют в городском саду. Хана и Шоэль идут обнявшись, на голове у нее платок, зато на шее – все те же одесские бусы. Не забыты и мамины французские духи. Хана вскидывает голову, чтобы сказать «шалом» ранним звездам. Багровое небо постепенно темнеет; вечерний ветерок играет с листвой, гладит гуляющих по щекам и летит себе дальше. Шоэль вышел без шарфика, и Хана заботливо застегивает воротник его рубашки, чтобы не простудился.

В дни нашей молодости мы также обычно собирались по вечерам, спорили до хрипоты, обсуждая всевозможные вопросы – начиная с того, кто был автором книги Зоар, и кончая законом о прибавочной стоимости и будущего, ожидающего еврейский народ в рассеянии. Много философствовали, но не забывали и заигрывать с девушками. Случалась, конечно, и любовь – порой взаимная, порой безответная.

В нашей компании возникла так называемая группа «интеллигентов», к которой принадлежал и я, автор. Нам казалось, что мы говорим только о самом важном, не теряя времени на пустые разговоры. Наши возвышенные и просвещенные души не терпели грубого отношения к любви, этому дару небес. Я вспоминаю девушку по имени Рохеле… Боже, как я грезил о ней по ночам, какие писал пламенные и глупые стихи, как густо краснел и заикался в ее присутствии! Помню, что это был крайний предел, переступить который мне не позволяла нерешительность благородного юнца. Рохеле так и не узнала о моих нежных чувствах и в итоге сблизилась с неким Пашкой – грубоватым парнем с впечатляющей мускулатурой. Какие мучительные терзания я испытывал, когда они вдвоем исчезали из общей компании!..

Но – довольно воспоминаний… – вернемся лучше к нашим халуцникам-первопроходцам. Почти все они днем работали, а собирались лишь по вечерам – как бы отдохнуть и вместе провести время. Однако за невинными прогулками и посиделками стояло совсем другое. По существу это была идеологическая подготовка к переезду в Страну. Хана и Шоэль тоже входили в эту группу, возглавляемую Мишей Зильбером-Каспи.

Этот надежный парень никогда не изменял своим взглядам, и, встав в ранней юности на дорогу сионизма, ни разу не свернул с нее. Пока что он добросовестно учится у отца ремеслу часовщика. Вместе с ним этой наукой овладевает и Лейкеле Цирлина. Она проявляет поразительное упорство, и крошечная отвертка уже мало-помалу подчиняется ее маленьким пальчикам, винтики и колесики начинают узнавать новую хозяйку. Когда у Леи возникают трудности, она обращается к своему Мише, чтобы не беспокоить старого часовщика, к которому испытывает великое почтение.

Но и Перец Зильбер никогда не отказывает малышке в помощи. Слава Богу, он не слепой – видит, в какую сторону разворачиваются дела с этой проворной девчонкой. Но не будем зубоскалить и сплетничать понапрасну! Лейкеле действительно привязалась к младшему Зильберу всей душой, да и он влюблен в ее искрящиеся глаза. Миша пишет стихи и вообще живет так, словно подчинен какой-то доброй колдовской силе. Видно, что Лея для него – не просто хорошенькая кукла. Что и говорить, она прекрасно разбирается в сложных вопросах политики и культуры, на все у нее есть свое собственное мнение.

Но главное – она искренне и серьезно относится к тому, что является смыслом жизни ее друга – к Сиону. Мы разбросаны в огромном мире, в котором хватает бед и несчастий. Если кому-то плохо, он ищет и находит себе козла отпущения, на которого можно обрушить всю накопившуюся ненависть. Миру позарез нужны такие громоотводы, такие символы зла – чем беззащитнее, тем лучше. Вот и выходит, что мир нуждается в евреях! Любое большое потрясение обязательно сопровождается убийствами и погромами евреев.

Например, сейчас буржуи и кулаки обвиняют нас в произошедшей революции. «Бей жидов, спасай Россию!» – кричат они. И действительно бьют, да еще как! А если бы революция не удалась, то тогда бы, наверное, кричали: «Бей жидов, спасай революцию!» Неважно, кого спасают – важно, что бьют при этом одних и тех же – евреев. О, Господи, доколе? Мы должны, наконец, научиться оказывать сопротивление, собраться в надежном месте и начать новую жизнь…

Все это Миша Зильбер-Каспи в который уже раз нашептывает своей подруге в ночном саду, снова и снова рассказывая ей о нашей заброшенной стране, тысячелетиями ожидающей возрождения. Он читает ей свое новое стихотворение… – остается лишь сожалеть, что стихи Миши Каспи не дошли до нас через последующие смутные годы. И девушка знает, что пойдет за ним, куда угодно, – оставит мать, отца, брата – сделает все, что потребуется. Его мечты – ее мечты, его работа – ее работа, его жизнь – ее жизнь. Она готова отдать этому человеку все, что принадлежит ей. И это не пустые слова – хоть и мала ростом Лея Цирлина, но вся она – как сгусток пламени – так говорит о ней ее старший брат Натан.

Но хватит о личных делах Миши Каспи – на нем лежит еще и огромная общественная нагрузка. Постепенно в его руки перешла вся организационная работа, связанная с деятельностью халуцников местечка. Они регулярно собираются в доме одного из членов группы, изучают иврит, занимаются спортом, слушают лекции. Зяма Штейнберг снова включился в работу – он обучает ивриту начинающих. Понятно, что все это происходит потихоньку, втайне: Аба Коган по-прежнему полон злобной энергии, по-прежнему готов бить и уничтожать ивритскую культуру в любых ее проявлениях. А ведь есть еще и Исаак Сапир, всесильный работник ЧК! Оба ненавидят сионизм и иврит, который в их глазах не что иное как контрреволюция, язык духовенства и буржуазии. Не дремлют строители нового мира, повсюду их внимательные глаза и чуткие уши, поэтому надо соблюдать максимальную осторожность.

Шоэль руководит спортивными занятиями. Известный лозунг – в здоровом теле здоровый дух – остается в силе и с развалом старого строя. Заниматься физкультурой и спортом пока не запрещено. Рана на ноге давно уже не беспокоит Шоэля, не забыты и спортивные навыки, приобретенные когда-то в «Маккаби» и в гимназии «Герцлия». Находится работа и для девушек. Они получают задание сшить для спортсменов тренировочные костюмы – синие брюки и белые трикотажные рубашки.

Вскоре к халуцианской группе присоединяется и Мирьям. Она учит иврит, занимается спортом, и шьет вместе с другими девушками. Ей уже исполнилось восемнадцать лет, и хотя нельзя назвать Мирьям первой красавицей, но в ней море живого обаяния и неподдельной симпатии. Обратил на это особой внимание и старший брат Леи, Натан Цирлин. Этот парень тоже из тех, на ком можно остановить взгляд – например, взгляд нашей Мирьям. Когда-то мы уже упоминали о Натане – помните, он исполнял главную роль ребе Алтера в спектакле «Мазал тов»?

Теперь это двадцатидвухлетний парень, который любит пошутить, сохраняя при этом подчеркнуто мрачный вид. Артист, одним словом! Знакомиться с ним небезопасно – Натан умеет мгновенно изобразить кого угодно, мастерски перенимая выражение лица, осанку, движения, манеру говорить. Он делает это так смешно, что помирают с хохоту все – даже сам предмет насмешки. Внешне же Натан ничем особо не выделяется. Для профессионального обучения он выбрал ремесло жестянщика Ерухама, – того самого, в доме которого несколько лет назад действовал сионистский клуб. Ерухам, кстати говоря, еще и столярничает, так что Натану поистине повезло, у него будет отличная и подходящая специальность.

Хана еще очень слаба после болезни, и потому не принимает пока самостоятельного участия в работе халуцников, но разве она может отпустить от себя Шоэля? По-прежнему на посту наш старый знакомый граммофон – он тоже выполняет свою важную халуцианскую миссию: в случае опасности хрипло завывает, приглашая танцевать. В такие моменты Шоэль тоже принимает участие в танцевальном маскараде – а это значит, что он должен пригласить кого-то на танец. Хане пока танцевать трудно. Сестричку Мирьям в последнее время не отпускает от себя ни на минуту шутник Натан Цирлин. Поэтому, хочешь не хочешь, а приходится идти по кругу с Этеле Зильбер, тем более, что она почти такого же баскетбольного роста, как и Шоэль.

И все бы хорошо, но когда эта пара в обнимку вальсирует или танцует краковяк, Хане делается заметно не по себе. Ей постоянно кажется, что танцующие обнимаются за пределами дозволенного. Но если бы дело было только в танцевальном объятии! Эта каланча, как Хана называет про себя Этеле Зильбер, то и дело улыбается Шоэлю, а в последнее время еще и взяла себе моду класть нахальную голову на плечо ханиного мужа! Эй, подруга, это тебе не подушка!

Впрочем, Ханеле не настолько глупа, чтобы досаждать Шоэлю ревнивыми упреками. И только по ночам, которые очень кстати становились в августе все длиннее и длиннее, – она шепчет, прижимаясь щекой к широкой мужниной груди:

– Наверное, я тебе уже надоела!

И замирает от счастья, когда он шутливо отвечает в такт, крепко обнимая ее и поглаживая ладонью по остриженной голове:

– Еще бы! Ну что это за прическа? Кому нужна такая уродина?.. – и тут же опровергает сказанное неподдельно жарким поцелуем.

Весточки из Одессы приходят редко. Софья Марковна никогда не была большой любительницей писем. Ицхак-Меир поначалу еще писал, а потом замолк и он. Но вот, после длительного перерыва, в самом конце августа пришло короткое письмо, написанное крупным корявым почерком Софьи Марковны. Мать извещала Хану, что Ицхак-Меир болен, и его состояние вызывает беспокойство. А в связи с этим крайне желательно присутствие Ханеле и Шоэля. Не могли бы дети ускорить свое возвращение в Одессу?

Только эти несколько фраз – и все, больше ничего, даже Ицхак-Меир не добавил ни строчки. Последнее особенно напугало Хану. Между нею и отцом всегда были самые нежные отношения, они буквально обожали друг друга. И хотя занятия в мединституте начинались лишь в октябре, Хана и Шоэль решили безотлагательно выехать в Одессу – тем более что работа по восстановлению столовой подошла к концу. Кончалось и лето, пора двигаться домой.

Зато Фейга и Йоэль делают все, чтобы задержать молодых или хотя бы оттянуть отъезд. Хана еще слаба, говорят они, а дорога тяжелая. Шоэлю тоже не грех еще немного поправиться. Зачем же уезжать из деревенского края в самый конец сезона – именно тогда, когда здесь так много дешевых фруктов? А погода? – Нет, вы только гляньте, какая стоит прекрасная погода! Но на сей раз Хана заупрямилась. Она серьезно беспокоится за отца: неспроста ведь он сам не написал ни слова, и даже не передал привета!

После долгих уговоров и волнений было решено выехать через неделю, в начале сентября. Это уже последние дни пребывания Шоэля в родном местечке, поэтому он старается как можно больше времени проводить со своим другом Мишей. Из-за заикания Миша не может ни читать лекций, ни руководить спортивными занятиями. Вечерами они сидят вчетвером – Хана и Шоэль, Лея и Миша, и говорят, говорят. За окном темнеет, угасающий день плавно переходит в ночь, сердце щемит из-за близости разлуки, и хочется наговориться на всю жизнь вперед.

Миша планирует отъезд первой халуцианской группы в Эрец Исраэль. Нужно делать это именно сейчас, пока еще есть такая возможность, ибо неизвестно, что может быть через год. Жить в местечке стало трудно, большинство евреев здесь потеряли источник заработка. Особенно страдает молодежь – она живет в полной неизвестности, мучаясь сомнениями относительно выбора жизненного пути. Кто-то уходит в комсомол, кто-то старается получить высшее образование, другие выбиваются в нэпманы, третьи, так ни на что и не решившись, пытаются продолжать в местечке свое сонное существование. Но он, Миша, призывает молодых людей попытать счастья и попробовать уехать еще в этом году. Можно сделать это через Одессу, можно перебраться в Румынию или через Кавказ – в Турцию и Иран, можно поискать удачи на западной границе. Нельзя просто сидеть на месте!

– Отчего бы, – взволнованно говорит Зильбер. – Отчего бы Шоэлю и Хане тоже не присоединиться?

Этот вопрос звучит так неожиданно и резко, что Шоэль чувствует сильное смятение. Меняется в лице и Хана:

– Сейчас нам надо срочно ехать в Одессу, мой отец очень болен!

Шоэль качает головой:

– Мы подумаем, – рассудительно отвечает он. – Вы ведь все равно поедете через Одессу, остановитесь у меня, там все и решим.

– Шоэль, ты увиливаешь от ответа! – расстраивается Зильбер.

– Пойми же, Миша, – урезонивает его друг. – Это непростое решение, его необходимо обдумать во всех деталях. С бухты-барахты такие дела не делаются.

Вопрос и в самом деле серьезен, даже мучителен, но он стоит в эти дни перед многими молодыми людьми в нашем местечке. Вот пришли Натан Цирлин и Мирьям Горовец. В последние недели нет вечера, чтобы они не встречались. Шоэль уверен, что они уже тайком целуются при каждом удобном случае в каком-нибудь тихом уголке. Сестра совсем повзрослела. На ней пока все то же старое летнее платьице, но зато как весела и хороша собой его хозяйка, как кипит и бурлит в ней молодая жизнь!

Натан теперь каждый вечер надевает выглаженную рубашку. Он – душа компании, он надежен и верен халуцианскому делу. А Мирьям открыла в нем, помимо известных актерских способностей, и другие замечательные качества – например, глубину и серьезность. Стало быть, есть все основания полагать, что вскоре друзья и родители будут поздравлять Мирьям и Натана традиционным пожеланием «мазал тов».

Компания выходит в городской парк. Солнце уже давно закатилось за горизонт, и в небе одна за другой появляются августовские звезды. Шоэль глубоко вдыхает свежий, пахнущий сеном воздух. В его ладони покоится ладонь его жены, Ханы. Они стоят на улочке нашего распадающегося местечка, а рядом с ними стоит начало двадцатых годов. Впереди – жизнь, ее драмы и радости. Впереди – новая, неизведанная дорога, по которой придется идти вслепую, на ощупь, преодолевая туман и тревогу. И как бы нам ни хотелось пожелать этим красивым и сильным молодым людям самого светлого будущего, мы-то уже знаем, какими опасностями заполнен их путь…

Глава 29

Медовый месяц молодой пары так и не стал для них праздником. Не звенели приветственные колокола, да и поездка из местечка в Одессу нисколько не походила на свадебное путешествие. В вагон протиснулись с превеликим трудом, да и то лишь благодаря армейской форме и локтям Шоэля. Уже внутри пришлось долго стоять, ловя возможность приткнуться на освободившееся крохотное сидячее место. Так в те трудные времена ездили все. В Одессу Хана и Шоэль приехали усталыми и измотанными. Хана несла свой старенький саквояж, Шоэль тащил чемодан и мешок с продуктами. Как и следовало ожидать, заботливая Фейга снарядила детей, чем только могла: несколькими буханками хлеба, крупой, банками топленого масла и сливового варенья.

Увы, дурные предчувствия Ханы оправдались: Ицхак-Меир Шульберг ушел из жизни. Как выяснилось, он заразился тифом одновременно с дочерью. Но молодость Ханы помогла ей в борьбе с болезнью, а вот у пятидесятилетнего Ицхак-Меира не хватило на это здоровья. Слишком нагружал свое сердце старый пекарь. Это сердце было из тех, какие называют безотказными, когда нужно помочь родным, близким, товарищам по работе или просто малознакомым нуждающимся людям. Однако, безотказное для других, оно отказало в помощи самому Шульбергу. Сыпной тиф победил измотанный жизнью организм Ицхак-Меира.

Пораженная ужасной вестью, Хана металась по дому и горько корила себя: «Это я, я виновата!» Горе жены разрывает Шоэлю душу. Он пытается утешить ее, но Хана знай себе твердит: если бы она тогда не настаивала, отец поехал бы только в Киев и остался бы жив. Ведь они наверняка заразились именно в переполненном грязном вагоне по дороге из Киева в местечко! В доме плач и траур. Не раз уже приходилось Шоэлю встречаться лицом к лицу с ангелом смерти, но к этим встречам невозможно привыкнуть.

Жизнь между тем продолжалась. Следовало тщательно прокипятить белье, продезинфицировать все щели, где могла еще затаиться болезнь. Софья Марковна и Хана занялись стиркой, а Шоэль вышел в город, чтобы осмотреться и навестить свою комнату на Арнаутской.

Стоит сентябрьский день. Он идет по Херсонской улице, над Одессой – солнце и голубое небо, под ногами – опавшие листья мимоз. Осень осенью, а зеленые вьюны все еще живы… Отчего же так гнетет городской воздух, почему нагоняет такую вялость и безрадостность? Еле передвигаются по тротуарам и мостовым изможденные, покрытые пылью люди и лошади. Давно уже не встретишь в Одессе толстяков, а лошади и подавно отощали. Иногда проезжают легковые автомобили с красными чиновниками и командирами высокого ранга. Устало скрипя, ползут редкие трамваи; люди гроздьями свисают с подножек. Как-то разом состарились и здания: фасады облупились, растрескались, повсюду выбоины, щели и пятна. Одесса напоминает тяжелораненого в тифозном бреду.

И все же болезнь не смертельна – город живет и зализывает раны. Тут и там слышны стук топора и визг пилы, шуршат малярные кисти, на стенах появились новые вывески, на перекрестках – новые киоски. В Одессу пришел НЭП, а с ним и мелкие собственники. Последние годы были для одесситов особенно трудными. После прихода к власти большевиков ЧК рассылало по городу пятерки экспроприаторов. Они по-хозяйски переходили из квартиры в квартиру и производили безжалостные обыски, отнимая у населения так называемые излишки.

Под эту категорию подпадали деньги и золото, драгоценности и меховые шубы, продукты питания. Согласно инструкции каждой семье полагалось оставить пятьдесят тысяч рублей; пуд дров стоил тогда две тысячи, причем покупательная способность денег падала изо дня в день. Легально покупки можно было делать лишь по карточкам трех категорий. Первая предназначалась для рабочих, детей и беременных женщин. Вторая – для чиновников, кустарей, стариков, инвалидов и учащихся. Третья – для всех остальных. И если по первым двум категориям еще можно было получить минимальные для проживания порции, то третья обещала лишь голодную смерть. В результате голод гулял по Одессе, как и по всей огромной стране.

С первыми ростками НЭПа разрешили арендовать магазины и киоски, и по всей стране развернулось строительство. Будущие нэпманы вытащили на свет божий припрятанные от экспроприаторов ценности и запасы. Но были и другие изменения и прежде всего – резко возросшая активность молодых. Никогда еще так смело молодежь не выходила на общественную арену. До начала занятий в мединституте остается еще двадцать дней, но Шоэль не утерпел – зашел. Как все здесь интересно и незнакомо!

На доске объявлений висит расписание занятий, указаны часы лекций и практических работ. По коридорам разгуливают молодые люди, слышатся уверенные голоса, смех, восклицания. Почти все парни – в военных гимнастерках. Многие здесь воевали за революцию, и Шоэль – среди них. Впрочем, немало и таких, кто отсиделся во время войны в родительском доме. Им сейчас потруднее, но и они стремятся получить образование. Гражданская война пока не закончилась, еще льется кровь в борьбе с бандитами, еще гремят выстрелы на востоке страны, еще не побеждены голод и тиф. Но школы уже заполняются молодежью. Этому и будущим поколениям предстоит превратить нищую, пораженную разрухой страну в великую державу. Молодежь чувствует, что ей выпало пройти по дороге, по которой еще не ступал никто. Сколько жизней, чистых устремлений и наивных грез будет растоптано на этом нехоженом пути!

А вот и дом на Арнаутской. Все лето комната была на замке и не проветривалась. Шоэль снимает пыльные занавески, распахивает окна, в комнату врывается свежий воздух. Надо будет прибраться здесь вместе с Ханеле. Шоэль поднимает крышку пианино… – как он соскучился по черно-белым клавишам! Он осторожно пробует аккорд, и тут же, устыдившись, закрывает крышку – в семье как-никак траур! Но в этот момент в дверях появляется Вася. Малыш подрос за два месяца, но не забыл свое: «Что ты мне принес?» Шоэль достает несколько фейгиных коржиков.

Поля передает Шоэлю письмо от тети Гиты из Румынии, из города Яссы. Она пишет о том, что за эти два года Арик вырос и стал серьезнее. Он учится в общей школе и продолжает играть на пианино, в Румынии мальчику купили инструмент фирмы Блютнер, и преподавательница обещает ему успешное будущее… Надо же – сейчас Арик не возражает против занятий музыкой, а ведь как он ненавидел пианино в Одессе! Цадок же, напротив, без изменений – по-прежнему занимается лесным бизнесом. Дела, карты, развлечения и игры – в этом весь Цадок. Потому что в Румынии тоже можно жить и веселиться, если у тебя, конечно, есть мозги под лысиной.

Шоэль заходит в пекарню, где навстречу ему бросаются друзья-товарищи Ицхак-Меира. Они хорошо помнят Шоэля и тепло встречают его, произносят слова соболезнования и сочувствия. Не зря Шульберг так долго проработал в этой пекарне; по сути, здесь был второй его дом. Сейчас кормильцем семьи стал Шоэль; он уже решил вернуться в пекарню. Понятно, что, когда начнутся занятия в мединституте, будет нелегко совмещать эти два дела. Но что поделаешь, легкой жизни теперь нет ни у кого.

На исходе сентября в квартиру Софьи Марковны вваливаются трое парней и две девушки. Заика Миша Зильбер-Каспи организовал-таки группу смельчаков, которые решили пробираться в Землю обетованную. Кроме самого Миши и его неразлучной тени – Лейкеле Цирлиной, здесь брат Леи – артист-юморист Натан Цирлин и его невеста Мирьям Горовец, а также фотограф Михлин – холостяк с большим стажем, но надежный товарищ.

Шоэль испытывает сложные чувства: Мирьям, его любимая младшая сестричка тоже собралась уезжать! Можно себе представить, сколько слез пролила бедная Фейга, пока смирилась с отъездом дочери! Именно смирилась, а не согласилась – потому что кто нынче спрашивает согласия родителей?! А тут еще этот Натан – что он знает, что умеет? Фиглярничать и танцевать цыганочку? Поди угадай, что у него в голове кроме ветреной пустоты! Однако Мирьям настояла на своем, не бросила своего артиста-жениха. Так Йоэль и Фейга остались на старости лет в одиночестве…

Софья Марковна, всегда любившая принимать гостей, сразу же поспешила на кухню – готовить угощение. Посидели за столом, поговорили, а потом Шоэль отвел всю компанию в свою комнату на Арнаутской. Там, разумеется, состоялось знакомство халуцников с Васей, а Васи – с привезенными из местечка леденцами.

В то время в Одессу приезжали тысячи беженцев со всех концов страны. Все они были одержимы стремлением перейти границу. Но как это сделать? Шоэль не имел о том ни малейшего представления. Поразмыслив, он решил обратиться к старому Носинзону. Автор замечательного стихотворения «Для тех, кто придет после меня» не может не любить сионистскую молодежь.

Это оказалось правильным решением. Хона Павлович действительно знает верных людей и свяжет с ними Мишу Каспи. Но прежде нужно добраться до Тирасполя – пограничного города на берегу Днестра. Обычно из Одессы едут на поезде до станции Раздольная, а оттуда – подводами или своим ходом. А уже в Тирасполе – тут Носинзон понизил голос до едва слышного шепота – действует группа контрабандистов, занимающаяся нелегальной переправкой людей на другой берег реки, и еще дальше – в Бендеры.

Многие уже перебрались таким образом в Румынию, хотя случались и неудачи. Да и потом будет непросто. В общем, следует набраться терпения и не бояться трудностей. Старик словно помолодел в этот вечер. Хана, молодая хозяйка дома, приносит морковный чай, Миша достает из мешка пакетик с кусковым сахаром, Натан – хлеб, варенье, домашнее печенье. Поев, молодежь тихонько запевает песни, полные тоски по Стране. Главные запевалы здесь Натан и Шоэль, не отстает от них и Хона Павлович – сегодня он словно вернулся к мечтам своей молодости.

Старик не успокоился, пока не прозвучали песни Сиона, популярные еще в прошлом веке: «Сион, Сион, место нашего Бога», «Расстилается дорога», «О росе и ливне», «Ой, мне так грустно» и другие. От этих печальных песен перешли к современным, а потом начали танцевать. И вот в комнате Шоэля Горовца пляшут веселую хору[123], танец первопроходцев. Хона Павлович бьет в ладоши и притоптывает ногой. Маленький Вася смотрит и удивляется – ему никогда не приходилось слышать такие песни.

Ночью между Шоэлем и Ханой происходит решающий разговор. Они шепчутся почти неслышно, но как много значения в этих тихих словах! Хорошо бы присоединиться к мишиной группе…

– Там, на земле Израиля мы создадим хорошую семью, а, Ханеле?

– А как же мама? – с горечью в голосе напоминает Хана.

– Мама может временно остаться с тетей Броней…

Хана отрицательно качает головой.

– Шоэль, милый, мама очень слаба сейчас. Ее нельзя оставлять одну, – шепчет она и покрепче обнимает своего Шоэля.

Она остро чувствует опасность: ей всего двадцать лет, она безумно любит мужа и страшится его потерять, как потеряла отца и старшего брата… Шоэль вздыхает. Обстоятельства приковывают его к России. Хана и в самом деле не может оставить Софью Марковну, но есть и другие соображения. Прежде всего, это мединститут. Отчего бы сначала не получить высшее образование, а уже затем уезжать? А кроме этого – так не хочется обрубать многочисленные нити, связывающие его с Россией, с одесской комнатой, с родным местечком, с пекарней и с пианино.

Он остается еще и потому, что считает себя красноармейцем. Разве не за новую светлую жизнь воевал он в Красной армии, разве не стоял плечом к плечу с другими братишками в буденовках? Шоэлю весьма непросто дезертировать, выйти из этого монолитного ряда. Трудно заставить себя уехать именно теперь, когда в России, наконец, открылись дороги для еврейской молодежи, когда упразднены все прежние ограничения. Да, в еврейских домах сейчас нищета, но ведь точно так же живут и остальные! Жизнь не стала легче, но поскольку права – в том числе и право на тяжелую жизнь – теперь равны для всех, то нет и горького чувства дискриминации.

На решение Шоэля повлияла и пропаганда евсеков, которые беспрерывно и беспрепятственно порочили тогда сионизм и идею о национальном возрождении. На каждом углу и при каждом удобном случае они трубили о полном поражении националистов. В каждой газете, на каждом собрании сионистов причисляли к агентуре международного империализма. Писали об экономическом кризисе в Эрец-Исраэль, о массовой безработице и малярии, о беспорядках и стычках с арабами. Все это не могло не откладываться в сознании.

Так Шоэль Горовец остался в Советской России. А кроме него такое же решение приняли еще очень и очень многие – в том числе и автор этих строк. Страшная война осталась позади, и людям хотелось верить, что она была последним испытанием. Прихода счастливой эпохи ждали, как прихода мессии, верили, что он уже здесь, что вот-вот явится желанное избавление.

Через несколько дней Миша Каспи и его ребята уезжали из Одессы в Тирасполь. Шоэль и Хана пошли проводить друзей и стояли на перроне до тех пор, пока все члены группы не протиснулись в поезд. С тяжелым сердцем расстается Шоэль с сестрой и с товарищами. Мирьям бросается к нему на шею, обнимает и плачет; она тоже побаивается сделанного выбора, но с нею – ее жених, Натан Цирлин. Лицо последнего особенно мрачно, когда он выдает свою последнюю шутку.

– Передавайте привет! – напоследок кричит Шоэль.

Привет? Кому? Он и сам точно не знает. Может быть тете Гите, которую молодые люди намереваются навестить в Румынии? Или Средиземному морю? А может, гимназии «Герцлия», молодому городу Тель-Авиву, древней и любимой Стране? Слышится лязг, скрежет; паровоз тяжело трогается с места, увозя переполненные вагоны. Привет, привет тебе, далекая земля, полная солнца и света, моря и песка, цветов и песен… Привет всему дорогому – тому, что так долго было мечтой, жившей в самых заветных уголках души.

Поезд ушел. Шоэль и Хана по-прежнему молча стоят на перроне. Завтра начинаются занятия в мединституте. В девять лекция по гистологии, в одиннадцать – по анатомии. В четыре Шоэль должен отправляться в пекарню. Молодые люди выходят на площадь. Сыро и холодно… – осень. Грозно шумит Черное море, воздух пронизан его солеными брызгами, покрывающими набережные, камни и скалы. По улицам и переулкам Одессы ходят новые люди. Еще совсем недавно вот здесь, в переулке Вагнера, жил Бялик; там, на Дегтярной улице, – Менделе, на Ремесленной – Клаузнер, а на Базарной улице находилась знаменитая йешива Хаима Черновича. В этом месте работало издательство «Мория», выходил в свет журнал «Ха-Шилоах», действовало могучее общество «Тарбут», жил и дышал иврит.

Сейчас эти люди, этот язык и эта культура покинули нас. Все уничтожено. Другие взяли в свои руки бразды правления, но близок и их черед – еще двадцать-тридцать лет – будут столь же безжалостно уничтожены и они. Сметая и давя все на своем пути, катится по России скрипучая колесница. Мрачные мужчины и угрюмые женщины сидят на скамейках привокзального парка. Рядом груды грязных мешков, чемоданы и коробки. На фанерной доске – газета «Известия губисполкома и губкома партии». Начинает моросить противный осенний дождь, голые деревья истекают влагой. Еще держатся тут и там последние сморщенные листья, бусинки слез капают с кончиков хрупких веток. Нет-нет, это не слезы, это всего лишь дождь…

Серое небо висит над мачехой Одессой. Шоэль и Хана идут по Пушкинской. Улица коротка – зато дорога длинна. По ней им идти еще долго-долго, год за годом.

– Надо бы достать мыла, – говорит Хана.

На голове ее – цветастый платок, прикрывающий отросшие уже волосы. Левой рукой она крепко держит мужа за локоть. Высокий и худой Шоэль молча шагает рядом. На душе у него смутное, горькое чувство: он знает, что сегодня совершил предательство, изменил самому себе, своей клятве, самому дорогому и святому, что было, есть и будет в его жизни.

А поезд неторопливо катит в сторону станции Раздольная. В одном из вагонов тесно прижались друг к другу пятеро молодых людей, одержимых верой и надеждами. Искрящиеся глаза Лейкеле Цирлиной, как всегда, обращены к Мише Каспи, рыцарю справедливости. А он… – он смотрит рассеянно: в голове его сейчас складывается новое стихотворение. Пока что Миша срифмовал слово «эрец» со словом «мерец»[124] и, шевеля губами, пробует строчки на слух. Кто знает? Может быть, кто-нибудь еще придумает музыку на эти слова? Может, еще споет эту песню на иврите новая, смелая, свободная молодежь, прокладывающая дорогу в будущее?


Ноябрь 1968 г.

Приложения

Приложение I

Два стихотворения Цви Прейгерзона

(в переводе Алекса Тарна)

ЭЛЬЯКУМ [125]

Я с толпой не ходил гуртом,

От речей и знамен пунцов,

Равно чужд и голодным ртам,

И сиянью златых венцов.

Я успеха в любви не знал Длинноносый, смешной горбун Зубы кривы, косят глаза,

Имя странное – Эльякум.

Ни греха не знал, ни поста,

Ни стигматов, ни медных труб Моя пища, как жизнь, проста Хлеб да лук, да бобовый суп.

Но в тот день и в ту ночь, когда

Моя скрипка рождает стон,

Замирают и боль, и гвалт,

И болтливая явь, и сон.

Москва, 16.01.1923

МОЕ МЕСТЕЧКО

Ты всё там же – в несмелых тенях, в одеянье изгоя,

Стены тех же домишек над уличной грязью постылой,

Пусто в дюжине лавок,

в молельне – бездельник унылый,

И всё тот же слепящий кошмар в суете и в покое.

Так же в пятые дни выпекают хрустящие дранки,

Собираются девушки – в танце оттаптывать ноги,

Старый реб Авраам всё постится, сердитый и жалкий:

«Ой-вэй, смилуйся, Бог милосердный, пусты синагоги!»

И заплачет, завоет молитва его на рассвете,

Обернув мою душу молчанием, болью и смертью…

Нет, прощай! Мне – туда,

где ненастье, и солнце, и стужа!

Умирай, погребенное в пыльной и темной гробнице!

Хлеб изгнанья в котомке – мы снова выходим наружу,

И грядущие дни нам сияют счастливой зарницей.

Москва, 21.04.1923

Приложение II

Книги Цви Прейгерзона

На иврите:

«Эш ха-тамид» («Вечный огонь»): Роман. – Тель-Авив: Изд-во «Ам Овед», 1966. (Издан под псевдонимом А. Цфони).

«Йоман зихронот, 1949—1955» («Дневник воспоминаний, 1949—1955»). – Тель-Авив: Изд-во «Ам Овед», 1976.

«Хевлей шем» («Бремя имени»): Сб. рассказов. – Тель-Авив: Изд-во «Ам Овед», 1985.

«Ха-сипур шело нигмар» («Неоконченная повесть»): 1-я часть незавершенного романа «Рофим» («Врачи»); стихи, отрывки из дневников. – Тель-Авив: Изд-во «Ха-киббуц ха-меухад», 1991.


На русском языке:

«Бремя имени»: Рассказы / Пер. с иврита Лили Баазовой. – Санкт-Петербург: Изд-во «Лимбус-Пресс», 1999.

Дневник воспоминаний бывшего лагерника (1949—1955) / Пер. с иврита Исраэля Минца. – Иерусалим: «Филобиблон»; Москва: «Возвращение», 2005.

Послесловие

…Вспоминается июнь 1990 года. Я сижу в центре Москвы, на Лубянке, и читаю: «Дело № 2239… Обвинительное заключение:…Прейгерзон Герш Израилевич обвиняется в том, что являясь врагом советской власти, сколотил антисоветскую группу и вместе с ее участниками проводил преступную работу против ВКП(б) и Советского правительства… пытался установить нелегальную связь с сионистами Палестины…».

В комнате, рядом со мной, сидят еще 4-5 человек. Каждый читает свое дело. Сдержанные рыдания пожилой женщины справа, мужчина напротив смахивает слезу. Светлое большое окно, тишина и шуршание страниц.

Да, мой отец жил двойной жизнью. Григорий Израилевич Прейгерзон, преподаватель Московского горного института, человек уважаемый, любимый молодежью и многочисленными учениками, очень любил свою работу и работал до последнего дня жизни. В последнем издании учебника «Обогащение угля», вышедшим в 1969 году, имя автора было в черной рамке. В некрологе, написанном его учениками, сказано: "Он был одним из тех, кто заложил основы советского углеобогащения… Г.И. Прейгерзон был человеком редкой честности и чистоты, человеком большой души, общение с которым духовно обогащало его многочисленных учеников и сотрудников». На похоронах в Москве один из присутствующих сказал: «Он обогащал не только уголь – он обогащал наши души». Прах отца, по его завещанию, был похоронен в Израиле.

Любовь к ивриту и творчество на этом языке – это вторая жизнь отца. В нормальном обществе между этими двумя жизнями нет никакого противоречия. Но в обществе, исковерканном и раздираемом сталинским деспотизмом и человеконенавистничеством, любовь к культуре своего народа, к его древнему языку и его песням была страшным преступлением…

* * *

Литературное наследие Цви Прейгерзона хранится в архиве Института по исследованию ивритской литературы им. Каца (Центр КИП) при Тель-Авивском университете. Заведующая архивом проф. Хагит Гальперин была редактором и подготовила эту книгу к печати. В одной из статей она пишет: «В своих произведениях Цви Прейгерзон время от времени обращается к своему анонимному читателю. Он знал, что в Советском Союзе его произведения недоступны, а молодежь, даже если сможет добраться до них, не сможет прочитать из-за незнания языка. Поэтому он обращается к будущему, иногда безымянному, а иногда совершенно определенно к израильскому читателю, который, может быть, через много лет прочтет его произведения и сможет понять тот мир, в котором он жил и творил. Когда я, родившаяся в Израиле и не знавшая ни автора, ни его книг и рассказов, читала Цви Прейгерзона, то возникло чувство, что я одна из тех читателей, к которым он обращается. Мне показалось, что будто через поколения, через невидимый барьер, отделяющий ушедших в тот мир от живых, улыбается Цви Прейгерзон мне и другим израильским читателям и радуется тому, что созданное им не было напрасно и не ушло в небытие».[126]

Прочитав эту статью, я позвонил Хагит. «Знаешь, – сказала она, – я не привыкла выражать чувства в своих статьях, но здесь я просто не смогла удержаться…»


Веньямин Прейгерзон

* * *

Неоконченная повесть

Дети Цви Прейгерзона у могилы отца на кладбище киббуца Шфаим. Слева направо: Аталия, Веньямин, Нина.


Неоконченная повесть

Ц. Прейгерзон – ученик гимназии «Герцлии». Тель-Авив, 1913 г.


Неоконченная повесть

Ц. Прейгерзон– студент Москов. горной академии. 1920 г.


Неоконченная повесть

Ц. Прейгерзон с семьей за месяц до ареста. Слева направо: Веньямин, Нина, Лея, Аталия, Цви (Москва, февр. 1949 г.)


Неоконченная повесть

Цви Прейгерзон с сыном Веньямином. Москва, 1968 г.


Неоконченная повесть

Цви Прейгерзон у себя в кабинете. Москва, 1968 г.


Неоконченная повесть

Надпись и указатель на улице имени Цви Прейгерзона в Тель-Авиве в день ее открытия (30.3.2008 г.)


Неоконченная повесть

На церемонии в день открытия улицы имени Цви Прейгерзона в Тель-Авиве. Слева направо: дочь Аталия, глава города Рои Хульдаи, дочь Нина и сын Веньямин.


Неоконченная повесть

Дети, внуки и правнуки Цви Прейгерзона на улице его имени в день ее открытия (30.03.2008 г.)


Неоконченная повесть

Примечания

1

Дело № 2239 по обвинению Прейгерзона Герша Израилевича. Следчасть по особо важным делам, МТБ СССР, 1949 (архив).

2

Полный перечень изданий художественных произведений Ц. Прейгерзона приведен в конце книги.

3

Меламед – учитель в хедере.

4

1 марта 1881 года царь Александр II был убит группой террористов из организации «Народная Воля» во главе с А. Желябовым и С. Перовской.

5

Хедер – еврейская религиозная начальная школа.

6

Бар-мицва (ивр.) – букв. «Сын заповеди». Церемония вступления мальчика в религиозное и правовое совершеннолетие. Проводится по достижении 13-летнего возраста.

7

Тфиллин (филактерии) – молитвенные принадлежности: две коробочки из черной кожи, содержащие отрывки из Пятикнижия.

8

Гемара – свод толкований священных текстов.

9

Белый билет – документ, выдававшийся лицам, освобождаемым от воинской службы по состоянию здоровья.

10

Кашерный (кошерный), кашрут (ивр.) – дозволенность или пригодность. В обиходе понятие кашрут чаще всего связано с вопросом о пригодности пищи.

11

Пурим – праздник в память о чудесном избавлении евреев Персии.

12

Песах – весенний праздник в память исхода евреев из Египта.

13

Седер – праздничная пасхальная церемония, которую принято проводить в кругу семьи.

14

Пасхальная агада – сборник молитв, рассказов и песен, связанных с исходом евреев из Египта.

15

Пророк Элиягу – в русской традиции Илья-пророк. Считается, что в ночь праздника Песах Пророк Элиягу посещает дом каждого еврея.

16

Четыре бокала вина согласно ритуалу выпиваются при чтении Пасхальной агады.

17

Ялаг – Йехуда Лейб Гордон (1830—1892) – поэт, прозаик, публицист.

18

Михал – Миха Йосеф Лебенсон (1828—1852) – поэт и переводчик.

19

Адам ха-Кохен – Авраам Дов Лебенсон (1794—1878) – поэт, отец Михала.

20

Бялик Хаим Нахман (1873—1934) – выдающийся еврейский поэт, переводчик, публицист, общественный деятель.

21

Ховевей Цион (ивр.) – букв, «любящие Сион», в рус. традиции – палестинофилы. Движение за возвращение в Сион, основанное в 1884 году.

22

Хупа – покрывало, натянутое на четырех шестах, под которым, по еврейской традиции, происходит брачная церемония.

23

Мазал тов (ивр.) – пожелание счастья.

24

Фунт (единица измерения веса в дореволюционной России) – примерно 450 грамм.

25

«Эйн-Яаков» – популярный в народе сборник сказаний и наставлений из Талмуда, составленный в XVT-XVTI вв. рабби Яаковом-Бен-Шломо ибн Хавивом.

26

«Ха-Цфира» – газета на иврите, выходившая в Варшаве в 1861-1931 гг.

27

«Ха-Шилоах» – литературный, научный и общественно-политич. журнал. Выходил в Варшаве, Одессе и Иерусалиме в 1896—1926 гг.

28

Таллит – молитвенное облачение еврея: особым образом изготовленное прямоугольное покрывало.

29

Мезуза – свиток пергамента со священным текстом, прикрепляемый к косяку двери в еврейском доме.

30

Кадиш (ивр.) – заупокойная молитва.

31

Хуммаш – Пятикнижие, пять книг Торы.

32

Парашат ха-шавуа (ивр.) – недельная глава Торы. Отрывок из Пятикнижия, читаемый каждую субботу во время молитвы в синагоге.

33

Первые слова Вайешев – 37-й главы из книги Бырэйшит (Бытия), в пер. Д. Йосифона.

34

Бен-Иехуда Элиэзер (1858, Лужки, Литва, – 1922, Иерусалим) – пионер возрождения иврита в качестве разговорного языка.

35

Рабби Иоханан Бен-Заккай (I в. н. э.) – основатель духовного центра в Явне после разрушения Второго храма. Его деятельность сыграла решающую роль в сохранении иудаизма как основы самобытного существования еврейского народа.

36

Лаг ба-Омер – еврейский праздник, имеющий исторические традиции. В этот день обычно разжигаются костры.

37

«Герцлия» – первая светская гимназия на иврите, открытая в Тель-Авиве в начале 20-го века.

38

Бима – возвышение в синагоге, на котором стоит стол (или особого рода пюпитр) для чтения свитка Торы.

39

Доктор Бенцион Мосинзон (1878—1942) – директор гимназии «Герцлия» с 1912 по 1941 гг.

40

«Моледет» (ивр.) – ежемесячный журнал для молодежи на иврите, издававшийся в 1911—1928 гг. в Яффо и Иерусалиме.

41

Тевет, Шват – название месяцев по еврейскому календарю. Приходятся на зиму.

42

Иза Кремер (1887—1956) – известная певица, артистка оперы и оперетты. Эмигрировала в 1919 г., пела на лучших сценах Европы и Америки.

43

Мамэ-лошен (ивр.) – букв, «мамин язык» – имеется в виду идиш.

44

Лехаим! (ивр.) – букв «за жизнь!» Это пожелание обычно сопутствует каждому тосту.

45

Имеется в виду известный роман Эзры Гольдина «Из недалекого прошлого» (Варшава, 1901).

46

Шерлок Холмс, Нат Пинкертон, Ник Картер – сыщики, герои сотен брошюрок с текстами дешевых приключенческих «романов с продолжением» (первый не имеет ничего общего с героем Конан-Дойля).

47

Дубнов, Шимон Меерович (1860—1941) – известный историк, автор капитальных трудов по истории евреев.

48

Gaudeamus– известный студенческий гимн.

49

Киндерлах (идиш) – дети.

50

«Мория», «Ахиасаф», «Тушия» – издательства светской литературы на иврите, конец XIX – начало XX вв.

51

Талмуд – уникальное произведение, включающее свод правовых и религиозно-этических положений иудаизма (III—VII вв. н. э.).

52

Миньян – кворум, состоящий, как минимум, из десяти взрослых мужчин, необходимый для общественного богослужения и религиозных церемоний.

53

Акедат Ицхак – жертвоприношение Ицхака. Библейский рассказ из книги «Бытие».

54

«Хатиква» (ивр.) – букв, «надежда» – гимн сионистов, сегодня – гимн Государства Израиль.

55

Бунд (идиш) – букв, «союз» – Еврейская социалистическая рабочая партия. Основана в Вильно в 1897 г.

56

Поалей Цион (ивр.) – букв, «трудящиеся Сиона» – движение, сочетающее сионизм с социалистической идеологией. Возникло в России в конце XIX века.

57

Гистадрут (ивр.) – букв, «организация» – объединения трудящихся, начавшие возникать с конца XIX в. Сегодня – основная профсоюзная организация Израиля.

58

Ха-хавер (ивр.) – товарищ.

59

Маца (ивр.) – (рус. трад. – опреснок) – лепешки из теста, не прошедшего ферментацию. Единственный вид хлеба, разрешенный к употреблению по религиозным законам в течение пасхальной недели.

60

«Маккаби» – всемирное еврейское спортивное общество, названное в память исторического героя еврейского народа Йехуды Маккавея (II в. до н. э.). Истоки создания восходят к концу XIX в.

61

Ияр – название одного из месяцев по еврейскому календарю.

62

Бней Цион (ивр.) сыны Сиона.

63

Биньямин Третий – герой романа на идиш Менделе Мохер-Сфарима «Путешествие Вениамина Третьего» (Вильно, 1877). Позднее был опубликован перевод этой книги на русский язык под названием «Еврейский Дон-Кихот».

64

«Ха-Ам» (ивр.) – народ.

65

«Ха-Ткуфа» (ивр.) – эпоха литературный, научный и общественно-политический альманах на иврите, выходил ежеквартально, а затем ежегодно в 1918-50 гг. Первые номера вышли в Москве.

66

Кол нидрей (ивр., арам.) – «все обеты». Обряд очищения от клятв и обетов в Йом-Киппур (Судный День).

67

Фрейлехс (идиш) – народный еврейский танец.

68

Галут (ивр.) – изгнание, скитание. Обычно обозначает период рассеяния (диаспоры) со времени разрушения Второго храма до создания государства Израиль.

69

Яаков и Эсав – библейские персонажи, сыновья Ицхака и Ривки, внуки праотца Авраама.

70

Йом-Киппур (ивр.) – «День искупления» или «Судный День». В еврейской традиции – самый важный из дней – день поста, покаяния и отпущения грехов.

71

Ханука (ивр.) – букв, «новоселье». Праздник, установленный в древности в память об очищении Храма после изгнания греко-сирийских войск и их еврейских пособников с Храмовой горы.

72

Менделе Мохер-Сфарим (1835—1917) – писатель, основатель новой еврейской классической литературы. Писал на иврите и на идише.

73

Сефер Ха-Агада(ивр.) – свод сказаний, притч, изречений из Талмуда и др. священных книг, составленный Х.Н. Бяликом и И.Х. Равницким. В рус. переводе С.Г. Фруга – «Агада».

74

Ашкеназийский иврит – диалект иврита, принятый у евреев, живущих в центральной и восточной Европе. Современный иврит в Израиле имеет произношение сефардское (т. е. принятое у евреев – выходцев из Испании и восточных стран). Сефардский диалект считается ближе к древнему оригиналу.

75

Дни Омера – 49 дней от Песаха до Шавуота – праздник дарования Торы и первого урожая (рус. назв. – Пятидесятница).

76

Шива (ивр.) – «семь». У евреев – траурный срок, семь дней со дня погребения.

77

Кнакер (жарг.) – важный человек.

78

Диманштейн, Семен Маркович – большевик, член РСДРП с 1904 г. Председатель ЦБ Евсекции ВКП(б), один из организаторов Еврейской АО. Род. в 1886 г., расстрелян в 1938 г.

79

Тарбут (ивр.) – культура.

80

Ха-Мишпат Ха-Иври(ивр.) – еврейское законодательство.

81

Штилим (ивр.) – ростки, саженцы.

82

«Унзер Тогбладт» – ежедневная газета сионистского направления, выходившая в Петрограде в 1917-18 гг.

83

Оманут (ивр.) – искусство.

84

«Штибель» – известное издательство еврейских книг в России.

85

Рафес Моше – видный деятель Бунда и Евсекции. Род. в Вильне в 1883 г., погиб в лагере в Коми АССР в 1942 г.

86

Литваков Моше – видный деятель Бунда и Евсекции, публицист и лит. критик, Род. в 1875 г. в Черкассах, умер в тюрьме в 1937 г.

87

Правительство Дона – Временное Донское правительство со столицей в Новочеркасске, образованное белоказаками в апреле 1918 г. и просуществовавшее до разгрома белых в 1920 г.

88

Фарбанд (Комфарбанд) – союз евреев-коммунистов, представлявших левое крыло Бунда, основан в мае 1919 г. и просуществовал несколько месяцев до полного слияния с ВКП(б).

89

Мазе Яаков – (1859—1924) известный раввин, публицист и общественный деятель, религиозный сионист, одна из ключевых фигур на процессе Бейлиса.

90

«Эзра» (ивр.) – помощь – благотворительное общество по оказанию помощи, главным образом, евреям восточной Европы, 1901—1941.

91

«Маген-Давид Адом» (ивр.) – красная звезда Давида – скорая медицинская помощь. Соответствует «Красному кресту» в христианских странах.

92

«Хевра Кадиша» – похоронное общество у евреев.

93

Гой (ивр., идиш) – нееврей.

94

«Дер Эмес» (идиш) – «Правда» – газета, печатный орган Евсекции.

95

Рош-ха-Шана (ивр.) – начало года – Новый год по еврейскому календарю.

96

Шофар – труба, сделанная из рога барана или козла. Трубные звуки шофара обычно звучат во время празднования Рош-ха-Шана.

97

Габима (ивр.) – сцена. Театр на иврите, основанный в 1917 г. в Москве под покровительством К. Станиславского. Первым режиссёром его был Е. Вахтангов. С 1928 г. «Габима» – в Тель-Авиве. В настоящее время это национальный театр Государства Израиль.

98

Адар, Нисан – названия весенних месяцев по еврейскому календарю.

99

«Ха-Шахар» (ивр.) – «Рассвет». Журнал на иврите, выходивший в Вене в 1868-86 гг.

100

«Ха-мелиц» (ивр.) – «Переводчик». Одна из первых в России газет на иврите. Выходила в Одессе (1860-71) и в Петербурге (1871—1904).

101

Слонимский Хаим Зелиг (1810—1904) – редактор периодических изданий и автор книг на иврите.

102

«Баркаи» (ивр.) – «Утренняя звезда». Последний сборник на иврите, изданный в Одессе в 1919 г.

103

Содом и Гоморра – древние города в районе Мертвого моря, уничтоженные Богом за нечестивость их обитателей.

104

Хупа и киддушин – традиционный обряд бракосочетания у евреев.

105

Брит-мила – обрезание. Делается мальчику на восьмой день после рождения.

106

Машиах бен-Давид (ивр.) – мессия, букв, «помазанник». По религиозной традиции – потомок Давида, который будет послан Богом, чтобы осуществить избавление народа Израиля.

107

Халуц (ивр.) – пионер, первопроходец. «Хе-Халуц» – молодежное движение за возрождение еврейского народа на исторической Родине, за заселение и освоение Эрец-Исраэль. Основано в 1918 г. F

108

Штреймел (идиш) – традиционный еврейский головной убор.

109

Менделе (Мохер-Сфарим), Шолом-Алейхем, Перец – писатели, писавшие на идише.

110

Ермолка (кипа) – небольшой головной убор, который носят религиозные евреи и все мужчины в синагоге и во время религиозных церемоний.

111

Шлимазал (идиш) – неудачник, несерьезный человек.

112

Шефифон-пипернотер – ядовитая змея (вид гадюки).

113

Рабанит (ивр.) – жена раввина. Здесь – жена меламеда.

114

Гиюр (ивр.) – обращение в иудаизм, принятие еврейской веры.

115

Раши (1040—1105) – крупнейший комментатор Талмуда и Библии, духовный вождь.

116

Берейшит бара (ивр.) – первые слова книги Берейшит («В начале»), первой части Пятикнижия (книга Бытия).

117

Шир ха-Ширим (ивр.) – Песнь Песней, библейская книга.

118

Здесь и далее обсуждается отрывок из 149-го Псалма (Теилим, 149), пер. Д. Йосифона.

119

Шамар – Шайкевич Нахум Меир (1846—1905). Писатель на идише, очень популярный в свое время у евреев.

120

Исайя (Иешаяху) – библейский пророк.

121

Иехуда ха-Леви (1075—1141) – средневековый поэт и философ, жил и творил в Испании.

122

Ктуба(ивр.) – брачный договор, удостоверяющий согласие жениха и невесты вступить в брак и перечисляющий обязательства мужа по отношению к жене.

123

Хора – еврейский народный танец. Воспринимается как один из символов новой жизни в Эрец-Исраэль. Возникла в период третьей алии (1919—1923 гг.). Привезена в Палестину, в основном, молодежью из России и из стран восточной Европы.

124

Эрец (ивр.) – страна, мерец (ивр.) – энергия, бодрость.

125

По-видимому, стихотворение посвящено Эльякуму Цунзеру (1835—1913)– знаменитому автору и исполнителю песен на идише.

126

«Reeh»: European Journal of Hebrew Studies. Universite de Paris. Paris, 2000. P. 124 (ивр.). № 4.


Купить книгу "Неоконченная повесть" Прейгерзон Цви

home | my bookshelf | | Неоконченная повесть |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу