Book: Кровать для троих



ПАВИЧ Милорад


КРОВАТЬ ДЛЯ ТРОИХ

В этот сборник выдающегося сербского писателя М. Павича, чей «Хазарский словарь» назван критиками «первой книгой XXI века», вошли его новые, переведенные для настоящего издания пьесы и рассказы, а также уже публиковавшаяся пьеса «Вечность и еще один день», с успехом поставленная в московском МХАТе.


Милорад Павич, исследующий человека как некую модель планетарного масштаба, как существо сложносочиненное, сновидящее, единственно подходящим ключом к дешифровке этого странного природного явления видит поэтизированную мифологию. Хитрец Павич сам занят мифотворчеством и сам стал персонажем вполне мифологическим, из его рук читатель (а теперь и зритель) готов принять любое разъяснение собственной природы. Плюс - любопытство: зрители сами могут выбрать, какой у спектакля будет конец.

Д. Коробова

«Независимая газета»

ПЬЕСЫ

Кровать для троих

Краткая история человечества

интерактивный показ моделей одежды с пением и стрельбой

Действующие лица

Лилит (Эмпуза) – красивая молодая женщина с волосами до пят. Немного заикается в решающие минуты. Постоянно подбрасывает лимон, словно это маленький мячик.

Капитан Адам – ее супруг, красивый молодой человек. Военная форма ему очень идет.

Ева – ее сестра.

Майор Бейли – ее любовник, на самом деле демон; очень крупный, никогда не смеется и в течение всего спектакля передвигается по сцене в направлении противоположном движению Снглфа.

Первая и вторая девочки – дочери Лилит и Адама, две юные и красивые школьницы.

Снглф – продавец шуб, на самом деле ангел. Время от времени без видимой причины начинает говорить слишком быстро, словно ускоренная звукозапись или робот, но тут же, извинившись, повторяет тот же текст нормальным голосом и в обычном темпе.

Анубис – египетский бог.

Тот – писец, служащий у египетских богов.

Кроме того, заняты манекенщицы, двое полицейских, слуга, зрители.


При покупке билетов зрители должны выбрать, через какой вход – мужской или женский – они предпочитают попасть в зал. Это никак не связано с полом самих зрителей. Зрительный зал внутри разделен на две части: левую – женскую и правую – мужскую, словно это мужская и женская церковь. В таком случае можно представить себе, что на сцене не один занавес, как обычно, а два. Первый, подвижный, отделяет сцену от зрительного зала, а второй, виртуальный, разделяет и зрительный зал, и сцену на две половины – женскую и мужскую. И вместе эти два занавеса представляют собой нечто вроде креста. Нечто похожее на «золотое сечение».

На сцене роскошный меховой салон с подиумом для демонстрации моделей, рядом располагается гардеробная, где развешаны шубы и переодеваются манекенщицы. В углу огромное зеркало.

Для зрителей, купивших «мужские» билеты, спектакль начинается немного раньше, их впускают в «мужскую» часть зрительного зала первыми, и первую сцену спектакля видят только они, а уже после ее окончания в зал, точнее, в его вторую, «женскую» половину впускают зрителей с «женскими» билетами. Асимметричность спектакля должна сохраняться.

В середине зрительного зала находятся ступени, по которым из зала можно подняться на сцену.

В «женской» части зала мест для зрителей меньше, чем в «мужской», потому что там перпендикулярно центральному проходу, ведущему к сцене, имеется еще один проход от бокового входа в зал.

Авторский комментарий

В различных традициях герметизма Лилит – это воплощение женщины особого типа. В астрологии она выступает как обозначение альтернативной судьбы Человека. В греческой мифологии двойником Лилит является Эмпуза. В соответствии с еврейской традицией Лилит – это первая жена Адама. Из-за неравенства между Лилит и Адамом (особенно в постели) Лилит бросила Адама. Бог послал трех ангелов, одного из которых звали Снглф, чтобы они убедили Лилит вернуться к Адаму, который очень тосковал по ней. Ангелы пригрозили Лилит, что, если она не вернется к мужу, все ее дети, сколько бы их ни было, погибнут. Лилит не послушалась ангелов и стала жить с богом подземного мира Белиалом, а после него и с другими любовниками. Все ее дети действительно погибли. Возможно, следы истории об исчезнувших детях Лилит и Адама сохранились в мифе об Атлантиде.

Во всяком случае, человечество появилось только благодаря второму браку Адама, браку с Евой. Соперничество между Лилит и Евой достигало космических масштабов.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена I

Эту сцену смогут увидеть только те зрители, которые находятся в «мужской» части зрительного зала, которые должны войти в него на десять минут раньше, чем остальные. Слышна музыка, появляются три манекенщицы, раздеваются и надевают на себя шубы, смотрятся в зеркало, а потом уходят типичной для манекенщиц походкой за занавес, который отделяет гардеробную от той части, где расположен подиум. Находясь в гардеробной, они словно не знают, что видны зрителям, и ведут себя весьма вольно и развязно. После того как манекенщицы уходят из гардеробной, чтобы приступить к демонстрации шуб, в левой части сцены, в гардеробной, появляются до сих пор прятавшиеся среди шуб две девочки со школьными ранцами на плечах – они пробрались сюда втихаря прямо из школы. Одна из них подглядывает из-за занавеса за тем, что происходит в левой части сцены.

Первая девочка. Что они там делают? Говорят про нас?

Вторая девочка. (выглядывая) Я бы не сказала. У них там что-то вроде показа мод.

Они обе тоже быстро напяливают шубы и, подражая манекенщицам, прохаживаются по гардеробной.

Первая девочка. Я открою тебе одну тайну!

Вторая девочка. Какую?

Первая девочка. Папина математика неправильная!

Вторая девочка. Та самая математика, которой нас учат в школе?

Первая девочка. Да, та самая.

Вторая девочка. А как это можно доказать?

Первая девочка. Очень просто. (Поднимает растопыренную пятерню.) Сестренка, пересчитай-ка это множество. Ты скажешь «пять». И будешь права. А теперь (поднимает вверх только один палец) подсчитай единичность! Ничего не получается. Единичность лишена всякой количественности. Ее нельзя подсчитать. Потому что в таком случае можно было бы подсчитать и Бога. А вот возьми точку и попробуй, если у тебя получится, определить ее ширину, длину или глубину. Не можешь? Конечно не можешь. Точка – это точка. И точка! (Показывает на настенные часы.) Слышишь? Чем питаются часы?

Вторая девочка. Тиканьем!

Первая девочка. Откуда мы знаем, который час, если часы постоянно клюют одно и то же. Сей-час! Сей-час! Сей-час! А всякое «сейчас» неизмеримо мало, хотя только в этом «сейчас» мы и живем. Теперь видишь, что наш отец Адам и его математика опираются на единичность, точку и настоящий момент, то есть на вещи, которые нельзя измерить. Как же можно верить таким подсчетам? И можно ли с помощью такой математики сделать пирамиду? Нельзя.

Вторая девочка. Я тебе тоже открою одну тайну.

Первая девочка. Какую?

Вторая девочка. Одетая в чужую смерть, ты выглядишь сногсшибательно.

Первая девочка. (смотрит на шубу, в которую она одета) Фу!

Вторая девочка. То, что сейчас на тебе, раньше было морским котиком. Пока его не убили.

Первая девочка с ужасом и отвращением сбрасывает с себя шубу.

Снова появляются манекенщицы, девочки прячутся за зеркалом. Манекенщицы быстро переодеваются и опять исчезают за занавесом на «женской» части сцены.

Сцена II

После окончания первой сцены, которую видели только зрители «мужской» части зала, в зал впускают остальных зрителей. Пока они заходят, на сцене, в роскошном салоне, где продаются самые дорогие меха, идет демонстрация шуб, сопровождающаяся тихой музыкой. В углу расположен прилавок, за которым в качестве служащего этого салона стоит Снглф. После того как все войдут и займут места в «женской» части зала, начинается продажа шуб.

Снглф. Добрый вечер, добрый вечер, дорогие дамы. Добро пожаловать. Начинаем первый показ мод этого сезона, во время которого мы предложим вам великолепные шубы. Мы представим вам модели из горностая, соболя, каракуля, норки, шиншиллы, песца, куницы и каракульчи. Шубы на любой вкус. Наша шуба согреет вас, если на сердце холод!

Звучит музыка, на подиум одна за другой выходят манекенщицы, демонстрируя шубы, у каждой в руках флажок в форме звезды.

Кого заинтересовал вот этот экземпляр из шкуры жеребенка? Цена всего лишь восемь тысяч. Если хотите примерить, пожалуйте на подиум! Чувствуйте себя свободно, дорогие дамы, все, что вы здесь видите, – для вас! Оденьтесь так, чтобы каждому захотелось вас раздеть! Что, продано?

Вдруг слышится голос из зала.

Лилит. Я хочу купить шубу

На сцену из зрительного зала поднимаются Лилит и Ева.

Лилит. (уже стоя на сцене, повторяет) Я бы купила шубу!

Снглф. Прошу вас!

Ева. Ты действительно хочешь купить шубу?

Лилит. Почему бы и нет? (Обращаясь к Снглфу.) Неизреченный, дай мне крылья!

Снглф. Простите?

Лилит. (мечтательным тоном, обращаясь к продавцу) Этой ночью мне снилось, как мы с тобой сидим в камине и ужинаем под потрескивание поленьев в огне… Ты помнишь?

Снглф. (заметно смущенный) Госпожа, вы очень любезны, но при всем моем желании я никак…

Лилит. Забудь… Как твое имя, ангелочек?

Снглф. Снглф.

Лилит. (расхохотавшись вместе с Евой) Да он глотает все гласные. Съел половину своего имени. Теперь ты сыт, Снглф?

Снглф. Госпожа сказала, что хотела бы шубу?

Лилит и Ева удобно располагаются в стоящих на сцене креслах.

Лилит. У тебя тут найдется шуба, которая стоила бы дороже всего этого салона? И дороже сидящей возле меня моей сестры Евы и всех остальных, кто здесь находится? Шуба из таких, за которые расплачиваются золотыми карточками?

Ева и Лилит хихикают.

Снглф. Разумеется, госпожа, разумеется, сейчас мы вам покажем.

Одна из манекенщиц надевает на голое тело шубу и выходит на подиум.

Лилит. Это она! (Не сводя глаз с шубы, выскакивает на подиум и срывает ее с ошарашенной манекенщицы, которая остается совершенно нагой и несколько смущенной. Лилит надевает на себя шубу и триумфально прохаживается перед Евой.) Что скажешь, хороша девчонка или нет? Взять ее, а? Что скажешь?

Ева. Зачем тебе еще одна шуба?

Лилит. Я еду с любовником в Киев провести там медовый месяц. Сейчас это страшно модно – ездить в медовый месяц в Киев.

Ева. Ты шутишь?

Лилит. Нисколько. Женщины никогда не шутят. Да и как станешь шутить, если от любой шутки может получиться ребенок?

Ева. Но некоторые как раз этого и хотели бы. Например, я! Только, к сожалению, умереть может каждый, а вот родиться – не каждый. Самые лучшие так и остаются не рожденными.

Лилит. Ты это говоришь, потому что у тебя нет детей. А я знаю то, что знаю.

Ева. Что же это ты знаешь? Твой муж самый прославленный человек всех времен. Прачеловек Адам! И у тебя от него дети. А тебе этого мало.

Лилит. От него и от его славы мне никакого толку. Да, он прославленный, он держит ноги в ящике письменного стола и отмывает деньги, а я должна быть у него и уборщицей, и кухаркой, и сиделкой, и шикарной валютной шлюхой, и одновременно трепетной матерью его дочерей. Я всем этим сыта по горло! С меня хватит!

Ева. А что же ты будешь делать с вышеупомянутыми дочерьми? С двумя твоими сладкими атлантками?

Лилит. Их я оставляю мужу.

Ева. Но тут есть небольшая проблема…

Лилит. На то они и небольшие эти проблемы, чтобы с ними было легко справиться. (Рассматривает на себе шубу, резко распахивает ее, а потом, довольная, запахивает.) Что это за проблему ты выдумала?

Ева. Это Адам, твой муж.

Лилит. Тут ты права. Это действительно небольшая проблема… А с чего ты так беспокоишься из-за моего мужа? Если хочешь, я оставлю его тебе в наследство, но, правда, тебе придется ждать не менее ста двадцати лет. Он не спешит лизать, да торопится пролить.

Ева. Если Адам, твой муж, не согласится купить тебе эту шубу, а я готова поспорить, что не согласится, и если ее тебе купит твой любовник, ты не сможешь в ней показаться на глаза мужу, ты даже не сможешь просто внести ее в дом.

Лилит. Ты так думаешь? Дорогая моя, именно оттого, что ты так думаешь, у тебя нет ни мужа, ни любовника. Ни детей. У тебя снова появилась дурная привычка умничать. Это вредно. (Обращаясь к продавцу.) Сколько стоит эта шуба?

Снглф. (с готовностью) Пятьдесят тысяч, госпожа.

Лилит. Отлично. Я ее беру, но послушай внимательно, что я тебе скажу… Снглф… Так ты сказал? Снглф?

Снглф. Да, глубокоуважаемая госпожа.

Лилит. Итак, Снглф, я хочу с тобой кое о чем договориться, но в наших с тобой общих интересах этот договор должен остаться между нами.

Снглф. Если госпожа считает, что цена слишком высока…

Лилит. Госпожа не была бы госпожой, если бы считала, что цена слишком высока. Когда мне хочется поторговаться, я торгуюсь с другими и о другом… Впрочем, давай посмотрим. (Поднимает вверх два пальца, кладет их Снглфу на темя и, задержавшись взглядом на его волосах, собранных на затылке в хвостик, заставляет его повернуться перед ней на триста шестьдесят градусов.) Неплохо, Снглф, неплохо, но ленточка сюда не очень подходит. Лучше возьми цепочку, Снглф, волосы будут красивее лежать… Ну, перейдем к делу, ангелочек! Я беру эту шубу и плачу за нее не пятьдесят тысяч, как ты сказал, а шестьдесят… Ты меня слушаешь? Шестьдесят тысяч.

Снглф. Разумеется слушаю, госпожа. Слушаю, но не понимаю. Я понял только про цепочку, а то, что вы говорите насчет цены, не понимаю.

Лилит. Сейчас поймешь. Я приду сюда со своим другом. Не с мужем, а с другом. Ты ему скажешь, что шуба стоит шестьдесят тысяч, и он мне ее купит за эту цену, то есть за шестьдесят тысяч. Это все. И не задавай лишних вопросов.

Снглф. Мне все совершенно ясно, госпожа! Желаю вам приятно провести сегодняшний день.

Сцена III

Лилит и Ева уходят. Начинается демонстрация моделей. Манекенщицы под вокальную музыку показывают шубы. Снглф из-за прилавка объявляет цены шуб, и их действительно можно купить после спектакля. «Продано даме из пятого ряда!» и т. д. и т. п. Цены нет только у той шубы, которую выбрала Лилит. Если кто-то из публики спросит, нельзя ли купить и эту шубу, Снглф ответит, что можно, но что она оставлена для дамы, которая только что покинула салон, и что если дама из зрительного зала настаивает, то она может ее примерить и подождать, пока не вернется та, для которой шуба оставлена. А если она не вернется в ближайшие двадцать секунд, то шубу продадут даме из зрительного зала. Снглф начинает считать до двадцати. И не успевает он дойти до десяти, как появляется Лилит со своим любовником майором Бейли. Вместе с ними Ева.

Снглф. (обращаясь к даме из зрительного зала, если таковая вступала с ним в вышеупомянутый диалог: «Мне очень жаль, милейшая госпожа!» – а затем обращается к пришедшим) Драгоценнейшие дамы, добрый вам день, добрый день, уважаемый! Присаживайтесь, прошу вас. (Жестом предлагает им три кресла.) Чем могу служить?

Лилит. Угадай, кто я, ангелочек, а потом мы все тебе скажем.

Снглф. Госпожа задает непростые вопросы. Не могу вспомнить.

Лилит. Я – женщина. Имя мое – сон. Я первая Ева, по имени Лилит, мне было известно имя Бога, и я рассорилась с Ним. С тех пор я парю в Его тени среди семисмысленных значений Книги.

Снглф. (продолжает ее текст, как во сне) Я создана из смеси Истины и Земли, у меня три отца и ни одной матери. И я не смею сделать ни шагу назад… Так, да?

Лилит. Откуда ты знаешь это, Снглф?

Снглф. Это знают все ангелы. Но я не знаю, чего ждет от меня госпожа.

Лилит. Ну это-то как раз самое легкое. Если ты поцелуешь меня в лоб, я умру.

Бейли. (цепляет Снглфа за ногу ручкой зонта и прерывает диалог) Но ты этого не сделаешь. Потому что ты здесь продавец, а дама – покупательница шубы.

Лилит. (обращаясь к Бейли и как бы продолжая начатый ранее разговор с ним) Это то самое место. Здесь я нашла эту шубу. Она просто божественная. Хочешь посмотреть ее, майор?

Бейли. Хочу, только не на вешалке, а в натуре.

Лилит. Отлично! Ева, будь добра, продемонстрируй нам шубу, как мы с тобой договаривались. Господин Бейли сгорает от желания увидеть ее…

Ева уходит в заднюю часть салона, раздевается и надевает шубу. Потом появляется перед сестрой, Бейли и продавцом. Лилит хлопает в ладоши.

Божественно… А какая у нее подкладка? (Лилит распахивает шубу на сестре прямо перед Бейли, так что становится видна ее пышная обнаженная грудь. Ева вскрикивает и быстро запахивается.) Прости, милая, мне надо было еще раз проверить, как она выглядит изнутри. Фиолетовая! Я так и думала… (Обращаясь к Бейли.) Ну, что скажешь? Кто красивее – шуба или моя сестра в шубе? Кого бы тебе больше хотелось иметь?

Бейли. А нельзя ли узнать, какова цена?

Лилит. Можно. Но если ты спрашиваешь про мою сестру, то это вопрос ко мне, а если про шубу, то спроси у господина с хвостиком.

Ева, рыдая, убегает за занавес.

Бейли. Ну вот, и ее обидела, и я не увидел, как сидит на тебе шуба.

Лилит. Что поделаешь, майор, у каждого свой чертик на плече, причем этот чертик всегда противоположного пола. Всегда противоположного. Как мы с тобой. Мой чертик мужского пола, а твой женского… Но ты не волнуйся. Пусть твой чертик купит шубу моему чертику, вот ты и увидишь, как она сидит на мне. (Обращаясь к Снглфу.) Теперь твой ход, ангелочек!



Снглф. Пролети быстро сквозь мрак моей комнаты!

Лилит. (вздрогнув, словно от удара, бросает взгляд на Снглфа) Что ты сказал?

Снглф. Не покидай мужа. Пострадают ваши дети. Всегда страдают именно дети.

Лилит. Кто ты, Снглф?

Снглф. Ангелочек, как сама госпожа изволила сказать.

Бейли. (обращаясь к продавцу, холодно) Сколько стоит тот мех, который показала нам юная дама?

Снглф. Шестьдесят тысяч, господин.

В этот момент входит Ева, уже без шубы, в своей прежней одежде. Бейли усаживается, скрестив ноги, не спеша раскуривает трубку и пускает кольцо дыма. Некоторое время все молчат. Лилит вдруг начинает безудержно хохотать, почти истерически, продавец обескуражен. Наконец он отваживается спросить.

Прошу прощения, господин, вы что-то решили?

Бейли. Извините?

Снглф. Намеревается ли господин купить шубу?

Бейли. Намереваюсь ли я купить шубу? (Достает из нагрудного кармана платок и, выпустив в него кольцо дыма, возвращает его на место.) Я жду, чтобы ты ее упаковал, а моя карточка лежит у тебя на прилавке!

Снглф. (изогнувшись в поклоне) Простите, я что-то сегодня не в себе. Один момент – и с формальностями будет покончено.

Уходит и тут же приносит роскошный пакет, в который уложена шуба, и золотую кредитную карточку майора Бейли. Бейли целует Лилит и передает шубу ей в руки. Лилит целует Еву.

Лилит. Ее поцеловать больше некому, а тебя я поцелую позже, из шубы.

Уходят. Затемнение.

Сцена IV

Две манекенщицы под музыку показывают шубы. Демонстрация моделей продолжается. Снглф стоит за прилавком. Возле него лотерейный барабан с шариками или прозрачный куб с билетиками. На шариках или билетиках написаны номера мест в зрительном зале.

Снглф. Уважаемые дамы и господа, салон мехов (приводится название спонсора показа мод) вручает сегодня вечером приз-сюрприз одной из зрительниц, присутствующей на демонстрации новых моделей. Прошу девушку в шубе под номером восемь подойти ко мне и достать билетик с местом, на котором сидит зрительница, она сейчас станет счастливой обладательницей этого приза.

Манекенщица в шубе под номером восемь подходит к барабану, извлекает один шарик и протягивает его Снглфу. Снглф зачитывает номера ряда и места.

Прошу показать нашу уважаемую гостью с названного места.

Зрительницу освещают прожектором.

Благодарю. И поздравляю! (Если оказывается, что это мужчина, Снглф добавляет: «Надеюсь, у вас есть кому подарить эту шубу!») Ваш приз дает вам возможность купить со скидкой в пятьдесят процентов шубу под номером восемь, которую вы видите на барышне, стоящей рядом со мной! Но до этого вам еще придется ответить на один короткий вопрос. И если ответ окажется правильным, приз тут же будет вручен вам. В течение сегодняшнего вечера я буду иметь удовольствие задать вам этот вопрос.

Лилит входит, держа в руках пакет с шубой.

Лилит. Итак… Я же велела тебе, Снглф, вместо ленточки взять цепочку. А ты не послушался… Итак, переходим ко второй части нашего договора. Сколько ты получаешь в год?

Снглф. Госпожа наверняка догадывается, что не слишком много.

Лилит. Отлично. Сейчас мы это немного подправим. Несколько минут назад ты продал господину майору эту шубу за шестьдесят тысяч, хотя стоила она пятьдесят. Правильно?

Снглф. Совершенно верно, но разве милостивая госпожа не требовала от меня именно этого?

Лилит. Все так и есть. Но теперь смотри, что будет дальше. Я возвращаю тебе шубу, ты вернешь мне пятьдесят тысяч, сколько она и стоила, а десять тысяч оставишь себе как гонорар за оказанную мне услугу. Идет?

Снглф. (растерянно) Госпожа шутит?

Лилит. Госпожа никогда не шутит. В противном случае она не госпожа. И ты смотри не вздумай случайно пошутить. Так что, согласен или нет на десять тысяч?

Снглф. (вздрогнув, словно очнувшись) Один момент, посмотрю, имеется ли в кассе достаточно наличных, чтобы вернуть вам, госпожа… К счастью, деньги есть, вот ваши пятьдесят тысяч. (Быстро забирает шубу, отсчитывает Лилит пятьдесят тысяч, а свои десять сует в карман.)

Лилит. Так-то, мой ангелок. Сейчас я пойду купить своей новой шубе новые духи. Новая шуба требует и нового аромата. Кажется мне, что сюда больше всего подходят Issey Miyake… Как ты думаешь?

Снглф. Я не понимаю, о какой шубе вы говорите, госпожа?

Лилит. О той самой, которую я тебе только что вернула. Смотри только не продай случайно эту шубу, не то тебя змея укусит. Сегодня, Снглф, я еще раз появлюсь в вашем салоне. Около полудня, вместе со своим мужем Адамом. И он купит мне ту же самую шубу. Без этого я не смогла бы в ней не только ходить, но даже просто внести ее в дом, как и сказала моя сестра Ева… Ты меня слушаешь?

Снглф. Слушаю, но не понимаю.

Лилит. Как это не понимаешь? Ты кладешь в карман десять тысяч, я – пятьдесят, да еще к тому же получаю бесплатно шубу, которую покупает мне муж. Что тут понимать? Главное – не продай эту шубу какой-нибудь из этих соплячек! И кроме того, имей в виду, для моего мужа цена шубы должна быть такой, как обозначено в вашем прейскуранте, то есть пятьдесят тысяч… Все-таки он мне муж… По крайней мере пока…

Сцена V

Затемнение. Снова меховой салон. Манекенщицы под музыку демонстрируют шубы. Входят Лилит и Адам.

Лилит. Ты, Адам, заперт в своей осуществившейся любви, как в клетке.

Адам. Кто спит с дьяволом, поздно встает и яблоки жует… В какой еще любви?

Лилит. Как это «в какой»? Разве ты не был влюблен в меня до женитьбы? Был. А разве ты не получил того, что хотел? Получил. У тебя есть две чудные дочки, две симпатичные засранки. Две настоящие атлантки.

Адам. Нелегко тому, кто двумя дорогами ходит. Но разве не получила то же самое и ты?

Лилит. Получила, да не с тем, с кем хотела. Знаешь ли ты, Адам, что во сне я все еще невинна? Уже десять лет, когда я ночью лежу рядом с тобой в постели, мне постоянно снится, что я девушка. И снится, как теряю невинность с кем-то другим, а вовсе не с тобой. Во сне меня лишили невинности не менее двухсот мужчин.

Адам. Но тех, что сильнее меня, и в пекле сильнее будут мучить.

Лилит. Ну а теперь я хочу получить то, что хочу. Я хочу шубу, про которую тебе рассказала. Вот здесь я ее и нашла, в этом салоне. И влюбилась в нее… (Обращаясь к Снглфу.) Я просила вас отложить для меня одну шубу… Теперь мы пришли, чтобы мой супруг купил мне ее.

Адам. Дьявол не пашет и не копает, а только во мрак манит. Ты прекрасно знаешь, Лилит, что ты гораздо богаче меня. Ты можешь купить ее себе, а я ее купить не могу. Небо высоко, а земля тверда.

Лилит. Но, если я куплю ее себе сама, это же совсем другое дело. Я хочу, чтобы ее купил мне ты. Или чтобы ты ее украл для меня… (Обращаясь к Снглфу.) У вас здесь можно красть шубы? (Оба хохочут.) Сейчас я ее примерю. Под пальто у меня нет ничего, кроме духов Jacomo de Jacomo Anthracite… Хочу попробовать на голое тело. Чтобы ощутить ее. Так же как ты иногда хочешь ощутить меня. И будь добр, улыбнись. Будущее видит нас только через улыбку. Улыбнись, Адам, иначе будущее тебя просто не заметит! (Уходит за занавес, разделяющий сцену, сбрасывает пальто, надевает шубу и через пару секунд появляется в ней.)

Адам. Нечестивый не дремлет! Я вижу, это его происки, это его волосатая лапа! Лилит, прошу тебя, не надо! Лилит, давай пойдем домой! Прекрати эту комедию! (Обращаясь к покупателям в салоне и к публике в зрительном зале.) А вам еще не тошно сидеть здесь и смотреть на все это? Не стыдно, не срамно? Хвалиться друг перед другом лисами, да соболями, да собачьими шкурами, кичась праздностью и высоким положением?

Лилит. Так что, снять шубу?

Адам. Не снимай! Лилит, заклинаю тебя и Богом, и святым Яничием-чудотворцем! (Обращаясь к Снглфу.) Сколько стоит это чудо?

Снглф. Пятьдесят тысяч.

Адам. Пятьдесят тысяч? Словно на ладони горящие угли взвесил!

Лилит. Тебе не нравится? Тогда я ее верну! (Обращаясь к публике.) Кто даст больше? (Собирается снять шубу, распахивает ее и становится видно, что под шубой она голая.)

Адам. Ну хватит воду из моря в колодец переливать! Не надо. Заверните пальто, дама останется в шубе. Нечего телеса перед публикой проветривать! (Адам расплачивается.)

Лилит с видом победительницы позирует перед зеркалом. Снглф запаковывает пальто, которое Лилит тут же сует мужу.

Лилит. Это тебе на добрую долгую память. А теперь простимся. Когда дети вырастают, брак женщине становится вреден. Прощай, Адам!

Адам. Недаром говорят, что надо быть готовым к буре и в ясную погоду! Что это значит, Лилит?

Лилит. Это значит, что перед Богом и перед всем честным народом я покидаю тебя, Адам. И тебя, и твои прокуренные усы. И тебя, и твоих детей. Если бы они были от кого-нибудь другого, может быть, я и смогла бы их полюбить. (Обращаясь к публике.) Если кто-то из вас видит этому какое-либо препятствие, выкладывайте сразу, а нет – замолчите навсегда! (Открывает дверь.)

Снглф. Постой! Постой! Не входи и не выходи! Ничего от тебя, и ничего в тебе…

Адам. И темнота страдает оттого, что в ней ничего не видно! Лилит, вернись, куда ты, Лилит! (Потрясенный, направляется за ней.)

Лилит. (уже на выходе оборачивается) Я еду в Киев. У меня медовый месяц с новым любовником. Сейчас это в моде – ездить в Киев в медовый месяц. А без жены тебе будет даже лучше. Жена рано или поздно заставит тебя быть храбрым некстати и трусливым не к месту. (Выходит.)

Снглф. (подбежав вслед за ней к двери) Оглянись, оглянись, море ревет, волны зовут тебя…

Адам. (ничего не понимая, стоит посреди салона) Ё..ная дверь!.. (Валится в ближайшее кресло.)

Снглф. (с беспокойством подбегает к нему) Господин, господин, вам плохо? Госпожа наверняка еще пожалеет. Пожалеет из-за своих детей…

В салон входят дочери Адама и Лилит, две девочки со школьными ранцами на спинах. Они подбегают к отцу.

Одна из девочек. А где мама?

Адам. В Киеве. (Самому себе, скорчившись в кресле.) Властелин мира, жена, которую Ты дал мне, улетела!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

На переднем плане на сцене огромная брачная кровать с латунными ножками, застеленная белым шелком. На кровати, как на обеденном столе, накрыт роскошный ужин на пять персон. Тарелки с серебристыми и синими цветами, салфетки вдеты в сияющие кольца. Слуга расставляет стаканы и подсвечники.

Снглф. (кричит из темноты) Петр!

Слуга. Seichas! (Берет один подсвечник и идет на другой конец сцены. Там стоит большая бронзовая ванна в форме цветка. Ванна расположена в огромном полуосвещенном зале с восьмью готическими окнами, верхняя часть которых теряется в вышине. Это библиотека, у одной из заполненных книгами стен стоит передвигающаяся винтовая лестница. В наполненной горячей водой ванне, развалившись, лежит Снглф; он, громко прихлебывая, пьет чай и курит трубку.)

Снглф. Принеси еще этого чая из крапивы. Но смотри, чтобы он был ледяной, и положи меда.

Слуга. Seichas! (Приносит доску, на ней лежат деревянный молоток, расческа и кувшин. Ставит доску на края ванны, ловко заплетает волосы Снглфа в косу и начинает отбивать ее на доске, чтобы выжать воду и придать волосам волнистость. Потом перебрасывает через доску белое полотенце, подвигает доску к Снглфу, словно это стол, и подает чай в хрустальной с серебром посуде. При этом он очень высоко поднимает чайник, потом и сам вместе с ним приподнимается на метр над полом и, паря в воздухе, с высоты шумной струей наливает в чашку чай. Крыльев у него нет.)

Снглф. Теперь добавь в ванну немного горячей воды и соли… Привел ее?

Слуга. Привел.

Снглф. Что говорят о ней в городе?

Слуга. Что ей семнадцать лет. Талия такая, что может волоском перепоясаться. Между ее грудями можно налить вина и выпить как из стакана, не пролив при этом ни капли. На известное дело она легка, как на слезы. Особенно подходит мужчине среднего роста, с узкими бедрами, широкими ладонями, который извергает не слишком много семени, такому, который привык к тому, чтобы женщине было с ним хорошо чаще, чем ему с ней.

Снглф. Петр, я спрашиваю тебя не про Еву, а про другую, про ее сестру – Лилит. Она сегодня придет сюда?

Слуга. Budiet zdes cherez minutochku.

Снглф. Отлично. (С этими словами он резко встает в ванне, расплескивая воду. Он совершенно наг. На спине у него мокрые крылья, и он отряхивает их примерно так же, как собака отряхивает хвост. Полового органа у него нет. С помощью слуги Снглф одевается в дорогой костюм фирмы «Армани».) Теперь впусти их сюда.

Роскошная кровать, на которой накрыт ужин, снова освещена. Снглф ведет себя как господин и хозяин. Обстановка никак не соответствует его скромному заработку продавца в салоне мехов. В комнату входят гости: майор Бейли в нарядной военной форме, Адам, тоже в форме, но более скромной, а после них, к их общему удивлению, – Лилит. Выглядит она великолепно. Вокруг кровати расставлены стулья, по два с каждого бока и еще один спинкой к зрительному залу. Все садятся. Место возле Адама, обращенное спиной к зрителям, остается пустым, потому что Лилит не хочет садиться рядом с ним. Снглф сидит у стены, с правой стороны кровати-стола, рядом с ним Адам, а напротив Бейли и Лилит. Слуга подходит к сервировочному столику и стоит в ожидании приказаний. Все, что потом происходит, и общим тоном, и грубостью поведения и выражений резко контрастирует с роскошью и блеском интерьера и убранством стола.

Снглф. Ну а сейчас, дорогие мои, немного пьяного хлебца, а потом положим глаз на супчик. Потом порция седой травы с уксусом и вареным языком, потом два раза по миске горячих божьих слез, один «взгляд в панировке», тот, что из горьких, из тех, что тут же стареют, да с лимоном… Приступим.

Адам. (неожиданно вскакивает, всячески изображая услужливость, берет у слуги тарелку с едой и несет с сервировочного столика к кровати. С тарелкой в руках, стоя спиной к гостям, вдруг громко выкрикивает) Эта тарелка кому?

Снглф. Мне. Чтобы пить захотеть, как поем.

Адам. Грех не в том, что ешь, грех в том, что делаешь! (Ставит тарелку перед Снглфом и отбегает к сервировочному столику, снова поворачивается спиной к гостям, закрывая очередную тарелку, которую передал ему слуга.) А кому это-о-о? (И сам отвечает.) Старому господину, чтобы хлеб его на чужом пороге не заночевал! (Ставит тарелку перед Бейли, который явно недоволен, что его назвали старым.) А это? Нашей гостье, на счастье! (Ставит тарелку перед Лилит.) Отцы кислые сливы ели, а у детей оскомина!

Лилит. Оставь в покое моих детей!

Адам. (ставит тарелку перед Лилит и снова подбегает к столику, чтобы взять у слуги следующую тарелку) Коль мы сыты, можем и попоститься! Это кому? Как самого себя не похвалить? Это – мне! (Садится и тут же начинает громко хлебать.)

Снглф. Дорогая госпожа Лилит, я уверен, вы догадались, что мы собрались здесь сегодня на ужин примирения, примирения вас и вашего супруга Адама. Это было не просто желание Адама, но прежде всего и больше всего Того, Кто создал Адама и Кто вас, дорогая Лилит, безмерно любит. Надеюсь, что теперь вы займете пустующее место возле вашего супруга, помиритесь с ним и покоритесь ему.

Лилит. Знаешь что, Снглф, помнится мне, в прошлый раз в меховом салоне я посоветовала тебе скреплять волосы цепочкой, а ты меня не послушался. Тебе бы это больше пошло. Так почему же теперь ты считаешь, что я должна послушаться и покориться?

Снглф. Так думаю не я, а Тот, Кто меня послал. Неужели вы в ссоре и с Ним, с собственным Отцом? И почему? Говорят, что и ваши дочери в ссоре со своим отцом Адамом. Говорят, что они отвергают математику своего отца. И утверждают, что его математика не годится. Что она неточна. По их мнению, Адам не может сосчитать до трех.

Лилит. Точно!

Снглф. Что «точно»?

Лилит. Точно, что математика Адама неточна. И что это знают мои дочери.

Адам. Не мое это дело – болезни лечить и запутанные узлы распутывать.

Снглф. Неужели вы не хотите вернуться к своему мужу и детям только потому, что не сходится какое-то уравнение? Адам, ты хочешь получить назад свою жену?

Адам. Если раскроешь тайну, и сам станешь тайной. Или большой тайной, или маленькой. Конечно хочу! Да и кто бы такую не захотел?

Снглф. Лилит, а вы хотите вернуться к своему мужу Адаму?

Лилит. (зевает) Ни к Адаму, ни к Бейли, с меня достаточно на все оставшиеся времена. Достаточно и тебя, ангелочек, я тебя больше слышать не могу. Вытекла вода. Больше не осталось. Хватит на ужин, считай – это много. Скажи мне, зачем ты меня позвал?

Снглф. Как вы узнаете, зачем я вас позвал, если я не скажу и если вы меня не выслушаете?

Лилит. Если ты пригласил меня для занудных разговоров, плати за каждый мой зевок по десять долларов! А я буду расстегивать пуговицы, чтобы нам не сбиться со счета. (Зевает и тут же расстегивает одну пуговицу на платы. Потом протягивает руку, и изумленный Снглф дает ей банкноту.)

Снглф. Хорошо, но только думается мне, что вы сейчас перестанете зевать.

Делает знак рукой слуге, и тот вводит в комнату, где они ужинают, Еву. Ева садится не сразу, некоторое время продолжает стоять, хотя при этом не отказывается от бокала, который подносит ей слуга.

Предлагаю всем приветствовать юную барышню Еву.

Лилит. (вскакивает со стула и в упор смотрит на Еву) Ты чуток постарела, сестричка. И тебя не особенно поливали взглядами, чтобы ты расцвела.



Адам. Женщина и рыба старыми не бывают.

Лилит. Если только не рассматривать их шею.

Адам. (растерянно) Шею?

Лилит. Разумеется. Посмотри, например, на Еву!

В это время Ева пьет, по-прежнему стоя, так как ей еще никто не предложил сесть.

Именно по шее, пока человек пьет, легче всего сосчитать его годы, и видно, сколько осталось до смерти, а сколько прошло от рождения. И наоборот.

Ева резко перестает пить, потому что видит, как все уставились на ее шею. Потом садится рядом с Адамом и с вызовом смотрит на Лилит.

Адам, ты только что говорил, что рядом с тобой пустое место, которое ждет меня. А теперь? Что теперь скажешь?

Адам. (едва успел вцепиться зубами в куриную ногу, сейчас резко отбрасывает ее. Лилит расстегивает еще одну пуговицу) Одно бросил, до другого не дотянулся.

Снглф протягивает деньги, но Лилит их отвергает.

Снглф. Что такое?

Лилит. Эту пуговицу я расстегнула не от скуки, а от жары. Здесь так жарко. Оставь эти деньги себе. А ты, Адам, когда ляжешь на Еву, посмотри на ее шею и увидишь, какой ты мужчина! Мужчина ты никакой. Это я могу сказать тебе и не глядя на Евину шею. И никуда от этого не денешься.

Адам внимательно смотрит на Евину шею, потом начинает обгладывать куриную ногу. В это время Снглф вытаскивает из кармана банкноту и протягивает ее Лилит за миг до того, как она зевает. Лилит зевает, берет деньги и расстегивает еще одну пуговицу. Теперь они почти все расстегнуты.

Снглф. Значит, вы, госпожа Лилит, уступили свое место на брачном ложе рядом с Адамом барышне Еве?

Лилит. Ангелочек мой, дело здесь вообще не в месте! Существует огромное, бесконечное пространство, в котором ни вы, ни Адам, ни Ева не обладаете никакой властью. Проникнув в это пространство, я могу, стоит мне только этого пожелать, добраться до Адама и взять у него немного мужского семени для наших будущих детей, если мне вдруг захочется их иметь. Для новых атланток.

Ева. Интересно, что это за пространство?

Лилит. Это пространство – кровать для троих. И сны, которые в ней снятся. Над ними не властны ни Бог, ни черт, ни война и никакая индюшачья шея вроде твоей, дорогая моя. Я и сейчас иногда прихожу к Адаму в сон и пью, когда мне захочется, его мужское семя. То самое семя, которого так хочешь ты для себя и своих детей, которых у тебя нет! Так что если ты заберешься все-таки к Адаму в кровать, то попадешь в (тут Лилит начинает заикаться) к-к-кровать для троих.

Ева. Заикаешься, сестричка, заикаешься.

Снглф. Это не страшно. Заикание часто возникает в решающий момент.

Лилит. Почему это мои дети так кому-то мешают? Чем мои девочки плохи?

Снглф. Это, госпожа Лилит, и есть, как мы только что сказали, решающий момент. Если вы останетесь в браке с Адамом, не исключена возможность, что у вас с ним появятся и сыновья, а следовательно, род Адама будет иметь продолжение. В том же случае, если вы к нему не вернетесь и не родите сыновей, может случиться беда.

Лилит. Какая еще беда?

Снглф. Ваши дочери, две маленькие атлантки, могут со временем стать такими же непокорными, как и вы, их мать. Подумайте сами, ведь они уже сейчас собираются отменить отцовскую математику. Если так пойдет дальше, они могут отречься от своего отца Адама и создать из собственного ребра совершенно иное, чем он, существо. И тогда будет положено начало новому, другому человеческому роду. Роду, ведущему начало от матери, а не от отца… Род по молоку…

Лилит. Это было бы отличным решением… А ты, Снглф, должен еще кое-что объяснить мне. Что вы все так навалились на меня и Адама? Почему бы вам по вопросам потомства не обратиться к кому-то другому? Неужто во всем мире никого нет, кроме нас? Поди, не все мужики такие, как Адам, с грыжей или бесплодные, как майор Бейли? Хоть у кого-нибудь здесь есть яйца? В чем проблема? Ты меня просто за нос водишь, Снглф. (Зевает, снова начинает расстегиваться, но тут же быстро застегивается и машет рукой.)

Снглф. К сожалению, вопрос стоит не совсем так, как кажется, что он стоит.

Лилит. Вот и я этого опасаюсь. Но ведь если он не стоит так, как стоит, это значит, что не стоит вовсе.

Снглф. К сожалению, это именно так… Однако позвольте вам кое-что показать, раз мне до сих пор не удалось вас убедить… (Подводит Лилит к рампе и показывает на зрителей.) Если вы не согласитесь примириться, то вот так будет выглядеть потомство Адама и Евы.

Лилит. Вот эти?! Фу, какие противные!

Снглф. И это лишь капля в море. Их будет гораздо больше.

Лилит. Да кто же их всех прокормит? Господи боже мой, ты только представь их всех за завтраком! Каждое утро кофе с молоком и накрошенная в него булочка! Батоны и крендельки с маком, оладьи, венгерские ватрушки, русские пирожки и турецкая пахлава, бисквиты, лепешки с яйцом или с каймаком, хлебцы с морской солью, от которой худеют ноги, и оладьи на постном масле, от которых растут волосы и сиськи, лепешки на конопляном меду и пампушки, пряники печатные и фигурные, медовые и мятные, дрожжевые лепешки с укропом, плюшки, бублики и сушки, гречишники и овсяники, рулеты кто смел, тот и съел, пироги с требухой и тухлятиной, пирожки-внучата, пропитанные запахом печки, дрожжевые подушечки, запеканки с чем угодно, разварухи, слоеные пирожки и пирожки с зеленым луком, клецки, жаворонки с двумя и тремя крылышками, заварные медовики и хлебцы на кислой воде, все, что хочешь, из теста дрожжевого и песочного, слоеного толстого и тонкого, с огурцами и икрой, кнедлики и вареники со сметаной, булки из рыбной муки на горячем вине, чесночные пирожки на жару и пирожки с перченой крапивой, коржики-пердунки, блинчики-заикунчики и сухарики-подрыгунчики, кровяные лепешки на взбитом твороге, кислые калачи, караваи-зуболомы, коврижки и ржаные лепешки, от которых в заднице свербит, – все это, что едят как хлеб и вместо хлеба, чему числа нет, где это все держать? И кто… кто… кто вымесит столько теста? А ты, Снглф, еще выступаешь против детей женского пола! Что же будет со всеми ними, если в один прекрасный день прекратятся дожди? Кто их всех пе… пе… перемоет? (Обращается к одной из зрительниц, сидящих в зале.) Как ты думаешь, сестренка, неужели мне из-за детей возвращаться к мужу, хотя я его не люблю? (Независимо от того, что та ей ответила.) Нет? (Обращаясь к Снглфу.) Вот видишь! (Теперь обращается к зрителю.) Ну а ты, козел, что ты думаешь об их угрозах моим детям? Хорошо это или нет? Да? Или нет? (Обращаясь к Снглфу.) Нет! Вот, ангелок, видишь!

Снглф. (смеется) Э-э, дорогая госпожа, их вы не спрашивайте! Их мнение ничего не значит. Они не в счет.

Лилит. Это почему же не значит?

Снглф. Да потому что все они, все, кто сидит перед нами, не настоящие. Они все искусственные. Симуляция. Своего рода пособия для наглядного обучения или те, что в театре людей изображают. Здесь, на этом свете, дорогая моя госпожа Лилит, живыми и настоящими человеческими существами являетесь только вы с Адамом, две ваши дочери-атлантки и барышня Ева. Все остальные – симуляция.

Лилит. Неужели все они симуляция? И покупатели в меховом салоне, и голозадые засранки-манекенщицы?

Снглф. Да. Все они не настоящие.

Лилит. А Бейли? Кто же он, Снглф?

Снглф. Неужели вы не знаете? Вы же с ним спали. И сами прекрасно знаете. (Издевательским тоном.) Тви, тви! Иди паси белых кобыл! (Показывает у себя на лбу пальцами рога.) Вот кто он.

Лилит. А Париж? А мои новые духи? Понюхай! Jacomo de Jacomo Anthracite! (Протягивает руку Снглфу. По всему зрительному залу распространяется запах «Антрацита».)

Снглф. Вы разве не чувствуете, что запах вообще не чувствуется?

Ева. А Париж?

Снглф. Симуляция. И это симуляция.

Лилит. А ты и твой слуга? А пирамиды?

Снглф. Нет, видите ли, мы и пирамиды не в счет. Мы не лжецы. У нас другая роль. Я и мой слуга призваны воспрепятствовать размножению твоих дочерей партеногенетическим путем, впрочем, не в названии дело. Это стало бы катастрофой. Это означало бы возникновение нового альтернативного человечества, отличающегося от потомства Адама. Что-то вроде человечества Атлантиды. Но не могут существовать одновременно два вида людей, две математики, два человеческих рода, происходящих один от вас и Адама, а другой от Адама и Евы. Возможно или одно, или другое. Именно поэтому мы и собрались здесь. Если вы откажетесь помириться с Адамом, то ваши дочери вместе со всей Атлантидой будут устранены и будет предпринята вторая попытка, с Евой. Это решение не от хорошей жизни, но у нас нет выхода.

Лилит. Да, Ева – это действительно решение не от хорошей жизни, какая уж тут хорошая жизнь! Но не следует перегибать палку. Почему бы и Еве не лечь в постель? Например, в постель для троих.

Бейли. Дело вовсе не в Еве, а в Адаме. Ты знаешь, что у него грыжа. И это еще большой вопрос, сможет ли он, тоскуя по тебе, оплодотворить Еву. Я думаю, что не сможет.

Лилит. Я тоже так думаю. Но эта проблема не моя, а ваша с Евой.

Снглф. Нет, это глобальная проблема. В наших делах нельзя допустить промаха. В том числе и промаха в вашем с Адамом браке.

Лилит. В таком случае у вас действительно проблема. То человечество, которое ты показал мне там, в темноте, и вправду может не родиться, а может родиться и оказаться ошибкой. Но не моей. Весьма сожалею. Адам, не будь груб с моей сестрой. И береги наших дочерей…

Лилит встает из-за стола. Ева, как набитый мешок, плюхается на стул рядом с Адамом.

Снглф. Что касается вас, барышня Ева, то госпожа Лилит права и вам следует принять во внимание все последствия, которые вытекают из вашего присутствия в кровати для троих. Потому что вы должны иметь в виду, что кровать для троих – это постель, в которой после ухода госпожи Лилит. Адам нашел только двух своих маленьких дочерей. Кровать для троих – это и то, где вы, барышня Ева, окажетесь с двумя чужими детьми, если вступите в брак с Адамом. В кровати для троих вам придется спать рядом с Адамом, которого во сне будет навещать Лилит и верещать ему в уши. В кровати для троих, кроме вас с Адамом, может оказаться и еще какой-нибудь мужчина. И т. д. И т. д. Так что не спешите с решением, Ева!

Лилит. (аплодирует) Браво, ангелочек! Хочешь, красавчик, я скажу тебе, что ты сейчас думаешь?

Снглф. (заинтересовавшись, тоже встает из-за стола) Скажите, уважаемая госпожа.

Лилит. Ты думаешь, что я, зевая, ободрала тебя как липку. Так или нет?

Снглф. Так.

Лилит. А вот и не так. Забирай назад сорок долларов. Это ровно половина того, что ты отдал мне за зевки… (Передает ему деньги.) А хочешь, я скажу, что ты думаешь теперь?

Снглф. Я не против, только что получилось совсем неплохо.

Лилит. Теперь ты думаешь, что это ты меня ободрал как липку. Чтоб сюда добраться, пришлось за такси больше отдать. Так или нет?

Снглф. Так, госпожа.

Лилит. Ох, Снглф, снова не так. Вторые сорок долларов дал мне кое-кто другой, тот, кто не хотел, чтобы я сюда приезжала.

Снглф. Кое-кто другой?

Лилит. (зевает) Ангелочек, не будь таким несообразительным. Хочешь, чтобы я опять начала Расстегиваться?

Снглф. Кто он, этот другой, бесценная госпожа?

Лилит. Это некто из присутствующих здесь, некто, кто, так же как и ты, Снглф, хочет устранить моих дочерей. Что же вы, остальные мужчины, примолкли? Что скажешь на это ты, Бейли? Я слышу угрозу за угрозой. Что ты здесь делаешь? И на чьей ты стороне? И почему не защищаешь меня?

Бейли. Хм, кто его знает, может, здесь и есть какая-то реальная подоплека?

Лилит. Какая еще подоплека, Бейли? Может быть, ты знаешь больше, чем я?

Бейли. Как тебе сказать. Может, и знаю. Спецслужбы, контрразведка, дипломатические каналы, строго секретная переписка… В конце концов, я с тобой спал, так что знаю…

Лилит. Адам тоже со мной спал, а ничего не знает…

Адам. Знаю. Маленькая тайна – это тайна дьявола.

Лилит. (обращаясь к Бейли) Так что же ты знаешь?

Бейли. Я думаю, ты не сможешь иметь детей мужского пола ни с кем другим, кроме Адама. Даже со мной у тебя сыновей не получилось. В таком случае, если нет мальчиков, не будет и войн, а значит, исчезнет мое ремесло. Ясно как день. Одни сплошные девочки. С Адамом, если ты к нему вернешься, у вас, возможно, родятся и мальчики. Тогда будут и войны. Человеку следует обо всем позаботиться заранее.

Лилит. А ты, дорогой мой, считаешь себя человеком? Я была твоей любовницей и видела, как ты спишь и как ты плачешь. Ты не человек, ты другое, то самое. Родился на мосту, не умеет читать, а писать умеет, причем хвостом! Вот что ты такое!

Бейли. А твои дочери? Две твои сладкие атлантки? Что же такое они? Разве они люди?

Лилит. (швыряет свою салфетку в сторону тарелки майора Бейли) Почему ты меня не защитишь? Продай свою душу Богу и защити меня. Подпишись, что с моими дочерьми не случится ничего плохого. Подпишись. Немедленно, пусть даже и хвостом!

Бейли.

Напрасно я считал, что ты в надежном месте,

Куда не может боль прийти к тебе.

Теперь же боль у счастья моего на дне.

Мой страх и боль моя всегда с тобою вместе,

Тень свету боль приносит каждый день.

Я тоже для тебя и тень, и боль.

О будь же светом, полюбившим свою тень

И боль, что тень всегда несет с собой.

(Обычным голосом.) Возьми салфетку, Лилит, вытри губы! (Протягивает ей салфетку, не подписавшись на ней.)

Лилит. (глядя на Бейли) Если такой вцепится тебе в подол, отрежь подол свой!

Адам. (хватает Еву за руку и силой заставляет ее освободить стоящий рядом с ним стул) Не верь черту! Так и должно быть, Лилит! Я чувствую это. Мы словно кому-то на подол наступили в темноте. Забыли, где пуп земли, вот нас и трахают по расписанию и душу бреют под музыку. Вспахиваем собственную тень и поливаем ее потом, чтобы проросла, а взойдет у нас только трава на языке да репьи в ушах, если не послушаемся. Подумай о наших детях, Лилит.

Снглф. Да, хорошо Адам сказал, подумайте о ваших детях, госпожа Лилит! Ведь именно о них мы и ведем речь. Обе ваши дочери окажутся в смертельной опасности, если вы отвергнете то, что вам предлагают, и не покоритесь своему мужу.

Лилит. Имейте в виду, что мои дочери живут со своим отцом Адамом. Пусть он их и стережет. Для меня это дело закончено. (Лилит продвигается к выходу.)

Ева. Постой! Постой! Не входи и не выходи! Ничего от тебя, ничего в тебе…

Лилит. А ты все сказки рассказываешь, сестричка. Что ты еще от меня хочешь?

Ева. Хочу, чтобы мы все увидели, что теряет и что приобретает Адам, если ты уйдешь.

Лилит. Теряет детей от тебя. Детей, которых ты, такая, как ты есть – никакая, не сумеешь родить.

Ева. Откуда ты знаешь?

Лилит. А как же мне не знать? Я тебе сестра, по пятницам вижу твои сны вместо своих. Так что я знаю, что ты собой представляешь.

Ева. А ну-ка посмотрим, что собой представляешь ты! Кто научил тебя заикаться? Это каждый знает: ты спала с самим дьяволом, он и научил. А теперь рассмотрим твою шею!

Сдергивает с ее шеи шейный платок. Потом принимается за одежду, срывая предмет за предметом. Лилит, взбешенная, отвечает ей тем же. Так они полностью раздевают друг друга и остаются нагими, во всем блеске своей красоты. Обе несколько удивлены. Грудь Евы выглядит просто великолепно.

Ева. Вот так я буду приходить к Адаму в постель!

Лилит. Вот так я буду приходить к Адаму в сон!

Затемнение. На авансцене остаются освещенные и нагие Лилит и Ева.

Лилит. Хочешь, я скажу тебе, сестренка, что ты сейчас думаешь?

Ева. Скажи.

Лилит. Ты думаешь, что это твоя победа.

Ева. Разумеется. А разве нет? Ты уходишь, а я остаюсь с Адамом.

Лилит. А теперь послушай меня внимательно. Любой победитель неизбежно превращается в недоросля. Стоит только выиграть войну, как начинаешь вести себя незрело и не по-взрослому. Перестаешь понимать, кто ты, где, с кем ты живешь. А окружают тебя те, кто благодаря поражению достиг совершеннолетия, они хорошо знают, что им делать, кем они являются и на что можно, а на кого нельзя рассчитывать. Но и это еще не самое страшное. А вот если кто-то примет свое поражение за победу, тому уже не спастись. Он непременно угодит в постель для троих. (Уходит со сцены.)

Затемнение. Потом становится виден выход из виллы Снглфа, которая стоит на мосту с арками. От входной двери ступени ведут на середину моста, где горит фонарь. Этот мост, где расположена вилла, является частью улицы. Ночь. Горит фонарь. Из виллы выходит Лилит. Она одна. Торопливо идет в левую сторону. Потом из виллы выходит Ева. Ева останавливается на середине моста, облокотившись на перила.

Ева. Мне снилось, что моя кровать стоит на сцене, что она освещена ярким светом. Но не этим обычным светом, который приходит и уходит, а каким-то необыкновенным, таким, который можно набрать в рот и проглотить, словно воду. А вокруг постели незнакомая, чужая тишина, такая, словно быстро молчишь на английском. Тишина, которой можно умыться. Но я не могу спать. От страха не могу спать в этой кровати. Это страшно, когда не можешь спать во сне. Я боюсь. Боюсь победы. Что, это победа? Моя победа? Какой будет моя победа?

Из виллы выходит Адам. Адам подходит к Еве и грубо овладевает ею сзади. Затемнение.

Хореографический номер

Две очень молодые и красивые танцовщицы, девочки со школьными ранцами на спинах, атлантки, дочери Лилит и Адама, танцуют. На них темно-синие платья. Они выглядят как неземные существа. Словно они явились из космоса. За сценой слышится выстрел из пистолета и сразу за ним второй. Одна и за ней вторая девочка падают. Обе мертвы. Продолжает звучать музыка.

Освещенный прилавок в салоне мехов, за ним Снглф, сам салон в темноте, он не виден.

Снглф. Ну вот, наконец и пришло время задать наш вопрос счастливой потенциальной обладательнице шубы под номером восемь. Прошу вас, назовите нам месяц вашего рождения, нас интересует четный он или нечетный. И будьте готовы подтвердить это документом. Если месяц четный, шуба ваша, и на этом мы закончим и показ моделей, и этот спектакль, а вы отправитесь домой в шубе, которая досталась вам за полцены. Если же месяц нечетный, то вы остаетесь без шубы, но зато и вы, и все остальные зрители получат от нас в подарок кое-что другое. Итак, прошу, вам слово!

Если зритель или зрительница, о которой идет речь, ответит, что месяц четный, например февраль, апрель или т. п., то ему (ей) торжественно вручается шуба, затем сцена погружается в темноту, после чего на ней освещается мост, на мосту стоит Бейли, который заканчивает спектакль следующими словами:

Бейли. Лилит требовала, чтобы я подписался под тем, что с ее дочерьми не произойдет ничего плохого. Вы видели, что с ними произошло. Поэтому я и не мог дать ей свою подпись. Но вам я ее дам! (Расстегивает штаны и вытаскивает огромный член, который на самом деле не член, а хвост с кисточкой на конце. Перебрасывает его через перила моста в сторону зрителей и начинает этим хвостом мочиться, фигурно, словно ставя свою подпись.) Чего ждете-то? Все в порядке, вы спасены, все родитесь. Не волнуйтесь! А теперь расходитесь по домам!


Конец в первый раз


Если выяснится, что месяц нечетный или что зритель (зрительница) не хочет покупать шубу за полцены, спектакль продолжается и актеры играют третье действие. В этом случае Бейли не появляется, а Снглф объявляет о продолжении спектакля.

Снглф. Итак, мы слышали, что дама родилась в нечетный месяц, а значит, шуба от нее уплыла (или: что даму не интересует покупка шубы), но и она сама, и наши зрители в таком случае получают в подарок компенсацию – еще одно, третье действие спектакля, цена которого не входит в стоимость билета, так что у вас сейчас будет возможность бесплатно узнать, кто же убийца. Но сначала мы сделаем небольшую паузу.

АНТРАКТ(На тот случай, если спектакль продолжается)

В «мужской» части зрительного зала действительно начинается антракт, и зрители выходят из зрительного зала. В «женской» части тоже вроде бы как начинается антракт, но неожиданно туда из боковой двери под полными парусами вплывает египетская «солнечная лодка». Она сделана не из твердого материала, а из ткани и держится только благодаря толстым нитям. В лодке два небольших ящика, похожих на египетские саркофаги фараонов, в которых лежат фигурки, подобные мумиям. Это мумии дочерей Лилит и Адама. Кроме того, в лодке находятся (для того чтобы взвесить на весах души убитых девочек) бог Анубис и его писец с головой ибиса – Тот. С реи мачты свисают огромные весы с двумя чашами. За лодкой шагают Адам в полной парадной форме и Ева с чемоданом в руке, – видимо, только что с дороги. Лодка останавливается на середине поперечного центрального прохода, так что саркофаги хорошо видны из партера. Зрители должны вести себя так, словно они на похоронах, то есть встать и собраться вокруг лодки и саркофагов, чтобы следить за развитием действия.

Ева. (с чемоданом в руке стоит рядом с Адамом и словно читает надписи на надгробьях) Бедные девочки. Прожили пять отцовских лет, по два свои года и по девять материнских месяцев. Страшно. Сладкие маленькие атлантки. Дайте мне на вас еще разок посмотреть. Я им тетка, а вот уж даже и не помню, как они выглядели.

Подходит к саркофагам и хочет посмотреть через отверстия для глаз, которые находятся в крышках. Тот останавливает ее.

Тот. Нельзя. Эти отверстия сделаны для того, чтобы они смотрели на нас, а не мы на них. Но они были красивыми.

Ева. Да, они были красивыми, и их было легко любить. Но не это главное. Было в них что-то более важное, чем это. Они могли любить нас. Они мечтали стать другими и не быть похожими на нас. Мечтали по пять раз родить девочек-близняшек, которые выстроят бессмертный город, опоясанный кольцами воды и земли, мечтали одарить его горячими и холодными источниками и двумя урожаями в год, выстроить там храм, в который смогут заплывать корабли, а вокруг него насадить сады, обильные фруктами, которые с одной и той же ветки дают и еду, и питье, и масло для помазания, мечтали устроить возле воды купальни для женщин, королей и коней, мечтали о равноправии четных и нечетных чисел и на Земле и во Вселенной, мечтали о темно-синих одеждах – одеянии праведности, мечтали о нежности и рассудительности в трудные дни, мечтали о том, что их род еще долго не скрестится с родом смертных и человеческая природа не сможет перевесить их природу… Мечтали, а теперь больше не мечтают… А ведь могли придумать математику, отличающуюся от ошибочной математики Адама. Могли быть Богом даже много раз в течение одной жизни… Могли из самих себя породить новый мир… Гораздо лучший, чем наш… А их мать теперь попадет под дождь, чтобы добраться до них…

Анубис. Сейчас посмотрим, верно ли то, что ты сказала о них, женщина, посмотрим, какими они были на самом деле. Взвесим их души. (Совершает необходимые действия, сопровождая их комментарием.) На одну чашу весов кладем их сердца, на другую одно перо. Если сердца перевесят, значит, они тяжелы от грехов. Если перо окажется тяжелее двух их сердец, писец богов Тот запишет, что в их сердцах греха нет.

Происходит египетский погребальный обряд взвешивания душ (с помощью сердец и пера), при котором присутствуют бог Анубис и писец богов Тот. Перо перевешивает, и тогда через отверстия в крышках саркофагов из глаз мумий девочек вырываются вверх пучки света, которые на потолке рисуют божественные картины.

Ева. Что это? Заклинаю тебя светом, скажи, что это?

Тот. Сейчас мы видим то, что они видят в своей смерти. Это те пространства, которые они сейчас преодолевают.

Слышна погребальная мелодия, а потом солнечная лодка с богами и двумя саркофагами уходит вниз через открывшийся в полу люк, как в крематории. Адам и Ева поднимаются на сцену и садятся в кресла.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Квартира Адама. Адам и Ева сидят в креслах. В углу большой комнаты, в нише, огромная трехспальная кровать. В комнате неописуемый беспорядок и крайнее запустение. На стене в черной раме фотографии двух покойных дочерей Адама.


Ева. Ты, Адам, не можешь поймать ни одной своей мысли, словно это мухи.

Адам. А зачем мне их ловить? Каждый знает, на что мухи сами ловятся.

Ева проницательно смотрит на него, и он непроизвольно стирает ее взгляд со своего лица.

Ева. Что обтираешься? Словно у меня взгляд грязный! Хочешь сохранить наследие отца, а не в состоянии сохранить даже собственных дочерей. Смотри не вздумай сопли распускать! Где были мои глаза, когда я пошла за тебя. Разведенный, да к тому же и глупый.

Адам. Это тебя сестра прислала сказать мне такое? Что же она сама не приехала похоронить своих цыплят? Спит с дьяволом и поздно встает?

Ева. Почему ты ей не сообщил?

Адам. Я подумал, делать нечего – жми дальше и терпи молча. Ты же меня знаешь. Печаль не у всех соразмерна разуму.

Ева. Не у всех, уж это точно.

Адам. Нет. И я, и полиция предприняли все возможное, но безуспешно. Высоко небеса, и тяжки наши телеса.

Ева. Муж сестры – это такой персонаж, с которым рано или поздно ляжешь в постель или вообще никогда не найдешь общего языка. В моем случае оказались актуальными оба варианта… Просто не понимаю, как моя сестра могла за тебя выйти. За одного-единственного под сводом небесным, который был не в состоянии ее любить. Потому что ты не можешь любить никого. Ты, Адам, просто какой-то студень из слизняков. А хуже всего то, что потом и я за тебя вышла. Но я – это не ты. Я всегда все тут же беру в свои руки. Есть подозреваемые?

Адам. Пока нет. Но у Бога и дьявол в слугах ходит.

Ева. Был ли майор Бейли?

Адам. Все мне очень сочувствовали, один только он держался так, словно знать ничего не знает. Но видит Бог говнюка даже через облака.

Ева. А оружие?

Адам. Какое оружие?

Ева. Ну и вопрос, Адам! Оружие, которым совершено преступление, полиция напала на его след?

Адам. Нет. Поэтому тайну оружия попытался разгадать я.

Ева. И видимо, как всегда, ты не добился успеха в разгадке этих твоих больших и маленьких тайн…

Адам. Не знаю. Сижу я тут как-то на террасе и курю. И думаю: вот и от тебя сбежал жеребец удачи и счастливой судьбы. Думаю я так, бог знает о чем, но при этом совершенно точно знаю и чувствую, что мои мысли вовсе не в голове рождаются, а вроде рыб роятся и нерестятся в воде реки. Возможно, убийца выбросил оружие в реку.

Ева. Ну конечно, в таком случае тебе больше не над чем было бы ломать голову.

Адам. Так, подумал я, если у него было мало времени, может, ему пришлось спрятать оружие совсем рядом с местом преступления… Так, подумал я, откуда воды истекают, туда они в конце концов снова и возвращаются.

Ева. Таковы людские мысли. Умеешь искать, но, когда найдешь, не понимаешь, что нашел. И что же, долго ты так курил, чтоб тебе неладно было?

Адам. Не знаю. Но только на следующий вечер почувствовал я, что с реки мысли мои переселились в этот сад, где пахнет липами, и падают на ветки, словно птицы. Обрадовался я, чуток полегчало, ну, думаю, похоже, на правильную дорогу выбираюсь, туда, где и земли, и звания раздают… Взял старую перчатку и спустился в сад. Подошел к дереву и начал его ощупывать рукой в перчатке. Глядь – дупло.

Ева. И тут, в дупле, глядь – птичье гнездо… Где только у нас глаза были, когда мы решили с тобой связаться, словно ты единственный на свете мужчина. Сначала Лилит, а теперь вот и я… Значит, гнездо, говоришь?

Адам. Точно. Гнездо. Сунул туда руку и нащупал в гнезде какую-то твердую штуковину, замотанную в тряпку… Если откроешь большую Божью тайну, станешь маленькой тайной, потому что это не суммируется, Божье и человеческое не суммируется. Но обрати внимание, если откроешь маленькую тайну, тайну дьявола, станешь двойной тайной, потому что маленькие тайны суммируются. Маленькая человеческая тайна и маленькая дьяволова тайна всегда соединяются в одну Двойную тайну. (Встает и, вынув из выдвижного ящика, приносит завернутый в тряпку пистолет.) Вот что я нашел. Это военный пистолет. Из него после употребления вынута и выброшена обойма с патронами. Совершенно профессионально, гарантирую.

Ева. (с ужасом глядя на оружие) И ты не передал его следственным органам?

Адам. Пока нет. Но сказал себе, дверь твоя ё...ана: почему бы мне, артиллерийскому офицеру, не проверить сначала все самому и не снять отпечатки пальцев, если они есть на оружии?

Ева. Просто не могу поверить. Ужас. А это именно тот пистолет, из которого убиты…

Адам. У меня нет никаких сомнений. На оружии отпечатки пальцев убийцы. Ясно, что дыма без огня не бывает.

Ева. И об этом ты тоже ничего не сказал полиции! Но я, не сойти мне с этого места, скажу, причем немедленно! (Встает, но он движением руки останавливает ее.)

Адам. Погоди, не спеши. Падших лошадей не подковывают. Сейчас я солю и приправы добавляю. Я каждый вечер приглашаю в гости своих однополчан, ведь кто друзей забудет, тому глаз вон, и снимаю со стаканов отпечатки их пальцев. Гостям я обычно наливаю виски, а себе чай. Цвет одинаковый, так что никто ничего не подозревает. Они думают, что я хочу в стакане горе утопить. А стоит мне закрыть за ними дверь, тут же бросаюсь сравнивать их отпечатки с отпечатками убийцы. И я буду искать, пока не найду.

Ева. Так, значит, до сих пор ты его не нашел?

Адам. Нет. Но Бог и с закрытыми глазами видит. Есть еще два подозреваемых, которые пока здесь не были и у которых я не мог взять отпечатки. Но они из тех, кому палец в рот не клади, так что с ними придется действовать осторожно.

Ева. Кто же это?

Адам. Я тебе уже сказал. Майор Бейли. Этот сам кого хочешь в свои чертовы сети заманит. Он может появиться в любой момент. Как дождь. (Адам приносит стаканы, бутылку с виски без наклейки и бутылку с чаем, открывает, нюхает, чтобы не ошибиться, где что, и снова закрывает). И Снглф. Но этот не пьет, а только воду решетом берет, так что его отпечатки мне получить не удастся.

Ева. Ты развлекаешься баллистическими изысканиями, а убийца разгуливает на свободе.

Слышится звонок в дверь. Адам, заметно напуганный, идет открывать. В дверях появляется Снглф в костюме от «Армани», с огромными, прекрасно расчесанными крыльями.

Снглф. Мои соболезнования, господин Адам! Позвольте выразить вам мои глубочайшие соболезнования. (Поворачивается к Еве.) Надеюсь, что не помешаю вам ни секунды.

Ева. Ты, ангелочек, уже давно стал в этой семье помехой! Конечно, ты похож на фреску из монастыря Манасия, но здесь, на Земле, трудно разобрать, кто ты такой. Нас слезы лить заставил, а сам окрылился! Хорошо, что ты явился на место преступления. Это кое о чем говорит.

Снглф. Но, госпожа Ева, вы же знаете, такие, как я, не убивают.

Адам. Ева, ну ты и хватила, побойся Бога! У тебя всегда так: чем выше глядишь, тем глупее говоришь! Садитесь, пожалуйста, господин Снглф.

Снглф. (садится) Премного благодарен!

Ева. Вот именно, садитесь, усаживайтесь. Так и должно быть – перед нами подозреваемый, а здесь и присяжные, которые решат, виновен господин Снглф или нет.

Адам. Какие присяжные, Ева? Для этого нужны люди с горячими сердцами, добровольцы…

Ева. Это не проблема, таких мы в мгновение ока наберем. Посмотри сюда (показывает рукой на зрительный зал). Вот они, наши присяжные. (И тут же обращается к публике, словно они действительно присяжные.) Считаете ли вы, что присутствующий здесь господин Снглф, который в салоне мехов, а затем во время ужина неоднократно угрожал дочерям господина Адама и госпожи Лилит, может считаться подозреваемым в убийстве этих детей? Если вы ответите утвердительно, он будет помещен в камеру предварительного заключения до окончательного выяснения и доказательства вины. Если против него не найдут достаточно улик, его выпустят на свободу. Правильно или нет? Итак, что считают присяжные, имеются ли в данном случае основания подозревать присутствующего здесь господина Снглфа в преднамеренном убийстве? Да или нет? Что думает эта дама? (Показывает на женщину из публики и громко повторяет ее ответ, каким бы он ни был.) Хорошо, а этот господин? (Снова показывает на кого-нибудь из публики, снова громко повторяет ответ.) Отлично! Нужно, чтобы высказался еще один человек из числа присяжных. А как голосует этот господин? Есть ли еще здесь кто-нибудь, кто думает, что подозреваемый виновен? Поднимайте руки, что вы все, окоченели, что ли? (Повторяет ответ и подводит итог: «Да, присяжные считают, что он виновен». Или: «Не виновен». В зависимости от голосования публики. Если возобладает мнение, что Снглф невиновен, он спешит попрощаться с Адамом и Евой и покидает их жилище. Если окажется, что он виновен, из зала на сцену выходят двое полицейских и арестовывают его.)

Молодой полицейский. (подходит с наручниками к Снглфу) Ты арестован в качестве подозреваемого в преднамеренном убийстве… (Смущенно обращается к старому полицейскому.) А куда ему наручники надевать?

Старый полицейский. Как это куда, болван?

Молодой полицейский. Так у него же крылья. Что толку от наручников на руках. Вместе с ними и улетит.

Старый полицейский. И точно! (Почесывает в затылке.)

Снглф. Да не улечу я. Внесу залог и выйду из твоей кутузки раньше, чем ты домой попадешь.

Старый полицейский. Прикрепи ему крыло к ноге!

Молодой полицейский надевает Снглфу наручники на ногу и крыло, и в таком виде его уводят. Тут снова раздается звонок в дверь. Ева, держась за виски, уходит в соседнюю комнату. Входит майор Бейли.

Бейли. Извини, похоже, я жутко опоздал. Сожалею. Вот-вот дождь начнется. (Он быстро расстегивает ремень на шинели, шинель падает на пол. Запасная пистолетная обойма с патронами падает и катится в угол комнаты. Смущенно обращается к Адаму.) Что ты на меня так смотришь, словно у меня оба уха прогорели? Ну запыхался… Годы летят, словно дни, а месяц все никак не кончается. (Вешает шинель на вешалку, а обойму мимоходом сует на полку для щеток. После этого выпрямляется во весь рост, прижимает Адама к груди и страстно целует в губы. Поцелуй длится слишком долго, он должен шокировать зрителей, но при этом не выглядеть комично.)

Оба удобно устраиваются в кресла. Майор вытаскивает из кармана трубку.

Адам. Виски?

Бейли. Можно. Лучше всего пить, когда дождь идет.

Адам наливает гостю из одной бутылки, а себе из другой.

Как мне жаль девочек… Ты кого-нибудь подозреваешь?

Адам. Пока нет.

Бейли. А не заметил ли ты чего-нибудь, из чего следовало бы, что можно было ожидать такого исхода? Какие-то предчувствия, беспокойство, ну что-нибудь в этом роде?

Адам. Нет. Ничего похожего. За исключением одной странной вещи.

Бейли. Какой странной вещи?

Адам. В те времена, когда Лилит все еще была со мной, я время от времени в глубине души слышал, как моя жена причитает, словно кого-то оплакивает. Словно слезы ее через Божьи ладони текут. И пока она внутри меня взывала о помощи, я со страхом в ушах гадал, с кем же это и что могло случиться. Мне казалось, будто это Бог порезался и стонет, но стонет не из-за Себя Самого, а из-за других в Себе, ибо так оплакивают только мертвых или попавших в столь ужасную беду, которую даже трудно себе представить.

Ева. (входя из боковой комнаты) Теперь ужасную беду представить уже нетрудно. Не правда ли, господин майор?

Бейли. (встает, приветствуя ее) Примите мои глубочайшие соболезнования. Госпожа Ева, если я не ошибаюсь? Сестра несчастной матери и тетя бедных девочек?

Ева. Майор, вы прекрасно знаете, кто я такая. Вы даже сиськи мои видели, это было в тот далекий день в салоне мехов. Помните, когда вы покупали Лилит шубу… Что же вы стали таким забывчивым? Похоже, старые друзья пришли выразить соболезнования последними? Я уже задалась вопросом…

Бейли. Какие у вас могут быть вопросы, госпожа Ева? Имеет ли мое поведение какие-то особые причины? Я бы сказал, что имеет, но о том – потом. Предлагаю вернуться к рассказу Адама.

Все рассаживаются.

А откуда ты знал, что этот голос принадлежит именно твоей жене?

Адам. Что ж я, не знаю голоса своей жены?

Ева. Ты хотел сказать, своей бывшей жены.

Бейли. Значит, говоришь, как бы оплакивала… А ты не мог понять кого? Может быть, она оплакивала тебя?

Адам. Меня? Так я же не покончил с собой, чтобы меня оплакивать. Правда, не стану скрывать, подумывал об этом.

Бейли. (словно обрадовавшись) А значит, ты думал о том, чтобы покончить с собой?

Адам. Мысль не конь, ее не обуздаешь. Она в сердце сидит, словно черный буйвол. Но кто, скажи, об этом не думает? Все думают – от кита до скорпиона. Вот, спроси этих (показывает рукой в сторону зрительного зала). Пиф-паф – и готово!

Бейли. Да, пиф-паф!.. Скажите, а после этих оплакиваний не случалось ли чего-то особенного?

Адам. Чаще всего ничего… А иногда начинался дождь.

Бейли. Дождь?

Адам. Дождь… когда он с небес на землю льется, в нем нет ничего особенного – вода и вода. Но на растения, на древеса различно действует: что размягчает, а что скрепляет, что сладит, а что загорчает, цветом богатит, запахом и ароматом цветы и травы наделяет, убеляет, зеленит, желтит, краснит, чернит, подсиняет и узорами расписывает. Яблочко подслащает, а полынь горечью наполняет, а куда-то и кислинки подбавляет. Всему, что под землей, от живых к мертвым дар свой и привет вода передает…

Бейли. А сама-то твоя жена, как она вела себя в те периоды, когда у тебя происходили эти звуковые, если можно так выразиться, фата-морганы?

Ева. Она сама была в то время безумно влюблена.

Бейли. В кого?

Ева. Как «в кого»? В вас, господин майор, в вас. В том-то все и дело. Может быть, она оставила вас, а вовсе не мужа и детей. Упорхнула вместе со своим огромным наследством. Так что у вас был мотив, господин майор. Даже двойной мотив. Это называется месть из ревности и корыстолюбия! Потому что не следует забывать и о двух ее дочерях, богатых наследницах. Они были для вас препятствием на пути к ее деньгам. А может, вы о них и не забывали никогда, господин майор? Не вы ли их устранили? Как только вы купили ей шубу, она от вас ушла. И улизнула в этой шубе с кем-то третьим. Прямо в Киев. А вам так хотелось, чтобы она осталась с вами. Но золото не всем в руки дается. Вот вы и решили, как по приговору трибунала, – пиф-паф!

Бейли. (хлопает в ладоши) Браво, госпожа Ева! (Вынимает из кармана яблоко и протягивает его Еве. Ева быстро кладет его в блюдо на столе.) Позвольте рассказать вам одну историю об этом яблоке. Бог сотворил вас, Ева, и Адама как одно существо. Чтобы оно не чувствовало себя одиноким, он расщепил вас на две части, но тогда еще не было разницы, кто из вас мужчина, а кто женщина, кто Адам, а кто Ева. Тут появился дьявол и соблазнил вас, предложив откусить от упомянутого яблока. Тот, кто откусил первым и сделал в яблоке выемку, стал женщиной, то есть вами, госпожа Ева, а тот, кто откусил от яблока потом и попробовал его семя, стал Адамом… А это, госпожа Ева, означает, что ваша старшая сестра Лилит, которая сделана не из той же глины, что и вы, стала женой Адаму и вам еще до яблока, то есть до того, как вас разделили, поэтому оплодотворили ее вы вдвоем. Ведь вы тогда были единым существом. Таким образом, не только Адам, но и вы, Ева, являетесь отцом дочерей Лилит. Задумайтесь над этим…

Ева молчит, пораженная.

Ева. Да ведь ты нечестивый!

Бейли. Ответь я «да», это означало бы, что нет. Вернемся, однако, к Адаму. Ты любил свою жену?

Ева. Нет. Он никогда никого не любил. Он этого не умеет. Когда Лилит его бросила и он остался один с двумя малышками на руках, знаете, что он сделал? Рявкнул: «Ё..ный потолок!» – и принялся чистить сапоги. Так дело было, а, Адам?

Адам. (смущенно) Ну, не совсем так… Я сказал не «ё..ный потолок», а «ё..на дверь».

Бейли. Но ты испытывал страх, слушая эти стенания, или, как ты их называешь, оплакивания?

Ева. Да, он боялся, боялся. Ему и сейчас страшно. Он, даже когда спит, боится из сна нос высунуть, словно мышь, в норку забивается… А при этом в кармане у него лежит улика против убийцы. Улика, завернутая в тряпку. Но он боится ее предъявить.

Бейли. Что это за улика?

Ева. Может быть, вы тоже боитесь, господин майор?

Адам. (словно не слыша замечания Евы) Конечно же, я пугался всякий раз, как слышал плач Лилит, я начинал метаться по дому и чаще всего Думал, что произошло несчастье с нашими детьми. А потом выяснилось, что все эти оплакивания были совершенно беспредметными.

Ева. Сейчас, однако, выясняется, что они вовсе не были беспредметными. (Пристально смотрит на Бейли.) Ведь именно девочки убиты. Причем из армейского пистолета.

Бейли. (время от времени выпускает дым длинными струями, концы которых беззвучно взрываются, целясь ими то в стенные часы, то в стаканы на столе. Иногда принимается трубкой чесать ухо) К сожалению, не были беспредметными, согласен с вами, госпожа Ева. А теперь я вам кое-что скажу (словно внезапно решившись на важный поступок). Народ считает, что умирающая не рожавшая женщина – это женщина, которая никогда не умирала, с тех пор как существует мир, и которая в момент смерти умирает в первый раз. Все ее предки-женщины, те, что рожали, приходят к ней, чтобы умереть в ее смерти. И их долгая-предолгая дорога после бесчисленных тысячелетий непрерывной жизни и рождений неминуемо завершается в этом месте и в этот час, в час смерти не рожавшей женщины. Оставим пока в стороне второстепенные ответвления этого женского древа и согласимся с тем, что совершенно ясно: один из рукавов многоликой жизни здесь навсегда угасает и подходит к концу в смерти не рожавшей.

Ева. (неожиданно начинает рыдать) Вы просто чудовище! Мы и без того потрясены смертью наших девочек, а вы еще рассказываете эту жуткую историю о смерти не рожавших женщин. Ведь и я до недавнего времени была не рожавшей!

Адам. Означает ли это, что смерть вовсе не цельное явление, как ее трактует классическая медицина? А просто сукно с подкладкой или яблоко, состоящее из двух половинок? (Разламывает пополам лежащее на тарелке яблоко.)

Бейли. Да, Адам. В твоих дочерях, которые умерли, не успев родить, умерла и их мать Лилит, которая еще жива и которая одну церковь открыла, а другую прикрыла, так что от тебя у нее детей больше не будет… Умерла в них и мать твоей жены, которая черту муку, а Богу мякину отдала, и ее мать – сладкоречивая прабабка твоих дочерей, которая с мертвыми венчалась и на кофейной гуще гадала, и ее мать, которая попа в дьякона обращала, да так, что молоко в ней плакало… Умерла в твоих дочерях и их незаконная прапрапрабабка Амалия, которая словари улыбок читала и собственного мужа замуж отдавала, умерла и мать этой красавицы Амалии, Евдокия, которая, наевшись досыта, постилась и от добра добра искала… И ее мать Паулина, которая шла куда глаза глядят, а куда идет, не смотрела… Умерла и ее мать, которая сладко ела, да муж ее оскомину набил, умерла и мать ее Анка, которая знала: с помощью часов никуда не успеешь, потому что часы ходят по кругу… Умерла в твоих дочерях и благороднейшая госпожа Мелания, может быть самая известная в этой родословной по молоку вашей семьи, которая, выходя из церкви с венчания, пошла мелкими шажками, потому что за каждый ее шаг свекор ей под ноги по дукату бросал. Умерла в твоих дочерях и мать этой госпожи Мелании, и бабка ее, и прабабка, и мать прабабки, и прапрапрабабка, и все предыдущие матери и бабки, прабабки и прапрабабки, прапрапрабабки и прапрапрапрабабки, и еще их мать, у которой сиськи были размером с задницу… Но не буду продолжать, все, кто существовал с самого начала и зачатия человеческого рода и вашего женского древа, явились сюда несколько дней назад, чтобы умереть в смерти твоих дочерей. Эта смерть, смерть твоих девочек, Адам, имеет космические размеры, и она больше себя самой в тысячи раз. Она представляет собой угасание целого рода человеческого, рода по молоку… Того самого рода, который мог бы пойти от тебя и Лилит.

Во время рассказа Бейли капитан внимательно доливает стаканы, очевидно не заинтересованный его рассказом, а Ева тихо всхлипывает.

Ева. (вдруг встрепенувшись) Неправда! Он лжет, Адам! У Лилит и у меня не было матери, у нас есть только отец!

Майор, словно не слыша Еву, внимательно наблюдает за Адамом, потом резким движением выхватывает пистолет, быстро щелкает предохранителем и засовывает ствол себе в рот. В этот момент Ева, повернувшись к Адаму, вскрикивает.

Что я тебе говорила? Это он! Он с самого начала был против этих детей! Он подкупил Лилит, чтобы она не приходила к Снглфу мириться с тобой и чтобы была причина устранить детей! А она взяла у него деньги и все равно пришла! Он убийца! И он сам себя накажет, как и сказал тогда Снглф!

В этот миг майор спускает курок. Вместо выстрела раздается слабый щелчок, и майор начинает наигрывать на стволе пистолета, как на флейте. Мелодия протяжная и грустная, похожа на звуки пастушьей свирели в горах, где пасут овец. Хозяева еще не успевают понять, что же произошло, как он бормочет неразборчивое «извините!», прячет пистолет в карман и выпускает в лицо Адаму струю дыма, причем ясно, что это дым от его трубки, а вовсе не от пистолета.

Ева. Вон отсюда! Убирайтесь вон! Нашли место для развлечений! Убирайтесь! Вот каково ваше соболезнование! Задай ему, Адам, чего ждешь, задай этому выродку!

Ева в бессильной ярости и отчаянии выбегает из комнаты. Оба мужчины встают, нерешительно смотрят друг на друга и направляются к входной двери.

Адам. И какой же вывод мы можем сделать из всего, этого, майор? Что мне делать, брат мой Божий, раз приходится море в колодец переливать?

Бейли. (идет к вешалке, надевает шинель, не снимая ее с крюка, создается впечатление, что вешалка придерживает его шинель, помогая ему одеться, потом, уже одетый, чуть подпрыгнув, снимает шинель с крюка, говорит Адаму «спасибо!», словно это он помог ему одеться, и идет к двери. У двери озирается, смотрит на свою забытую обойму от пистолета, полную патронов, но не берет ее, а, указав на нее пальцем, направляется к двери)  Что нам делать? Нам нужно отдавать себе отчет в том, что твои дочери умерли самой тяжелой из всех видов смерти. И в соответствии с этим нам и следует поступать во всем остальном, так сказать, равняться на это.

И снова показывает пальцем на оставленную обойму с патронами. Адам смотрит на обойму, трогает ее пальцем, но не бежит вслед Бейли, чтобы вернуть ему обойму. Он возвращается в комнату и достает из выдвижного ящика стола круглые банки с приспособлениями и веществами для снятия отпечатков пальцев. Подходит к столу и начинает заниматься стаканами.

Ева. (появляется в дверях комнаты в ночной рубашке. Она очень бледна, смотрит на него с изумлением) Что это ты делаешь? Моешь стаканы?

Адам. Снимаю отпечатки пальцев со стаканов. Я найду убийцу по рисунку его пальцев. Сейчас посмотрим, что за змею мы пригрели на груди. Это твой стакан. Ты пила лимонад.

Ева. Да что же ты такое говоришь, Адам, побойся Бога! Неужели ты собираешься сравнивать и мои отпечатки?

Адам. А почему нет? Руда сама в земле не сверкнет, пока ее не выкопаешь. У тебя тоже был мотив.

Ева. Какой мотив? Опомнись!

Адам. Не умеющий слушать ума не наберется. Затяни поясок покрепче да послушай.

Ева. (испуганно) Говори же!

Адам. Тебе, Ева, с самого венчания не давала покоя мысль о том, что наследниками всего мира должны стать твои дети, а не дети твоей сестры Лилит. То есть все дело в наследстве. А это отличный мотив. Речь идет не о домах и коровах, а о целом роде по молоку, о целом «альтернативном человечестве», как назвал его Снглф. Целая ветвь по молоку потечет в таком случае от тебя и до скончания века, от тебя, а не от Лилит, потому что ее дети мертвы и потому что именно ты, Ева, заняла место Лилит в моей постели. Поэтому ты так же ревновала к ней и ее детям, как она к тебе! Но видит Бог е… ка и через облака! (Обращаясь к зрителям.) Соберите все вместе свои мысли и выскажитесь, как будто вы судебные присяжные: был или не был у присутствующей здесь Евы мотив уничтожить девочек? И говорите все как есть, а не то придется вам отсюда без порток бежать!

Ева. Ты просто чудовище. А вы, пусть только кто-нибудь пикнет! Я ваша праматерь! Я знала, что на потомков надежда плоха. Внуки, правнуки, праправнуки, пчелки белые и так далее и тому подобное. Все сплошь пройдохи и склочники! А кто поручится, что это не вы прикончили девочек? Разве не вы своими билетами оплатили это убийство? Это могли быть и выстрелы из зрительного зала. И у вас был мотив. Особенно у тех, кто сидит на «мужской» стороне. Останься девочки живыми, сейчас не вас, а таких, как они, было бы столько. А теперь, пожалуйста, на мамочку вину сваливать! Прародительский грех! Благодарю покорно! Нас с Адамом даже еще из рая не изгнали. Мы еще и яблока этого не пробовали. (Берет с блюда свою половинку яблока, которое дал им Бейли, и, как ручную гранату с сорванной чекой, швыряет в «мужскую» часть зала. Там раздается взрыв.)

Адам. О мужчины, о женщины, всех вас дьявол напичкал враждой и злобой. Проклятие на проклятии. Надеюсь, никто не ранен… Но не беспокойтесь, здесь еще неизвестно, кто платит, а кто заказывает музыку. Евины отпечатки, как это и видно, ничего не дали. (Показывает результат сравнения отпечатков пальцев.) С пальцами убийцы не совпадают… Так что, господа, не будем плевать в колодец, Ева не виновна. И напрасно она швырялась яблоками. Идем дальше. Здесь у меня отпечатки с того стакана, в который я наливал чай. Потому что я пил чай. И они тоже с образцом не совпадают. Значит, и я не имею к этому отношения.

Ева. Тебя послушать, так к этому никто не имеет отношения.

Адам. Теперь рассмотрим тот стакан, из которого пили виски. Виски пил Бейли. Сравним его отпечатки. Так-так! Долго мне пришлось ждать, чтобы на них наконец пролился свет… Теперь не отдам ягнятину за ослятину! (Замолкает, окаменев.)

Ева. (подходит к нему совсем близко и смотрит вместе с ним) Так я и думала!.. Что? Скажи, наконец! Что ты молчишь, словно язык проглотил?

Адам. Он! Посмотри сама. Солнце грязью не замажешь, а правду ложью не скроешь! Это человек с двуличной верой, хвостатый язычник! С таким ни есть, ни пить не садись! На стакане с виски и на пистолете одни и те же отпечатки пальцев. Его! Майора Бейли!

Ева. (резко отскакивает в сторону) Адам, ты пьян! Что ты несешь, Адам, ведь это ты пил виски. Это твои пальцы, а не пальцы Бейли оставили следы на стакане! Твои! (Едва выговорив эти слова, Ева застывает, прикрыв рот рукой. Оцепенев от страха, она напряженно ждет, что сделает теперь Адам.)

Адам. (подходит к шкафу, вынимает оттуда сверток, кладет на стол, разворачивает и достает пистолет. Ева вскрикивает) Не бойся, он не заряжен, я же говорил тебе. А теперь внесем ясность. Для этого нужен опытный и острый взгляд. Сравним отпечатки на оружии с моими, тогда и посмотрим, кто здесь пьян. Я или ты. А правда, будь она и с волосок толщиной, видна будет, хоть в иглу ее вдевай! (Сосредоточенно снимает отпечатки, сравнивает, рассматривает. Потом садится за стол, берет с блюда свою половинку яблока и начинает медленно есть.) Вот так номер!

Ева. Что ты делаешь, Адам, у тебя душа есть? Яблоко жуешь? Что ты увидел, скажи же, ради бога?!

Адам резко встает из-за стола, одним движением сбрасывая все стаканы на пол.

Уничтожаешь улики?

Адам. Они мне больше не нужны. Как всегда и бывает, убийцу схватил убийца. Вот эти отпечатки! (Показывает растопыренную правую руку.) А грязи и дерьма на земле больше, чем золота и жемчуга. О, моя зрячая слепота! Отпечатки на пистолете и на моем стакане совпадают. Камень мне в зубы, это я их убил! Ни сыт ни голоден! Ужас! Теперь даже припоминаю… из-за какой-то ошибки в расчетах. Да, да… (Берет пистолет со стола и идет к Еве.)

Ева. (взвизгивает) Что ты задумал, Адам? Не тронь меня! У меня под сердцем твои дети – Каин и Авель! Я никому ничего не скажу!

Адам проходит мимо Евы, словно не замечая ее, в прихожую, направляется к полке со щетками, где лежит «забытая» обойма с патронами майора Бейли. Привычным движением вставляет в пистолет обойму и поворачивается к Еве. Момент полной неизвестности. Ева и зрители видят за стеклянной входной дверью за спиной у Адама майора Бейли и еще двух военных. Адам их не видит. Он решительным движением засовывает ствол пистолета себе в рот, и в этот момент его пальцы начинают перебегать по стволу, словно он собрался играть на нем, как на флейте. Тут же нажимает на курок. Раздается выстрел. Адам падает. Одновременно в комнату входят Бейли, Снглф без крыльев и без наручников и военный патруль, который привел Бейли. Ева бросается в объятия майора Бейли.

Мы были к нему несправедливы! Все-таки он любил ее, мою сестру. Должно быть, он ее просто безумно любил. Ее всегда все любили. И ты ее любил… А мои дети, Каин и Авель, никогда не увидят собственного отца!

Тут из-за сцены слышатся причитания и вопли приближающейся Лилит, она заикается и прерывисто стенает, именно так, как описал это Адам. Лилит медленно выходит на сцену в роскошной шубе на фиолетовой подкладке, которую мы видели в первом действии, однако теперь шуба перепоясана веревкой с привязанными к ней коровьими бубенчиками. На спине к шубе приделано зеркало. Видно, что под шубой у Лилит нет никакой одежды. В руках у Лилит две длинные палки, а на голове высокая черная маска с козьими рогами. Рога обвиты ветками с зелеными листьями. Пока она идет через сцену, напевая песню с припевом «Ой, Додо, Додола!..», все стоят окаменев, словно в шоке. Раздается удар грома, на сцене становится темно, начинается дождь, он льет и на сцене, и в зале. Потом в зале зажигается свет, но дождь не прекращается и заставляет публику бежать из зала.


Конец во второй раз

Стеклянная улиткаСпектакль в двух первых действиях

Действующие лица

Девушка (Хатшепсут) – продавщица в магазине женского белья.

Давид (Сенмут) – безработный архитектор, только что разведенный, привлекательной внешности, с ранней сединой, волосы у него на голове расчесаны на пять проборов от уха до уха; время от времени проявляет признаки клептомании.

Женщина – бывшая супруга Давида.

Мужчина в черном (Тутмос III).

Писатель.

Артисты – участники вертепа (пещного действа).

Участвуют также еще одна продавщица, бармен, посетители кафе, прохожие.


В «Действии первом в первый раз» все световые и музыкальные средства направлены на то, чтобы следить за поступками Давида и выделять их. В «Действии первом во второй раз» они направлены на Девушку, фиксируя каждое ее движение. «Действие первое в первый раз» – это его история, а «Действие первое во второй раз» – ее история. Одни и те же сцены имеют разное освещение, разный ритм действия (мужской и женский ритм), кроме того, его история происходит в одном, а ее совсем в другом городе. Вообще, в главных ролях вовсе не обязательно должны быть одни и те же актеры.

В спектакле трижды происходит полная остановка действия приблизительно на двадцать секунд. Все должно замереть, словно это стоп-кадр в фильме, должно создаться впечатление, что спектакль остановлен. После такой паузы, словно пробудившись ото сна, артисты продолжают играть.

Рождественские колядки в конце этой драмы подлинные, режиссер должен выбрать те, которые ему больше подходят. Как должно выглядеть пещное действо, можно прочитать в моей книге «История сербской литературы периода барокко» (Белград, 1970. С. 274-278).

ДЕЙСТВИЕ ПЕВОЕ в первый раз

Сцена I

Торговый центр под стеклянной крышей, в нем множество бутиков. Все бутики в торговом центре нарядно украшены к сочельнику и Рождеству. Девушка подходит к киоску одновременно с Мужчиной в черном лаковом пальто. Пока Мужчина в черном покупает трубочный табак, Девушка правой рукой протягивает продавцу деньги за журнал мод. Чем занята ее левая рука – не видно.

Девушка, купив журнал, уходит, а Мужчина в черном садится на ближайшую скамейку белого цвета, рядом с собой кладет шляпу и перчатки.

С помощью спичек раскуривает трубку, на которую надет роскошный женский перстень.

По направлению к скамейке, на которой сидит мужчина, идет пожилой господин в сопровождении женщины лет тридцати. Она несет сетку с рождественскими подарками, упакованными в разноцветную бумагу. Женщина, которую сопровождает пожилой господин, внимательно смотрит на Мужчину в черном лаковом пальто. Женщина и пожилой господин проходят мимо скамейки, но тут же возвращаются. Женщина нерешительно обращается к Мужчине в черном лаковом пальто.

Женщина. Позвольте представиться. Господин, стоящий рядом со мной, иностранный писатель. Он не владеет нашим языком. Я его переводчица. Он хотел бы обратиться к вам с одной просьбой.

Мужчина в черном. Да?

Женщина. Нет-нет, вы не поняли. Мы с господином вовсе не любовники.

Мужчина в черном. Нет?

Женщина. Нет. Между нами существует нечто вроде приливов и отливов взаимной притягательности. Любой прилив тут же сводится на нет отливом. В этом и заключается все дело. Кто вы по знаку?

Мужчина в черном. Лев.

Женщина. Вы не из нашей истории. Но вы могли бы нам помочь.

Мужчина в черном. Где?

Женщина и Писатель садятся на скамейку рядом с Мужчиной.

Женщина. Где – это не проблема. Проблема – как.

Мужчина в черном. Вот так? Может быть, вы покупаете оружие?

Женщина. Боже упаси!

Мужчина в черном. А у вас какой зодиак?

Женщина. Рак.

Мужчина в черном. Канцер. Ректосценция альфа ноль девять часов. Граничное значение семь на пятьдесят пять метров. Деклинация дельта…

Женщина и Писатель. Браво!

Писатель наклоняется к Женщине и долго что-то шепчет ей на ухо. Женщина тоже шепотом на ухо переводит его слова Мужчине в черном.

Мужчина в черном. Я вас, а вы его, при этом одновременно? Нет.

Женщина снова переводит.

Мужчина в черном. Он вас, а вы меня? Нет.

Женщина опять начинает было переводить то, что сказал ей Писатель, но Мужчина в черном ее перебивает.

Мужчина в черном. Да знаю, знаю. Я вас, а он меня, или я и вас, и его… Не может быть и речи!

Снова перевод.

Женщина. Господин теперь предлагает, чтобы я его, а он вас.

Мужчина в черном. А что, если бы он и вас и меня, причем одновременно?

Женщина. А нет ли у вас еще какой-нибудь комбинации?

Мужчина в черном. Есть.

Женщина. Какая же?

Мужчина в черном. Вы принимаете от меня в качестве компенсации за ваши труды с этим господином небольшой подарок. Я хотел бы подарить вам перстень с моей трубки.

Женщина. Перстень? Мне? Я как раз только что развелась… Догадываюсь, что придется делать…

Мужчина в черном надевает на палец женщине перстень и при этом что-то шепчет ей на ухо. Женщина со смущенным видом поднимается со скамейки и уходит. На скамейке остаются Писатель и Мужчина в черном. Мгновение неопределенности. Мужчина в черном встает, приподнимает шляпу в знак прощания и отходит от скамейки. Мужчина в черном догоняет женщину и берет ее под руку. Они идут быстро, без слов.

Сцена II

Квартира женщины. Как только Мужчина в черном и Женщина входят в квартиру, происходит чрезвычайно бурная и как можно более короткая любовная сцена, заканчивающаяся громким криком Женщины. Мужчина в черном, погладив женщине нос, собирается тут же удалиться, но уже на ходу, похлопав себя по карманам, громко восклицает:

Мужчина в черном. Моя зажигалка! Где моя зажигалка? Ты не видела мою зажигалку в желтом футляре? Это не ты ее свистнула?

Грубо обыскивает ее, потом вытряхивает из сетки все рождественские подарки, роется в них, не найдя зажигалки, стремительно выскакивает из комнаты. Женщина, перекрестившись, валится в кресло.

Женщина. Столько шума из ничего. Подумаешь, чудо какое – зажигалка!

Закуривает сигарету, отдыхает в кресле. Берет один из подарков в красной коробке, завязанной лентой с бантом. Осторожно распаковывает ее, достает стеклянную улитку из хрусталя. Улитка заполнена ароматическим порошком розового цвета, и отверстие заткнуто восковой пробкой с фитилем, так что ее можно использовать в качестве ароматической свечи.

Женщина. (понюхав стеклянную улитку) Как чудесно теперь делают эти нарядные свечи! Надо же – стеклянная улитка, которая испускает аромат, когда поджигаешь фитиль. Прелесть!

Женщина нажимает кнопку на автоответчике и записывает сообщение.

Сообщение для моего бывшего мужа. Ты опять был здесь? Хочу напомнить тебе условия нашего договора. Ты по-прежнему можешь приходить в мою квартиру, но только тогда, когда меня нет дома. А ты прекрасно знаешь, когда я отсутствую. Ты можешь смотреть телевизор, можешь что-нибудь выпить, но я запрещаю тебе брать еду. Кроме того, ты не должен отсюда ничего уносить, как это тебе свойственно. В противном случае я немедленно поменяю замок и сообщу в полицию о том, что исчезло из моей квартиры.

Женщина выключает автоответчик и вытаскивает из стеклянной улитки пробку в виде свечи. Высыпает в пепельницу ароматический розовый порошок. Затем берет другой пакетик, распаковывает его и достает из него пузырек, на котором этикетка с черепом и скрещенными костями. Подносит пузырек к глазам и читает.

Взрывчатое вещество большой разрушительной силы! Огнеопасно!

Высыпает серебристый взрывчатый порошок из пузырька в улитку и аккуратно вставляет на место пробку из воска с фитилем. Запаковывает улитку в красную коробку с бантом.

Прекрасно, так из свечки получилась бомба.

Здесь нужно подчеркнуть улитку какой-нибудь зловещей музыкой, которая на протяжении всего спектакля будет звучать всякий раз, как только появляется улитка. Коробку с улиткой Женщина кладет на стол, типичный для архитектора, – на столе лежат бумаги, повсюду по стенам развешаны планы и изображения египетских пирамид и храмов, на книжных полках огромное количество книг о Египте. Это рабочий кабинет ее бывшего мужа. Женщина выходит из квартиры. Коробку с бантом окутывают сумерки. В глубине сцены видна металлическая ручка входной двери, на которой поблескивают блики заходящего солнца. Ручка приходит в движение. В квартиру входит Давид, зажигает свет. Он нервничает, вид у него помятый, не выспавшийся. Он опасливо обходит всю квартиру. Увидев, что никого нет, достает из холодильника виски, кладет в стакан лед, наливает, пьет, кусочки льда позвякивают о стекло стакана. Вдруг из автоответчика, который настроен на автоматическое включение, раздается голос. Давид испуганно вздрагивает, стакан выскальзывает из его рук, но он подхватывает его.

Голос Женщины. Сообщение для моего бывшего мужа. Ты опять был здесь? Хочу напомнить тебе условия нашего договора. Ты по-прежнему можешь приходить в мою квартиру, но только тогда, когда меня нет дома. А ты прекрасно знаешь, когда я отсутствую. Ты можешь смотреть телевизор, можешь что-нибудь выпить, но я запрещаю тебе брать еду. Кроме того, ты не должен отсюда ничего уносить, как это тебе свойственно. В противном…

Давид с бешенством выключает автоответчик. Прыскает виски изо рта на стоящие на подоконнике цветы. Потом снимает туфли, разваливается в кресле и засыпает.

Над рекой ночь. Давид резко просыпается. Встает. Первое же, что он замечает, – это подарок в красивой коробке, завязанной бантом. Некоторое время стоит как зачарованный, уставившись на коробку. Потом направляется к входной двери. На пороге останавливается, колеблется. Возвращается, хватает со стола красную коробку с бантом. Быстро выходит из квартиры.

Сцена III

Кафе на первом этаже здания, где живет Женщина. За стойкой несколько человек. Официантки украшают кафе перед сочельником и Рождеством. Давид, сидя за стойкой, читает газету. В кафе входит человек, у которого спина и шляпа украшены цветами и маленькими рождественскими венками из листьев.

Человек с цветами. День добрый, люди добрые.

Бармен. Почем венки?

Человек с цветами. Есть дубовые, есть буковые.

Бармен. В чем разница?

Человек с цветами. Все хороши. Важно, чтобы ветка не была срезана.

Бармен. Ну ладно, срежь тогда цену.

Человек с цветами. (перекрестившись) Тот у меня покупает, кто веру не забывает. Сочельник – это ночь бдения…

Бармен. Тогда у меня каждый день сочельник. Погляди на тот стол, этот парень здесь бдит со вчерашнего вечера.

Парень, который дремал за одним из столиков, словно услышав, о чем идет речь, встает и произносит заплетающимся языком:

Парень. (официантке)

Глаза прекрасные, что взгляд наш услаждают,

И в вашем зеркале не вечна красота –

Пусть спит она и под подушкой волосы скрывает,

Ей тоже никуда не деться от креста.

Но так же как в вине всегда юна лоза,

Хоть виноград и мертв, но молодость длится,

Так радость мне несет твоя краса,

Пусть даже и она к исчезновению стремится.

Официантка. У вас было двенадцать кружек пива.

Парень. Сегодня я не плачу.

Вытаскивает из кармана паспорт.

Бармен. Твой паспорт не стоит двенадцати кружек пива.

Парень. Прочитай мою фамилию.

Бармен. Люди, да у этого парня фамилия Сочельник.

Человек с цветами. Я плачу за его фамилию.

Парень. Тогда принесите Сочельнику еще одну кружку.

Человек с цветами. Принесите ему еще одну кружку пива!

Пока человек с цветами расплачивается, Давид незаметно вытаскивает у него из кармана кривой садовый нож.

Сцена IV

Роскошный бутик женского белья. Здесь работает продавщицей Девушка из первой сцены. Она достает из сумки какой-то предмет в желтом чехле и рассматривает его, но в этот момент замечает, что кто-то (а это Давид) стоит перед витриной и смотрит на нее через стекло. Девушка быстро прячет предмет в желтом чехле к себе в карман. Давид останавливает взгляд на ночных рубашках, разложенных по прилавку, и входит в бутик женского белья.

Давид. Добрый вечер (кладет свой плащ и красную коробку с бантом на столик рядом с прилавком). Я бы хотел купить ночную рубашку четвертого размера. Это размер моей жены.

Девушка. Те, что перед вами, на прилавке, все номер три. А четверка наверху, на полке.

Девушка подтаскивает лесенку, поднимается к верхним полкам. Давид пытается украсть с прилавка одну из рубашек третьего размера. Это ему не удается. Девушка спускается с пакетами в руках, в тесноте бутика задевает Давида лесенкой. Та цепляется и за красный пакет с бантом, который падает со стола на стоящее возле него кресло. Ни он, ни она этого не замечают. Отстраняя от себя одной рукой лесенку, Давид другой рукой незаметно сует в карман плаща предмет в желтом чехле.

Давид. (стыдливо) Понимаете, я не очень-то умею покупать такие вещи. Не можете ли вы примерить эту ночную рубашку вместо моей жены? У вас, по-моему, одинаковые фигуры. Вы бы мне очень помогли, мадемуазель…

Девушка, смерив Давида оценивающим взглядом, все же решается откликнуться на его просьбу. Девушка заходит в примерочную кабинку, чтобы переодеться. Давид запихивает в карман одну из ночных рубашек третьего размера, из тех, что лежат на прилавке. На прилавке остается только пустая, но аккуратно закрытая упаковка. Девушка выходит из кабинки. Давид как зачарованный смотрит на Девушку, долго не может произнести ни слова. Девушка в ночной рубашке четвертого размера действительно производит ослепительное впечатление.

Двадцать секунд они, замерев, смотрят друг на друга, словно спектакль на этом месте прервался.


Давид.

Мысль о тебе украла многие мои пути,

Мысль рвется за тобой, а путь зовет куда-то,

И я гонюсь за ней, и в путь мне не идти,

Но обрету его на дне у твоего пути –

Я верю, все пути сливаются когда-то.

Девушка. (в смятении) Так вы берете эту рубашку? Завернуть?

Давид. (смущенный, вздрагивает, почти выкрикивает) Знаете, я не смогу ее купить. Она для меня слишком дорогая.

Давид торопливо хватает плащ, выходит из бутика. Девушка остается. Она улыбается. Тут она замечает на кресле красную коробку с бантом, подходит, берет в руки, рассматривает, развязывает бант и вынимает стеклянную улитку. Улитка сверкает во всей своей ослепительной красоте. Звучит зловещая музыкальная тема улитки. Девушка очарована этой вещицей. Кладет улитку обратно в коробку и завязывает ленту бантом.

Сцена V

Кафе на первом этаже здания, где живет Женщина. Давид играет в покер с автоматом. Выигрывает. Смотрит на часы. Подходит к стойке.

Давид. Сделай мне двойной эспрессо в большой чашке!

Бармен. (выставляет на стойку не только кофе, но и телефонный аппарат с автоответчиком) Это тебе оставила твоя бывшая жена. И попросила, чтобы сегодня вечером ты ее не беспокоил.

Давид. (обращаясь к Бармену) Где у тебя розетка, чтобы подключить это чудо?

Бармен берет конец провода и втыкает его в розетку, которая находится на стене возле стойки, совсем рядом с чашкой Давида. Давид нажимает кнопку, и слышится голос его бывшей жены.

Голос Женщины. Опять ты за воровство! Стянул маленькую красную коробку с бантом. Не бойся, в полицию я не заявляла. По крайней мере пока. На этот раз ты правильно сделал. Это подарок. Тебе. На Рождество.

Давид начинает возбужденно искать коробку в карманах и вокруг себя.

Давид. Красная коробка? Я ведь ее где-то забыл… Только где?

Давид вытаскивает из одного кармана кривой садовый нож, из другого ночную рубашку третьего размера, которую он украл в бутике, а из плаща достает желтый футляр с зажигалкой.

(Изумленно глядя на зажигалку.) У кого же это я свистнул зажигалку? Даже не помню, когда ворую, когда не ворую. Ужас!

Давид рассматривает желтый футляр, на котором что-то написано.

(Читает вслух.) «ЧИРКНИ ТРИ РАЗА ПОДРЯД, И ТВОЕ ЖЕЛАНИЕ ИСПОЛНИТСЯ».

Давид лихорадочно распихивает вещи по карманам.

Сцена VI

Улица. Утро. Сочельник. По улице проходит группа странно одетых людей, это артисты, – участники пещного действа. Они распевают колядки. Прохожие останавливаются их послушать. Среди прохожих Давид. Он тоже останавливается. С другой стороны стоит Мужчина в черном лаковом пальто. Он замечает Давида и тут же делает артистам знак, подзывая их к себе.

Мужчина в черном. Вы умеете носить звезду?

Актриса. Смотря чью…

Мужчина в черном. Да я спрашиваю вас, можете ли вы разыграть сценку, которая называется «вертеп»? Еще ее иногда называют Вифлеемом, а иногда пещным действом!

Артист. Конечно можем. Но вертеп показывают на Рождество, а сегодня еще только сочельник. Сегодня мы репетируем для завтрашнего дня.

Мужчина в черном. Ну вот и репетируйте. Я заплачу вам вперед.

Раздает им деньги и что-то шепчет артисту, кивая головой в сторону Давида.

Получишь еще больше, если узнаешь, где он живет.

Артист. (обращаясь к Давиду) Уважаемый, не хотите ли, чтобы мы завтра пришли к вам с рождественским представлением, песней поздравить вас с Рождеством? Где вы живете, уважаемый? Где живете?

Давид. (уходя) Нигде я не живу.

Мужчина в черном уходит. Артисты расходятся. Давид покупает на уличном лотке темно-синий пакет и кладет в него ночную рубашку. Улица нарядно украшена к сочельнику и Рождеству.

Сцена VII

Бутик женского белья. Входит Давид и быстро выпаливает несколько фраз.

Давид. Мадемуазель, я пришел перед вами извиниться. Вчера я вас обманул, и это очень некрасиво. У меня нет жены. Я не хотел покупать ночную рубашку. Я хотел увидеть вас в ночной рубашке. Вы выглядели в ней такой прекрасной, что ночью я не мог заснуть. Я еле дождался открытия магазинов и купил вам в подарок такую же точно рубашку, какую вы вчера мерили.

Давид протягивает Девушке ночную рубашку в темно-синем пакете. Она улыбается, доставая ее.

Девушка. Не совсем такая. Эта третьего размера.

Давид, разоблаченный, валится в кресло.

Давид. (в отчаянии) Заодно хочу вас кое о чем спросить. Не оставил ли я здесь вчера небольшую коробку, упакованную в красную бумагу?

Девушка. Небольшую коробку, упакованную в красную бумагу? С бантом?

Давид. Да! Да!

Девушка. Ну кто теперь может сказать? Чего только люди не оставляют в магазинах! Вы себе не представляете! Но мы все это собираем и отдаем хозяйке. Зайдите после праздников и спросите у нее… А теперь я вас кое о чем спрошу. Что вы делаете, когда вечером в сочельник чувствуете себя одиноким? Есть ли способ, ничего не почувствовав, исчезнуть с этого света?

Давид испуганно смотрит на девушку.

Давид. (смущенно) Скажите, у вас когда-то была дочь? Давно… Много много лет назад.

Девушка. (спокойно) Вы имеете в виду четыре тысячи лет тому назад? Может, и была, но теперь ее нет. Поэтому в праздники я одна.

Давид. Одна?

Девушка. (тихо продолжает) Не хотите ли зайти ко мне сегодня вечером, в сочельник, посидеть с ней?

Давид. (вздрагивает) С кем?

Девушка. Да с той дочкой, которой у меня нет. Вот вам мой адрес. Сегодня вечером.

Давид. Буду очень рад.

Давид встает, направляется к входной двери и тут, словно что-то вспомнив, говорит.

Давид. Я знаю ее имя.

Девушка. Чье?

Давид. Да той дочки, которой у вас нет. Ее звали Ниферуре.

Давид уходит. Девушка смотрит ему вслед. Берет возвращенную ночную рубашку третьего размера, нюхает ее, усмехается и кладет в пустую коробку, из которой она украдена.

Девушка. (напевает) Ниферуре, Ниферуре…

Сцена VIII

Квартира Девушки. Пол комнаты застелен соломой. Слышен звонок во входную дверь. Давид входит с бутылкой красного игристого вина из синего винограда и зеленым пакетом, красиво перевязанным золотой ленточкой. Девушка предлагает ему сесть. Стол накрыт для ужина. Оба немного смущены.

Давид. (рассматривает деликатесы на столе) Еда – это что-то вроде еще одной разновидности секса.

Девушка. Что ты имеешь в виду?

Давид. Ничего я не имею в виду. Просто так называется одна женская книга. Там написано, что есть в наше время так же опасно, как заниматься любовью.

Девушка. Неужели? А почему?

Давид. Из-за СПИДа.

Девушка. Если по-честному, то я гораздо больше боюсь заработать не СПИД, а ребенка. Это длится гораздо дольше. Поэтому на Рождество мне хотелось бы получить подарок, а не бэби.

Девушка передает Давиду подарок. Это красная коробка с бантом.

Давид. Не может быть!

Девушка. Мой рождественский подарок тебе.

Давид испытующе смотрит на Девушку, пытаясь понять, откуда у нее эта коробка. Смущенный Давид торопливо разворачивает подарок, шелковую ленту с бантом-цветком из фольги он бросает через плечо прямо в зал, вынимает из коробки свечу в форме стеклянной улитки… Давид понимает, что именно это тот подарок на Рождество, который оставила ему бывшая жена. В замешательстве Давид ставит стеклянную улитку на празднично накрытый стол.

Девушка. Быть не может, чтобы ты не знал, что в коробке!

Давид. Не знал.

Девушка. Ты разочарован?

Давид. Да.

Девушка. Да?

Давид. Нет, напротив. Она просто дивная. Спасибо тебе. (Давид обнимает девушку.) У меня тоже есть для тебя подарок.

Давид протягивает ей нарядный зеленый пакет, перевязанный золотой ленточкой. Девушка достает из пакета зажигалку в желтом футляре.

Девушка. Чудесно! Мне как раз не хватало зажигалки.

Девушка целует Давида.

Девушка. А теперь зажжем твой подарок моей зажигалкой.

Давид. Какой подарок? Девушка. Ну улитку же!

Давид достает зажигалку из желтого футляра, а футляр швыряет в зрительный зал.

Девушка. Что там написано?

Давид. Где?

Девушка. На футляре.

Давид. Не знаю, я его выбросил. (Показывает рукой в сторону зрительного зала.) Кому нужна инструкция к зажигалке? Не помню я, что там было написано. Хотя постой, что-то насчет исполнения желаний…

Девушка. (она запомнила, что было написано) А я знаю, что написано на футляре. На нем написано: «ЧИРКНИ ТРИ РАЗА ПОДРЯД, И ТВОЕ ЖЕЛАНИЕ ИСПОЛНИТСЯ».

Давид потрясен.

Давид. Скажи мне, ради бога, когда я успел украсть у тебя и зажигалку? Ночная рубашка – ладно, о’кей! Но неужели я украл у тебя и зажигалку… Даже вспомнить не могу…

Девушка смеется.

Девушка. А ты и не крал. Я сама сунула зажигалку тебе в карман. Еще в бутике.

Давид. Почему?

Девушка. Из принципа. Всякий раз, как что-нибудь украдешь, нужно что-нибудь и подарить.

Давид. Где это написано?

Девушка. У Павича.

Давид. А кто он тебе, этот Павич?

Девушка. (смеется) Плохо у тебя дело с именами!

Давид. Как тебя зовут, я знаю.

Девушка. Правда? А откуда ты знаешь?

Давид. Не знаю откуда, но знаю, что зовут тебя Хатшепсут.

Девушка. Первый раз слышу это имя.

Девушка приносит и ставит на стол основное блюдо ужина. В центре стола, как нарядная свеча, стоит стеклянная улитка.

Зажигай!

Давид берет зажигалку, чиркает один раз, огонек загорается. Девушка в восторге хлопает в ладоши. Давид подносит огонек к свече, но Девушка его останавливает.

Девушка. Подожди, пока не зажигай.

Давид. Почему, так здорово – сразу зажглось!

Девушка. Разве у тебя нет какого-нибудь желания? (Заглядывает ему в глаза.)

Давид. Есть. Конечно есть.

Девушка. Ага, а для того чтобы желание исполнилось, нужно чиркнуть три раза.

Давид. Где это написано?

Девушка. Я же тебе говорила, на футляре от зажигалки.

Давид поднимает руку высоко над столом, далеко от улитки, чиркает второй раз, загорается зеленый язычок пламени.

Девушка. Браво, браво! Теперь третий раз – и твое желание исполнится!

Давид, как в стоп-кадре, замирает на двадцать секунд с высоко поднятой зажигалкой в руке.

Давид. Значит, написано, что надо чиркнуть и третий раз? (Обращается к публике.) Если кто-нибудь из уважаемых зрительниц и зрителей случайно нашел желтый футляр от этой зажигалки (показывает зажигалку), умоляю, пусть посмотрит, действительно ли на нем написано, что надо чиркнуть три раза?

Голос из зала. Да, именно так и написано!

Давид. Значит, говорите, нужно чиркнуть в третий раз, чтобы мое желание исполнилось?

Голос из зала. Да!

Давид чиркает в третий раз. Сильнейший взрыв в щепки разносит всю квартиру, вместе с Давидом и Девушкой.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ во второй раз

Сцена I

Застекленный торговый центр. Девушка подходит к киоску с газетами и табаком. Это такой же киоск, как в начале спектакля. Девушка останавливается за спиной высокого Мужчины средних лет в зимнем лаковом пальто черного цвета. Девушка правой рукой протягивает продавцу деньги за журнал мод и в это время левой рукой крадет из правого кармана Мужчины в зимнем лаковом пальто черного цвета первое, что ей там удалось нащупать, – зажигалку в желтом бумажном футляре.

Сцена II

Улица. Вечер. Девушка спешит. Девушка ждет, когда загорится зеленый свет. Нервно достает из сумки крошечное зеркальце. Целует его, и на зеркальце остается след ее губ, накрашенных помадой. Рядом с ней стоит мать с ребенком. Девушка гладит девочку по голове и незаметно опускает свое крошечное зеркальце девочке в карман. Девушка весело шагает дальше, останавливается перед книжным лотком. Продавец раскладывает книга, видит девушку, она ему улыбается и берет одну книгу.

Девушка. Вы читали эту книгу?

Продавец. Какую?

Девушка читает вслух продавцу название книга: «Стеклянная улитка. Рассказы из Интернета».

Продавец. Еще не читал…

Девушка ищет в книге нужную страницу, читает продавцу вслух.

Девушка. Всегда одинаково. Одну вещь украсть, другую подарить. Причем делать это с разными людьми. Не выбирая, кому что. Иногда, по ситуации, следует поступить наоборот: сначала что-нибудь подарить и только после этого украсть что-нибудь другое…

Девушка захлопывает книгу и отходит от лотка.

Продавец. Малышка, а книга?

Девушка, отошедшая уже довольно далеко, возвращается и отдает книгу продавцу. Идет дальше. По дороге покупает бублик. Ест на ходу.

Сцена III

Бутик женского белья. Девушка входит в бутик. Старшая продавщица показывает Девушке на часы в том смысле, что она опоздала. Девушка мимоходом целует ее и предлагает кусочек бублика, та отказывается и, недовольная, уходит. Девушка снимает пальто, а потом, словно что-то вспомнив, начинает рыться в карманах. Девушка находит украденную зажигалку, достает ее из желтого футляра. На футляре что-то написано, и она вслух читает: «ЧИРКНИ ТРИ РАЗА ПОДРЯД, И ТВОЁ ЖЕЛАНИЕ ИСПОЛНИТСЯ».

Девушка вздрагивает, потому что в бутик входит покупатель. Это Давид. Он в джинсах, голубой рубашке, темном пиджаке, туфли его отделаны мехом с длинной шерстью. В руках у него дождевой плащ и красная коробка с бантом. Он кладет плащ и коробку на стол, стоящий в бутике. Рядом со столом стоит кресло.

Давид. Я хотел бы купить ночную рубашку. В подарок на Рождество своей жене. У нее четвертый размер.

Девушка. Этот размер наверху, на полке…

Девушка подтаскивает лесенку, поднимается наверх, чувствуя на себе его взгляд, берет рубашку, спускается, убирает лесенку, как бы невзначай, но умышленно задевает его красную коробку, которая падает со стола прямо на кресло. Таким образом, коробка с бантом находится теперь на некотором расстоянии от плаща Давида. Взгляды Давида и Девушки встречаются.

Давид. Возможно, моя просьба покажется вам странной, но я не умею покупать женские ночные рубашки. Не можете ли вы примерить ее? Тогда я увижу, подходит ли она моей жене, потому что у нее такая же фигура, как у вас.

Девушка краем глаза проверяет, где коробка, и убеждается, что она надежно лежит на кресле.

Девушка. Вы не первый, кто о таком просит. Сейчас переоденусь в кабинке, тогда посмотрите. Только извините, сначала мне надо убрать лестницу…

Девушка с лесенкой протискивается мимо Давида, используя это для того, чтобы незаметно засунуть к нему в карман зажигалку в желтом футляре. Потом заходит в примерочную кабину и надевает ночную рубашку. Давид за это время успевает украсть с прилавка одну ночную рубашку. Девушка появляется в рубашке четвертого размера. Девушка видит, что Давид смотрит на нее как зачарованный. Она действительно выглядит великолепно, она и сама чувствует это и старается максимально продемонстрировать свою красоту.

Давид. (расстроенным тоном) Знаете, как бы мне этого ни хотелось, теперь я не смогу купить эту рубашку. Вы так красивы в ней, что всякий раз, когда ее наденет моя жена, я буду думать только о вас. А это нехорошо. Ведь вы со мной согласны, правда? Но, тем не менее, огромное вам спасибо и спокойной ночи…

Сцена IV

Церковь. Церковная служба. Девушка входит в церковь, осматривается, зажигает свечу, видит пожилого господина, Писателя, того самого, который был в первой сцене мужской версии, и бывшую жену Давида Сенмута. Девушка вытаскивает у писателя бумажник. Перекрестившись, опускает его в карман бывшей жены Давида Сенмута.

Сцена V

Квартира Девушки. Девушка разворачивает коробку с улиткой, рассматривает ее. Звучит музыкальная тема улитки. Девушка рассматривает на свету серебристый порошок, разумеется не подозревая о том, что он смертельно опасен. Несколько раз встряхивает улитку. Потом запаковывает ее в коробку и завязывает бант. Девушка раздевается, она очень довольна, включает музыку. Девушка подходит к окну. Над рекой ночь. Девушка ложится в постель, гасит свет. И тут же, как при контрастном монтаже, комнату заливает солнце, звонит телефон. Девушка вскакивает с постели, отдергивает занавеску на окне – солнце стоит высоко. Девушка снимает с телефона трубку.

Женский голос. Алло, малышка, это твой бутик. Сегодня сочельник. Так что хорошего тебе праздника. Хочу напомнить, что ты сегодня в утренней смене. А потом, вечером, можешь быть свободна. Пока…

Девушка быстро одевается и выходит.

Сцена VI

Небольшая уютная площадь в городе. Девушка спешит на работу и видит, что на площади группа артистов репетирует рождественское представление, которое они покажут завтра. Девушка с интересом наблюдает за артистами. Приближается Мужчина в черном и, заметив девушку, направляется прямо к артистам.

Мужчина в черном. Итак, вы прибыли, господа артисты? Что же вы нам сегодня сыграете? Завтра, знаем-знаем, завтра вы будете ходить по домам с рождественским представлением, ну а сегодня? Чем вы сегодня развеселите эту хорошенькую барышню, а заодно и нас всех?

Артист. Заплати – узнаешь.

Мужчина в черном платит. Тут же начинается представление. Артисты прикрепляют на дверь соседнего здания табличку с надписью: «ВХОД В АД». Ниже еще одну табличку: «ВХОД ПЛАТНЫЙ. ОДИН ГРОШ С ЧЕЛОВЕКА». У входа встают три демона – христианский (это демон-женщина), исламский и еврейский. Один молодой артист изображает бека в чалме, он расхаживает по площади, рассматривая двери.

Бек.

Вспомнить мне бы надо всех отцовских женщин,

Что когда-то с ним соединялись,

Паломниц, что меня кормили

Жеваным хлебом и вином,

И нищенок, что на распутьях дорог

Грудью меня питали!

И вспомнить бы мне надо

Все другие страсти в жизни его,

Все косы на кладбищенских крестах

И любови, что они скрывали,

Всех матерей, что моими быть хотели,

Женщин всех, что были матерьми мне…

Женщина-демон. Ты что-то ищешь, бек?

Бек. Ищу свою дорогу. Дорогу в ад.

Исламский демон. А знаешь ли ты, почему стоишь здесь?

Бек. Где?

Женщина-демон. Как «где»? Знаешь ли ты, почему стоишь у входа в ад?

Бек. Потому что я согрешил.

Еврейский демон. Ты согрешил тем, что умер и попался нам в лапы.

Бек. Значит, это вход в исламский ад?

Женщина-демон. Нет. Вход в исламский джехенем там. (Показывает на противоположную сторону площади.)

Бек. А не ты ли шайтан, который отведет меня в джехенем?

Женщина-демон. Нет, я христианский дьявол.

Бек. Значит, я попал не по адресу.

Еврейский демон. Попал ты куда надо. Мусульмане горят на огне здесь, в христианском аду, здесь предстоит гореть и тебе. А вот еврейские грешники попадают в твой ледяной исламский джехенем. Что до грешников-христиан, то их путь лежит в еврейский шеол, к нам, еврейским демонам. Такова судьба всех, чья кровь не прошла через все сорок небесных порогов и не стала чистой кровью праведников.

Женщина-демон. (протягивает ладонь) Прошу, вход – один грош!

Бек. (вынимает изо рта монету и отдает ее Женщине-демону) Вот!

Женщина-демон. Проходи!

Грешник в чалме входит в дверь ада.

Еврейский демон. Он тебе дал копейку, а не грош! Обманул!

Женщина-демон. Да нет. Он дал мне жетон для телефона. (Поднимает вверх жетон с отверстием в центре.)

Артисты кланяются, стоящие прохожие аплодируют, некоторые бросают им монеты. Мужчина в черном кивает головой артистам в сторону Девушки.

Артистка. Барышня, вы где живете? Мы завтра придем к вашему дому показать представление и поздравить вас с Рождеством. Скажите только, где живете… Это вам ничего не будет стоить. Господин в черном за все заплатил вперед.

Артистка хватает девушку за руку. Девушка испуганно вырывает руку и убегает.

Сцена VII

Бутик женского белья. Девушка входит в бутик, там старшая продавщица, которая смотрит на часы и грозит Девушке пальцем. Девушка целует ее на ходу.

Старшая продавщица. Хорошего тебе сочельника и счастливого Рождества.

Старшая продавщица выходит из бутика, в бутик заходит Давид. Прямо с порога говорит.

Давид. Мадемуазель, я пришел перед вами извиниться. Вчера я вас обманул, и это очень некрасиво. У меня нет жены. Я не хотел покупать ночную рубашку. Я хотел увидеть вас в ночной рубашке. Вы выглядели в ней такой прекрасной, что ночью я не мог заснуть. Я еле дождался открытия магазинов и купил вам в подарок такую же точно рубашку, какую вы вчера мерили.

Девушка открывает темно-синий пакет и тут же понимает, что в нем та самая ночная рубашка, которую Давид вчера украл из бутика.

Девушка. Не совсем такая. Эта третьего размера.

Давид, разоблаченный, валится в кресло.

Давид. (в отчаянии) Заодно хочу вас кое о чем спросить. Не оставил ли я здесь вчера небольшой пакет, упакованный в красную бумагу?

Девушка. Небольшой пакет, упакованный в красную бумагу? С бантом?

Давид. Да! Да!

Девушка. Вы его забыли где-то в другом месте. Я бы его нашла, я бы его заметила, мы все всегда находим и возвращаем покупателям, все, что они оставили, за исключением тех случаев, когда они забывают у нас свою душу. А теперь я вас кое о чем спрошу. Что вы делаете, когда вечером в сочельник чувствуете себя одиноким? Есть ли способ, ничего не почувствовав, исчезнуть с этого света? Давид испуганно смотрит на девушку.

Давид. Скажите, у вас когда-то была дочь? Давно… Много-много лет назад.

Девушка. Вы имеете в виду четыре тысячи лет тому назад? Может, и была, но теперь ее нет. Поэтому в праздники я одна. Не хотите ли зайти ко мне сегодня вечером, в сочельник, посидеть с ней?

Давид. С кем?

Девушка. Да с той дочкой, которой у меня нет. Вот вам мой адрес. Сегодня вечером, если вы вдруг уже забыли.

Давид. Буду очень рад.

Девушка. Но имейте в виду, разница между двумя «да» может быть большей, чем разница между «да» и «нет».

Давид направляется к двери, возвращается, неловко целует Девушку в ухо.

Давид. (от входной двери) Я знаю ее имя.

Девушка. Чье?

Давид. Да той дочки, которой у вас нет. Ее звали Ниферуре.

Давид уходит.

Девушка. (повторяет очень тихо) Ниферуре. Странное имя. Интересно, слышала ли я его раньше?

Сцена VIII

Квартира Девушки. Девушка готовит ужин. В зрительном зале пахнет жареной рыбой. Затем Девушка обвязывает голову платком и вслепую месит тесто для рождественского пирога, в тесто она сует серебряную монетку. Меся тесто, Девушка приговаривает.

Девушка. Благослови тебя Бог и в нынешний год, в поле широком взрос, серпом острым сжат, на мельнице жерновами смолот, в кадке глубокой замешан, в печи огненной испечен, на столе сам в рот просится…

Девушка приняла душ, теперь она красится, примеряет платья, выбирая, что надеть, смотрится в зеркало. Повязывает ленту через лоб. На веки кладет голубые тени.

Девушка. (смотрится в зеркало) Синий тон – «атлантида»! Какая глупость! Откуда известно, что это именно синий тон «атлантида»?

Девушка берет со стола и разворачивает сверток с красной коробкой, достает из нее стеклянную улитку. Стеклянная ракушка улитки наполнена смертельно опасным серебристым порошком. Девушка этого, разумеется, не знает. Музыкальная тема улитки свидетельствует об опасности. Девушка кладет стеклянную улитку обратно в коробку, закрывает ее и перевязывает лентой.

Звонок в дверь.

Девушка открывает дверь. Входит Давид. Он несет какую-то книгу и вино, которое передает Девушке. Девушка показывает Давиду, куда он может сесть. Стол накрыт. На нем уже стоит и рождественский пирог. Девушка берет четыре грецких ореха и бросает их в четыре стороны, крестя комнату.

Девушка. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Девушка выносит две пары перчаток. Девушка и Давид натягивают перчатки. Руками в перчатках отламывают ломти рождественского пирога.

Девушка. (отделяет друг от друга ломти пирога) Это для дома, а это для случайного гостя.

Девушка и Давид усаживаются за стол, в комнате напряженное молчание.

Девушка. (рассматривает деликатесы на столе) Еда – это что-то вроде еще одной разновидности секса.

Давид. Что ты имеешь в виду?

Девушка. Ничего я не имею в виду. Это название книги Неды Тодорович. Там написано, что в наше время есть так же опасно, как заниматься любовью.

Давид. Неужели? А почему?

Девушка. Из-за коровьего бешенства… Не бойся, у нас на ужин рыба. И имеются рождественские подарки…

Из выдвижного ящика Девушка достает коробку со стеклянной улиткой.

Девушка. Это тебе рождественский подарок. От меня.

Девушка целует Давида. Давид, волнуясь, открывает красную коробку, шелковую ленту с бантом-цветком из фольги он бросает через плечо прямо в зал, вынимает из коробки свечу в форме стеклянной улитки, он изумлен.

Девушка. Не может быть, чтобы ты не знал, что в коробке!

Давид. Не знал.

Девушка. Ты разочарован?

Давид. Да.

Девушка. Да?

Давид. Нет, она просто дивная, спасибо тебе. Это, значит, стеклянная улитка в виде свечи.

Девушка. Нет, это свеча в виде стеклянной улитки.

Они ставят стеклянную улитку на стол. Давид обнимает Девушку.

Давид. И у меня есть подарок для тебя.

Давид кладет на стол зеленый пакет. Девушка лихорадочно открывает его. Внутри зажигалка в желтом футляре, с надписью про исполнение желания…

Давид. Ты разочарована?

Девушка. (смущенно) Да.

Давид. Да?

Девушка. Нет, она просто дивная, спасибо тебе. Мне как раз не хватало зажигалки.

Давид обнимает Девушку, быстро чмокает ее. Потом следует еще один поцелуй.

Девушка. Я знаю, как тебя зовут.

Давид. Откуда ты это знаешь?

Девушка. Точно не знаю откуда, но знаю, что знаю, причем давно. Может быть, я знаю это по запаху. Тебя зовут Сенмут…

Давид. Сенмут? Первый раз слышу! Откуда такая мысль?

Девушка загадочно улыбается. Давид берет зажигалку.

Девушка. «ЧИРКНИ ТРИ РАЗА ПОДРЯД, И ТВОЕ ЖЕЛАНИЕ ИСПОЛНИТСЯ».

Давид чиркает первый раз. По столу разливается свет, он озаряет всю комнату.

Девушка. Чиркни еще. Нужно три раза.

Давид чиркает второй раз.

Девушка. Еще раз!

Давид кладет зажигалку на стол.

Давид. Какой смысл, я и так знаю, что не исполнится.

Девушка. Исполнится, и еще как!

Девушка начинает целовать Давида. Любовная сцена. После окончания любовного акта Девушка и Давид лежат.

Девушка. Ты действительно так желал меня?

Давид. Да, в течение четырех тысяч лет.

Девушка. Не ври!

Давид. Не вру, я вспомнил.

Девушка. Вспомнил?

Давид. Да. Знаешь, я архитектор. Через камень тех зданий, которые я люблю, которые я хорошо знаю или которые я строю, в меня проникло одно воспоминание. Да, кроме того, и ты тоже помнишь.

Девушка. Помню? Что?

Давид. Например, мое имя. Меня действительно когда-то, четыре тысячи лет назад, звали Сенмут. Я строил храмы в твою честь.

Девушка. В мою честь?

Давид. Да. Несколько тысяч лет назад ты правила Египтом. Ты была царицей двух Нилов. Тебя звали Хатшепсут. Ты была единственной из жен фараонов, которая вела войны за земли, где приготовляли благовонные масла, и ты любила тот оттенок синего цвета, который называется «атлантида». Я был твоим придворным архитектором и любил тебя еще тогда. Но мы не были любовниками. Ими мы стали только сегодня вечером… Мы ждали этого почти четыре тысячи лет.

Девушка. Выдумываешь?

Давид. Если не веришь, посмотри картинки в этой книге, которую мне пришлось украсть из своей собственной бывшей библиотеки. Я ее принес специально для тебя. Вот это – ты. В музее в Каире есть три твоих каменных бюста, а в Гелиополисе у одного из сфинксов твое лицо.

Девушка. Невероятно. Эта Хатшепсут действительно похожа на меня.

Давид. Нельзя сказать, что она похожа на тебя.

Девушка. То есть?

Давид. Ты и есть Хатшепсут. А это я, Сенмут, в такой позе, которую люблю иногда занимать и сейчас. Эта поза называется «кубик».

Девушка. А кто это у тебя на руках?

Давид. Твоя дочь, которую действительно звали Ниферуре. Я не был ее отцом. Она была твоим ребенком от твоего брата, который одновременно был тебе мужем, а позже стал твоим убийцей. Он унаследовал твой трон под именем фараона Тутмоса Третьего. Я был вынужден служить ему и быть его любовником. Меня он тоже убил.

Девушка. В этой книге есть его изображение?

Давид. Разумеется. Он, так же как и ты, принадлежал к восемнадцатой династии правителей Египта.

Девушка вскрикивает.

Давид. Ты узнала его, правда? Да, это Мужчина в черном пальто, у которого ты, по-твоему, стянула зажигалку.

Девушка. Что ты такое говоришь? Разве я ее не украла?

Давид. Нет. Но он рассчитывал на то, что ты ее украдешь, чтобы снова убить тебя.

Девушка. Ты все выдумываешь!

Давид. Только не сегодня вечером. Сегодня вечером я вижу все. Это вовсе не зажигалка, а адская машина. Если бы я чиркнул третий раз, мы бы взлетели на воздух вместе с улиткой и со всем твоим домом. Поэтому лучше от этой зажигалки избавиться! (Швыряет зажигалку в зрительный зал.)

Девушка. И никуда бы мы не взлетели.

Давид. (удивленно) Откуда ты знаешь?

Девушка. Дело в том, что теперь и я кое-что вспомнила. Неужели ты не понимаешь? Если твоя египетская история соответствует действительности, то Мужчина в черном для нас не опасен. Ведь все уже произошло. Он нас уже убил. И не может убить снова. Нет на свете никого, кто мог бы убить одного и того же человека дважды. Такого не бывает… (Смотрит на часы.) Кроме того, он опоздал. Уже перевалило за полночь. Сегодня Рождество. А в Рождество рождаются, а не убивают. С Рождеством Христовым, Сенмут!

Давид. А если Мужчина в черном сейчас позвонит в твою дверь?

Девушка вскрикивает. Слышен звонок в дверь. Девушка вскрикивает в третий раз.

Давид. Не открывай.

Девушка. Это не он. Это просто какой-то случайный гость. Я открою. Рождество же, нельзя не открыть случайному гостю или прохожему.

Давид и Девушка подходят к входной двери. Девушка осторожно, со страхом открывает дверь. Входит Мужчина в черном. Давид и Девушка замирают от ужаса.

Мужчина в черном. Слава богу, что я вас нашел. Где зажигалка? Я чуть не умер от страха, представляя, что вы чиркнете три раза… Все ноги оттоптал, пока за вами бегал… Эта штуковина стоит несколько сот тысяч.

Давид. А мы эту зажигалку выкинули. (Показывает себе за спину, в сторону зрительного зала.)

Мужчина в черном. Не может быть! (Взволнованно обращается к зрительному залу.) Важное сообщение! Внимание! Опасно для жизни! Предмет, который был сюда брошен, не зажигалка. Это специальное оружие. Содержит динамит, который взрывается после трех щелчков зажигалки. Призываем того, кто обнаружил смертельно опасный предмет, немедленно сдать его!

Мужчина в черном спускается в зрительный зал и подходит к тому, кто нашел зажигалку (это может быть или подсадка, или настоящий зритель), берет у него зажигалку и возвращается, держа ее высоко в вытянутой руке. На сцене он снимает пальто, передает его Давиду и валится в кресло, продолжая держать зажигалку в руке.

Давид вешает пальто Мужчины в черном на вешалку и попутно крадет из его кармана курительную трубку. Мужчина в черном хватает со стола кусок рождественского пирога.

Мужчина в черном. Умираю от голода! Рождественский пирог для случайного гостя? Выходит, я у вас оказался случайным гостем!

Мужчина в черном смеется и откусывает кусок пирога. За входной дверью, на лестнице, слышно пение. Группа артистов, изображающих «пещное действо», как вихрь врывается в квартиру. С собой они несут «вертеп» – сделанный из картона макет пещеры, сверху на ней рождественская звезда, а внутри ясли, в которых лежит новорожденный Христос. Рядом с яслями святой Иосиф, коровы, ослы и овцы. Все фигуры людей и животных сделаны из раскрашенного дерева. Артисты изображают пришедших на поклонение пастухов, волхвов и прочий люд. Артисты песней поздравляют хозяев с Рождеством:

Песня

Все знадемо, что Христос родился днесь,

Да узможе пролияти кровцу свою за нас.

Ему слава, а нам радость да буде во веки,

Ему пойте и ликуйте, все человеки.

Давид и Девушка вознаграждают артистов, которые вместе с Мужчиной в черном покидают квартиру. Прощаясь, Давид в качестве подарка незаметно опускает в карман Мужчины в черном кривой садовый нож, который он украл в кафе. Артисты удаляются с пением.

Песня

Даруй мирной жизни,

От беды оборони,

Твоей рукой и милостью

Всесильной сохрани

Дома сего хозяина

И ближних всех его,

Родню его,

Друзей его

И всех кумов его,

Даруй здравие, веселие,

Да мир им, да любовь…

Влюбленные снова остаются одни в квартире Девушки.

Давид. Я стащил у него трубку и сунул ему в карман садовый нож. Пусть расширит свой ассортимент холодным оружием. Знаешь, что сказано: как только что-нибудь украдешь, что-нибудь другое нужно подарить.

Девушка. Где это так сказано?

Давид. У Павича.

Девушка. А он тебе кто, этот Павич?

Давид. Сейчас узнаешь! (Смеются.) Ну теперь наконец можно зажечь свечу из нашей стеклянной улитки. Погаси свет, чтобы было торжественнее… Правда, теперь у нас нет зажигалки!

Девушка. Вот спички.


Давид достает из коробка спичку. Девушка гасит свет. Музыкальная тема стеклянной улитки вселяет такой же ужас, как и раньше. Давид чиркает спичкой. В этом свете стеклянная улитка вспыхивает и переливается сиянием. На сцене видна только одна она, стеклянная улитка. Прежде чем поднести к стеклянной улитке-свече горящую спичку, Девушка и Давид сливаются в продолжительном поцелуе. Пока в руке Давида горит спичка, падает занавес. В течение двадцати секунд зрительный зал погружен в полную темноту и ждет взрыва. Из-за занавеса слышен звон разбитого стекла.

Девушка. Пропала наша стеклянная улитка!

Давид. Не беда! В темноте быстро думаешь, а живешь медленно.

В зрительном зале зажигается свет.


Конец

Вечность и еще один деньМеню для театрального ужина

Ясмине

От автора

Андре Клавель в швейцарской газете «Журналь де Женев» сравнил мою книгу «Хазарский словарь» с рестораном, где каждый посетитель составляет меню по своему вкусу. Это остроумное замечание можно отнести ко всему, что я делаю. Написав за последние десять лет три романа, я решил обратиться теперь к театру. Инсценируя фрагменты моей прозы или усиливая драматическое начало, я стремился предоставить в них режиссерам и театрам максимальную независимость от драматурга и повысить степень их участия в создании текста для театра.

Мою пьесу и вправду можно сравнить с ресторанным меню. Подобно тому как в меню сначала идут несколько видов закусок, затем одно или несколько основных блюд, а в завершение следует широкий выбор десертов, причем порядок появления кушаний на столе определяется посетителем, пьеса «Вечность и еще один день» предлагает вниманию постановщика своего рода «театральное меню».

Вышеизложенные намерения автора и определяют «менюобразную» структуру драмы: 3+1+3 (три взаимозаменяемых «закуски», одно «основное блюдо» и три взаимозаменяемых «десерта» в конце). Зритель, режиссер или директор театра могут выбрать любую из трех вводных частей пьесы в качестве завязки театрального представления и любой из трех завершающих фрагментов для развязки. При этом категорически запрещается включать в один и тот же вариант меню несколько закусок или несколько десертных блюд.

Таким образом, любовный роман Петкутина и Калины в одном театре и по воле одного режиссера завершится хэппи-эндом, в другом театре и по выбору другого постановщика закончится трагически, а в третьем интерпретатор выберет еще один возможный вариант и по-своему его истолкует.

Если принять во внимание все возможности, то из любовной истории о Петкутине и Калине выйдет девять комбинаций, различных по тексту и по режиссуре. Естественно, что любая из этих девяти версий включает необходимый для каждого спектакля минимум зрительских впечатлений — завязку, интригу и развязку, иначе говоря, является вполне классической пьесой, к каким мы привыкли. Новое состоит в том, что, просмотрев этот минимум, можно идти дальше. Чем больше вариантов увидит зритель, тем полнее будет его представление об истории любви Петкутина и Калины, ибо все три вводные части связаны между собой, как связаны и три варианта финала драмы «Вечность и еще один день».

В заключение добавим, что зритель имеет полное право выбрать понравившийся ему вариант пьесы, а театр, если угодно, может объединиться с другими театрами в одном спектакле. Существуют и другие возможности, например обмен гастролями, если разные версии исполняются в различных городах. Или театр, не выезжая из родного города, может пригласить, например, трех режиссеров, чтобы вечер за вечером предлагать вниманию зрителей новые варианты текста и спектакля. Существует, наконец, возможность провести «фестиваль одной пьесы», на котором девять театров покажут в исполнении девяти актерских трупп все девять версий текста драмы «Вечность и еще один день». Антракт, как и полагается на порядочном обеде, должен быть перед десертом.

Кровать для троих



ЗАКУСКИ Бабочки в сухарях под соусом тартар Действующие лица

Первая сестра, красивая молодая девушка

Вторая сестра, красивая молодая девушка

Молодой человек[1].

Гости.

Хозяйка.


Время действия – наши дни.

Вечеринка в частном доме.


Гости выпивают и закусывают, кто стоя, а-ля фуршет, кто присев в просторной гостиной. Общий гомон. Хозяйка, заметив одиноко скучающего в стороне Молодого человека, заговаривает с ним и предлагает присесть на один из тех старинных диванчиков, что умеют на своих шести ножках потихоньку передвигаться по комнате. Соседками Молодого человека по диванчику оказываются две сестры, молодые красивые девушки. Первая сестра, не мигая, смотрит на молодого человека, и взгляд ее, вначале горячий, постепенно становится холодным.

Первая сестра. Не хотите ли послушать любопытный сюжет?

Молодой человек. Что ж, я не прочь. Не любо – не слушай, а врать не мешай. В одно ухо влетит, в другое вылетит.

Первая сестра. Было это давно и неправда, а случилось в театре.

Молодой человек. Ах, в театре… Влетело быстро, вылетело еще быстрее. С театром у меня, как говорят, отношения не сложились. Что дальше?

Первая сестра. Собрались мы с сестрой однажды в оперу. Тогда еще было принято в хорошую погоду проводить антракт на свежем воздухе. Публика гуляла по площади перед театром, а потом возвращалась досматривать спектакль. Капельдинеры пропускали в зал по надорванным билетам.

Молодой человек. Как же, помню. Своя рука – владыка! Что хочу, то и ворочу.

Первая сестра. У нас было три билета: для нас с сестрой и один лишний. Мама уговорила нас сводить в театр молодого человека из провинции, дальнего родственника. Мы его до тех пор в глаза не видели.

Молодой человек (начиная скучать). Ну, понятно, мамы, они все такие.

Первая сестра. Однако родственник у театра не появился по причинам, известным ему лучше, чем нам.

Молодой человек. Да, загулял ветерок в голове у вашего родственничка.

Первая сестра. Мы решили отдать кому-нибудь лишний билет. Перед входом, в самой толпе, спокойно стоял какой-то юный джентльмен. Запрокинув голову, он пил пиво прямо из банки. Мы предложили ему билет. «Сидеть будете во втором ряду партера», сказала сестра. Подумав, что билет продается – а ему это было явно не по карману, – парень ответил довольно-таки нагло: «Сидеть необязательно, я и стоя могу».

Молодой человек. Ну, нахал! Да и вы хороши. Зачем было навязываться?

Первая сестра. Поняв, что мы отдаем билет бесплатно, он соизволил проследовать за нами в зрительный зал, не выпуская из рук банку с пивом. Когда мы пошли прогуляться перед театром после первого действия, он тоже вышел, на ходу допивая пиво. Однако к началу второго действия наш знакомец не появился.

Молодой человек. Вот так номер, чтоб я помер!

Первая сестра. Рядом с нами уселась какая-то старая дама с допотопной прической. Наш приятель, оказывается, совершил хитроумную сделку. Получив от нас даровой билет, он продал его старушке, а на вырученные деньги купил еще банку пива.

Молодой человек. Ну и ну! Так я и думал, судя по началу. Такому палец в рот не клади, откусит. Одну треть оперы, значит, прослушал, а две трети продал бабуле.

Первая сестра. А вот и нет. В третьем действии на месте нашего бизнесмена сидела незнакомая девочка.

Молодой человек. Комар его забодай! И третье действие толкнул. Деловой, однако! Прямо как в пословице: «Не пустуют ясли у вола-трудяги».

Первая сестра. Вот именно. Уходя из театра, мы видели, как он допивает уже третью банку. Наш подарок этот тип окупил с лихвой… Ну, каков сюжет?

Молодой человек. Классная байка. Сделка века! Спасибо, позабавила ты меня!

Первая сестра. Это тебе спасибо, что так случилось.

Молодой человек. Не понял. Если честно, скользнул твой рассказ по ушам, как вода по желобу.

Первая сестра. Неужто не узнал себя?

Молодой человек. Н-нет. Забрезжило что-то и пропало…

Первая сестра. Да ведь это ты наш билет два раза продал!

Молодой человек. Провалиться мне на этом месте! Девушка, ты меня с кем-то путаешь.

Первая сестра. Сестра не даст соврать. Она сама тебе билет отдала, своими руками.

Молодой человек. Ну и где она сейчас, твоя сестра?

Первая сестра. Рядом сидит. Мы сейчас так и сидим по обе стороны от тебя, как тогда в опере.

Молодой человек (про себя). Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! (Обращаясь ко второй сестре.) Такова сила дурного впечатления. Если вы перед кем-нибудь покажетесь в невыгодном свете, то потом никогда и ни за что не узнаете этого человека, даже свою встречу с ним предадите забвению со скоростью ловкой кражи… Готов поклясться, я вас никогда в глаза не видел.

Вторая сестра. Видел ты меня, голубчик, очень даже прекрасно видел. Мы с тобой познакомились давным-давно, задолго до того случая в опере. Было это в доме моей матери, другими словами, в гостях у твоей тетки. Мне было семь лет, в руках у меня была кукла.

Молодой человек. Ну вот, час от часу не легче… Что же я тогда натворил?

Вторая сестра. Ты меня спросил, как это мне удалось в семь лет родить ребенка.

Молодой человек (отчаянно, пытаясь выйти сухим из воды). Да, тут не обошлось без старика Фрейда… Знаете, каждый из нас похож на луковицу: под каждым елеем оказывается следующий; вы его снимаете и ожидаете увидеть бог знает что. Когда же добираетесь до конца, убеждаетесь, что в сердцевине ничего нет. Совсем ничего.

Вторая сестра. Ничего? Вы говорите, ничего. Лук и вода. А слезы? Как же пролитые слезы? О них-то вы и забыли!

Молодой человек (стараясь сделать безошибочный шаг и привести дело к решительному концу). М-да… А что было с тем вашим родственником – или кем он вам доводится? Ну, с тем, который в театр не явился?

Вторая сестра. Явился он, явился, еще как явился.

Молодой человек. Неужели? И что же с ним произошло?

Вторая сестра. Как – что произошло? Это ты и был, только мы тогда этого не знали.

Молодой человек обескуражено молчит.

Молчишь?! Хоть бы выругался, что ли.

Молодой человек. Ах ты, мать честная, курица лесная!

Вторая сестра. Наша мать, если хочешь знать, до сих пор еще хоть куда!

Первая сестра. Что, голубчик, разыграли мы тебя, как в театре! А кстати, почему ты театр не любишь?

Молодой человек. Не люблю… А за что его любить? Ни одному слову, со сцены сказанному, не верю. Язык без костей, все перемелет. Хочешь знать, что такое театр? Это первая в мире коммуна. Та же фаланга, крепко повязанная мафия… Такому индивидуалисту, как я, одинокому волку, что в любой компании торчит, как гвоздь в лепешке, там делать нечего. В театре от тебя все время ждут охов да ахов, взлетов мысли и чувства. То влюбляйся в какую-то красотку из трагедии. То подвиг силы беспримерной свершай. А собственно, зачем его свершать? Отчего бы, наоборот, этой дуре в меня не влюбиться. Чем я плох? Нет, театра мне и задаром не надо. А вот поесть я люблю. Обожаю блюда с красивыми названиями. И чтоб меню с шелковой закладкой, переплет с золотым обрезом, словно подарочное издание нашего классика Негоша или там «Ромео и Джульетты»… Откроешь карточку – и вот тебе сюрприз: «Бабочки в сухарях под соусом тартар», «Слоеный пирог с начинкой из диких улиток» и так далее… Вот если бы в театре можно было выбирать спектакль, как в меню, это бы мне подошло. Что выберешь, то и посмотришь. Представь-ка себе театральный ужин и меню дня театральных гурманов. Заказываешь какую хочешь закуску, то есть завязку действия. Устроишься в кресле поудобнее и выберешь в карточке, то есть в программке: хочешь – пирог, хочешь – фрукты, а хочешь – сыр. Представь себе трагическое меню или трагедию в форме обеденной карточки. Согласно волшебной формуле 3+1+3… Лучше не придумаешь. «Засахаренные фиалки»! Не знаешь, что берешь в рот, а распробуешь – и во рту у тебя начнет медленно таять вечность… Идешь в театр смотреть пьесу про любовь. В одном театре – хэппи-энд, все хорошо кончается… Хороший конец только дурачкам нравится, умный ничего хорошего не ждет. В другом театре, глядишь, та же сказка про любовь, но кончается ужас как печально и для героев, и для нас. Поневоле загрустишь, ведь после смерти не надышишься!.. В третьем театре любовный ужин тебе подают с третьей закуской, то бишь завязкой, с третьим финалом на десерт. Приятно, черт подери, хоть разговорами сыт не будешь. (Вдруг переходя на хороший английский язык.) You can trust me. I know everything concerning Elisabethan theater, Ingmar Bergman’s and Peter Brook’s productions![2] Счастья вам, радости и здоровья! Приятного театрального аппетита.

Яичница по-хазарски

Действующие лица

Мокадаса аль-Сафер, священнослужитель хазарского храма

Послушница.

Послушник.

Послушники.


Время действия – VIII век н. э.

Место действия – колоннада перед хазарским храмом. В центре, на полу, огромный сине-золотой хазарский глиняный кувшин.


Между колоннами слоняется Послушник в поисках Послушницы, которая спряталась за одной из колонн. Оба очень молоды, почти дети, поэтому все, что они делают и говорят, похоже на игру.

Послушница. (внезапно выглянув из-за колонны и напугав Послушника)

Если хочешь со мной переспать, двадцать тысяч плати;

Если не хочешь, вдвое больше плати.

Нам не дано выбирать, что вырастет на голове –

Волосы или трава, как не дано

Выбирать, что хлынет – дождь или слезы.

Если хочешь со мной переспать, двадцать тысяч плати;

Если не хочешь, плати двое больше.

Послушник. Я готов заплатить двадцать тысяч.

Послушница. Да это только в песне так поется.

Послушник. А не в песне что?

Послушница. Давай так: я буду задавать вопросы, а ты отвечать? Если ответишь, что-то получишь, а не ответишь – не получишь.

Послушник. А что?

Послушница. Отвечай, узнаешь.

Послушник. Спрашивай.

Послушница. Зачем мы здесь?

Послушник. Где? На сцене?

Послушница. Да нет. Зачем и откуда вообще люди здесь, на Земле, во времени? Ты говорил, что тебе снятся густые сны. Ну, отвечай.

Послушник. Не знаю. Это вопрос для учителя, а не для ученика.

Послушница. Вот и мне так кажется. Значит, не можешь сказать, зачем мы здесь? А что можешь?

Послушник. Мне сказали ужасную вещь.

Послушница. Какую?

Послушник. Ты знаешь, каким молитвам предается наш учитель?

Послушница. Каким?

Послушник. Он уже успел лишить невинности не одну сотню девушек и здесь, у нас, и в других храмах.

Послушница. Подумаешь, новость! Он и меня лишил.

Послушник. (молчит в замешательстве. После паузы) Ах да, вот еще новость. Учитель приобрел новый сосуд.

Послушница. Потрясающе. Как ты догадался?

Послушник. (пристыженный, так как кувшин стоит у него перед носом) Значит, кто-то из нас получит от учителя подарок. Интересно, кто этот счастливчик? Кто-нибудь из отличников?

Послушница. А кто отличник?

Послушник. Уж конечно, не я.

Послушница. Спорим, что кувшин достанется тебе.

Послушник. Почему? Ведь всем известно, что я не отличник.

Послушница. Именно поэтому. Отличники быстро уходят из школы. А отстающие торчат здесь, пока все не усвоят. С тобой учителю еще придется пуд соли съесть.

Мокадаса с группой послушников выходит из храма.

Мокадаса. (садится вместе с послушниками под навесом, на котором изображен небесный свод со звездами) Сегодня я вам поведаю нечто о моли. (Обращаясь к послушнику.) Видишь моль? Вон там высоко, у самой стены. Ее можно различить только потому, что она летает. Если допустить, что этот навес – небо, то можно подумать, что это птица под сводом небесным.

Послушник. Моль, наверно, так и полагает, и только нам известно, что это не так. Но ей неизвестно, что мы это знаем. Она вообще не ведает о нашем существовании. Она знает о существовании нашей одежды, которая составляет ее пищу.

Мокадаса. Да, приблизительно так. Но перейдем к делу. Можешь ли ты этой моли что-нибудь объяснить, неважно что, но так, чтобы она тебя поняла, а ты был бы уверен, что она это уразумела?

Послушник. Я не уверен, что смогу. А ты, Учитель?

Мокадаса. Могу. И кто угодно может. (Привстав и всплеснув руками, убивает моль и показывает на ладони то, что от нее осталось.) Думаешь, моль не поняла, что я хотел ей сказать?

Послушник. Но таким образом ты можешь доказать свое существование и свече, которую гасишь двумя пальцами.

Мокадаса. Естественно, если только свеча способна умереть. Но представь себе, что существует Некто, знающий о нас ровно столько, сколько мы знаем о моли. Некто, для кого наше небо не более чем этот навес. Кто не может к нам приблизиться и дать знать о своем существовании иначе, как только убивая нас. Некто, чьей одеждой мы питаемся, кто несет в своем теле нашу смерть – единственное средство общения с нами. Убивая нас, этот Неведомый дает о себе знать. Когда кто-то из нас умирает, это значит, что Неведомый хотел нам передать нечто важное. Любая смерть есть, в сущности, слово. Все наши смерти, вместе взятые, составляют великое неразгаданное послание… Но вернемся к свече, о которой ты упомянул.

Все послушники одновременно открывают небольшие глиняные сосуды, которые держат в руках, и становятся видны огоньки горящих свечей. Мокадаса торжественно преподносит послушнику огромный хазарский сосуд, стоявший на полу. Послушник с восторгом разглядывает сосуд.

Послушник. Теперь я знаю, где хранить свои вещи. (Начинает, подобно фокуснику, доставать из сумки свои вещи и, показав их присутствующим, опускает по одной в сосуд.) Вот яйцо – знак прожитого дня… Колокольчик – призыв переменить душу… Красный плащ – знак смерти… Золотое овечье руно – знак путешествия к звездам… Две шапочки, синяя и желтая, – знак тела, в котором нет души…

Мокадаса. Прекрасно. А теперь достань свои вещи из сосуда.

Послушник переворачивает кувшин, но из него ничего не выпадает. Он начинает шарить рукой внутри кувшина, но ничего не находит.

Послушник. Он проглотил мои вещи. Учитель, объясни, что означает такой сосуд?

Мокадаса. Прислушайтесь. (Поднимает камешек и опускает его в кувшин. Считает до двадцати. Слышится плеск, точно камень упал в воду.) Я мог бы тебе объяснить, что означает твой сосуд, но подумай, стоит ли это делать.

Послушник. Что ты имел в виду, Учитель? Разве знание может быть во вред?

Мокадаса. Конечно. Разве легко, например, узнать сразу три вещи?

Послушница. Как это, сразу три?

Мокадаса. У тебя есть любовник, и ты вдруг узнаешь, что он тебе изменяет. Это значит – узнать одну вещь. Иметь любовника и открыть, что он тебе изменяет с твоей сестрой, – значит, узнать две вещи. А вот иметь любовника и открыть, что он тебе изменяет с твоим братом, – значит, узнать сразу три вещи.

Послушник. А что же все-таки с моим сосудом?

Мокадаса. Как только я тебе скажу, что такое твой сосуд, он утратит свою ценность. Ибо не успею я это произнести, он уже не будет всем прочим, чем и не является, но представляется сейчас.

Послушник. Да, это так. Мокадаса. Значит, ты согласен.

Берет палку и вдребезги разбивает кувшин. Вспыхивает красное пламя, но не возникает ни одной из положенных в кувшин вещей Послушника.

Послушник. О Учитель, ради чего ты нанес такой ущерб?

Мокадаса. Об ущербе мы говорили бы, если бы я тебе поведал, для чего служит сосуд, а потом разбил его. А сейчас, поскольку ты не знаешь его предназначения, ущерба никакого нет, и сосуд тебе и впредь будет служить, словно не разбивался.

Все уходят, кроме Послушника и Послушницы. Они остаются у осколков кувшина. Послушник подавлен и задумчив.

Послушница. Для чего он служил? И может ли служить по-прежнему?

Послушник. Скажи мне, по крайней мере, что я потерял, когда не смог сообразить ответа на твой вопрос «Зачем мы здесь?».

Послушница. А вот что. (Показывает ему позолоченный ключ.)

Послушник. Что это?

Послушница. Ключ от моей опочивальни. (Неожиданно швыряет ключ через ограду, он падает в сад.) Пойдем, душа моя, дверь не заперта.

Рыба, приправленная солью с оленьего рога

Действующие лица

София, хозяйка

Душа, молодая красивая девушка, гостья Софии

Тело-Петкутин, красивый молодой человек, гость Софии


Место действия – дворец Софии где-нибудь не на Земле.


Накрытый со всевозможной роскошью стол. Сквозь стеклянную двустворчатую дверь справа виден сад, полный созревших яблок. Зрителю должно быть ясно с первого взгляда, что главный герой этой пьесы – Тело – Петкутин. При этом Душу ни в коем случае не должна играть актриса, исполняющая роль Калины. В столовую дворца Софии входят Душа и Тело. София встречает их.

Душа. Вот каков дом, построенный Мудрейшей. Прекрасный дом, госпожа София.

София. Позвольте вас познакомить друг с другом. Милая Душа, это – ваше Тело. Его зовут Петкутин. (Обращаясь к Петкутину.) Милый юноша, это – ваша Душа. Можете с ней ссориться или миловаться, как пожелаете. Но имейте в виду, никому не дано быть мудрым и красивым все семь дней в неделю… Садитесь и чувствуйте себя как дома.

Усаживаются за стол.

Тело. Приятного аппетита.

Душа. (с улыбкой) Что это мы вкушаем?

София. Приятно слышать ваш вопрос. Лучший комплимент моему повару. Этот суп готовится в глиняном сосуде, сделанном в форме тамбурина. Пока суп варился, сосуд встряхивали над огнем, и ни одна крупинка не осела на дно.

Тело. Поэтому он такой вкусный.

София. (принимается за давно продуманную игру: вместо разговора, читает надписи на ручках вилок и ножей или на донышках тарелок.) «Ангел мой ненаглядный, неужели ты меня навсегда оставил?»

Гости не понимают ее уловок. Тело смущается, а Душа начинает ревновать.

Тело. Что это за соус?

София. Этот соус у меня подается горячим и почти совершенно сухим. Он приправлен солью с оленьего рога… Хочу обратить ваше внимание на одну деталь. За моим столом принято, как только гости вкусят соли с оленьего рога, вести разговор совершенно особым, заранее продуманным образом. Кто отгадает, как надо вести беседу за этим столом, не рад будет, что догадался. А кто не отгадает, все равно не обрадуется. Ну-ка, попробуйте.

Душа. (она ревнует и потому стремится вести разговор в нужном ей направлении. Тело Петкутина ей нравится, а в Софии она видит соперницу. Обращаясь к Телу) Неужели ты меня не помнишь? Разве ты меня не любил?

Тело. Да. Но я не могу тебя вспомнить.

Душа. Я – твоя мать, но только в пятнадцать лет, за пять лет до твоего рождения.

София. Моя гостья не шутит. Ведь всякая душа – мать своего тела. И она, как все матери, ревнует вас, мальчик мой.

Тело. Все, что касается моей матери, моей души, теперь понятно. Однако я хотел бы узнать и о своем отце. Каждый вечер, вдохнув первую капельку темноты, я секунд на десять превращаюсь в своего отца. Дано ли мне узнать, кем я становлюсь на десять секунд ежевечерне? Так кем же будет мой отец?

София. Вы хотите знать, дитя мое, чья теперь очередь быть вашим отцом? Для начала я скажу, кто вам отцом не будет. Так вот, идеал многих женщин – красавец офицер, чья доблесть в том, чтобы на полном скаку помочиться прямо с коня, вашим отцом не станет. Хотя это было бы совсем недурно. На этот раз вас сделает некто с густой волнистой шевелюрой. Его история не дольше одного хлопка бича. Он будет хромоног, звать его будут Аврам Бранкович. Он осужден проехать сотни верст на верблюдах и на лошадях, стремясь к неизбежной ошибке. Не пугайтесь, вы не станете этой ошибкой, но лишь полустанком на пути к ней… (Читает надпись на ложке.) «Потому я вам советую утехи ради прийти в мою комнату и провести со мной ночь».

Тело. (подхватывая игру, переворачивает свою вилку и читает реплику на ее обратной стороне) «Как, накануне Страстной Пятницы?!»

София и Тело хохочут. Ничего не понимающая Душа сердито молчит.

София. Мой гость наконец угадал, как принято разговаривать у меня за столом. И он об этом пожалеет, как я говорила. А вы, дорогая гостья?

Тело. (читает следующую реплику, обращаясь к Душе укоризненным тоном) «Неужели вы меня оставите на произвол судьбы, не дожидаясь наступления яркой темноты?»

Душа. (Телу, рассерженно) Знаешь, дитя мое, после беседы с тобой хочется хорошенько умыться… Изумительная у вас рыба, госпожа София.

София. В эту рыбу была зашита открытая бутылка красного вина, которое постепенно испарилось и пропитало ее… Ну что ж, Душа моя, вы так и не отгадали загадку. И, как уже было сказано, вы об этом пожалеете. Ну-ка, читайте.

Душа. (с удивлением читает реплику на лезвии ножа) «Я полагаю, любовь моя, что это был бы низкий, нехороший поступок».

Тело. (словно бы в ответ, читает с лезвия своего ножа) «Я ждал вас, ибо был уверен, что вы недолго будете бороться с предрассудками, а с угрызениями совести и того меньше».

Все трое хохочут.

София. (вставая из-за стола) У меня за столом не беседуют, но читают надписи на вилках, ложках, ножах или на донышках тарелок. Теперь вы оба можете идти, и оба пожалеете о том, что были здесь. Ваше дело – не вкушать мою трапезу, а караулить яблоки. Прочь из моего дома! Тебя, Душа моя, я прогоняю за то, что не отгадала мою загадку. А тебя, красавчик, за то, что угадал мою тайну.

Гости уходят в смущении. Затемнение. Затем рассвет. Душа и Тело в саду, полунагие.

Тело. Мы оказались между смертью и жизнью, между адом и раем.

Душа. Второй день мы стережем сад, а во рту маковой росинки не было. Набери мне яблок.

Тело. Разве ты не замечаешь? Я ведь ослеп и не смогу нарвать яблок. Это и есть наказание, о котором говорила госпожа София.

Душа. Да, теперь я знаю. Знаю, почему госпожа София нас поставила стеречь свои яблоки.

Тело. А разве ты не можешь нарвать яблок?

Душа. «После беседы с тобой, дитя мое, хочется хорошенько умыться!..» Как ты полагаешь, с какой радости я бы стала здесь стеречь с тобой яблоки? Ведь я наказана не менее жестоко. Если ты потерял зрение, то я утратила способность передвигаться. Такова наша судьба, судьба души и тела.

Тело. «Ангел мой ненаглядный, неужели ты меня навсегда оставил?..» Знаешь что? Я голоден как волк. Ну-ка, садись мне на плечи и смотри за двоих, а я буду передвигаться за двоих. Рви яблоки!

Душа взбирается на плечи Тела, рвет яблоки и дает Телу. Петкутин жадно грызет яблоки. Появляется София.

София. «Я ждала вас, ибо была уверена, что вы недолго будете бороться с предрассудками, а с угрызениями совести и того меньше». (Душе.) Воруете то, что вам ведено охранять! Тебя, Душа, я обрекаю вечно побивать каменьями свое Тело. Пусть забудет все, что знало до сих пор. Что видит, не увидит, что слышит, не услышит, что знает, не узнает! Боль от ударов почувствует не сейчас, а через двести лет. (Обнимает Душу, потом резко отталкивает ее.) Вон из моего сада!

Душа подбирает с земли камень.

Тело. «Я полагаю, любовь моя, что это был бы низкий, нехороший поступок».

Душа бросает камень на землю.

София. (Телу) Тебя же, красавчик, я обрекаю на изгнание и на разлуку с твоей Душой. Ты прозреешь и пойдешь по свету искать свою вторую душу. Но смотри, будь осторожен. Бог все видит. Первый удар колокола перенесет тебя в Индию. Второй – в Лейпциг. Третий удар колокола вернет тебе имя, которое ты забудешь, уйдя из этого сада. Ты будешь вспоминать, как тебя зовут, и первый же человек, которого ты встретишь, скажет тебе твое имя. (Обняв Тело, резко отталкивает его от себя.)

Тело. А сколько это будет продолжаться?

София. Вечность и еще один день… А теперь идите.

Душа и Тело уходят из сада.

Тело. Теперь действительно всему конец.

Душа. Разве ты меня не любил?

Тело. Любил. Но я не могу тебя вспомнить.

Душа. Если действительно всему конец, давай любить друг друга в последний раз. Возьми меня на руки и войди в меня, а я буду смотреть на дорогу, что останется за нами.

Тело. «Как? Накануне Страстной Пятницы?!»

Оба хохочут. Затем она застывает в любовном объятии у него на руках, скрестив ноги за его спиной… Наконец они разжимают объятия.

Нам больше не дано быть вместе. Даже пока мы так близки, ты смотришь в ту сторону, куда я идти не могу, разве только повернув назад, а я иду в ту сторону, куда ты посмотреть не можешь, разве только повернув назад. Душа моя, я устал. Отпусти мое тело и дай ему отдых. Иди искать другое тело, которое будет тебя носить на руках. Расстанемся, как расстаются все прочие, как только закончится сказка о душе и теле.

Душа. (снова поднимая с земли брошенный было камень) Я ждала этого и вот дождалась, «ибо я знала, что ты недолго будешь бороться с предрассудками, а с угрызениями совести и того меньше».

Тело. Неужели ты и вправду меня ударишь?

Душа. Ты слышал, что нам предназначено. Кроме того, я полюбила твое тело и хочу, чтобы на нем была моя отметина. Ты же слышал, больно будет только тогда, когда ты найдешь другую душу. Ты почувствуешь боль и вспомнишь меня.

Тело. Я тебя уже вспоминаю… Представь себе лису, которая сначала крадется к овечьему источнику, а потом спускается к реке, собирая по дороге зубами шерсть, что овцы оставили на кустах. Вот она осторожно ступает в воду сначала левой, потом правой лапой. Не выпуская из зубов собранной шерсти. Лиса все глубже погружается в воду, вот она поплыла, и ее блохам ничего не остается, как перепрыгнуть на шерсть, что у нее в зубах. Тут лиса разжимает зубы и возвращается на берег, полностью избавившись от блох, то есть от зуда и боли. Ты, Душа человеческая, всем зверям зверь. Подобно хитрой лисе, ты отбрасываешь прочь свои грехи, от них ведь только хлопоты и боль. И от меня, от Тела своего, избавилась, как от клока блошливой шерсти.

Душа ударяет Тело камнем в висок. Одновременно слышатся один за другим три удара колокола. Вспыхивает яркий голубой огонь. С первым же ударом колокола Петкутин исчезает в синем пламени.

ОСНОВНОЕ БЛЮДО Петкутин и Калина

Действующие лица

Сто двадцать душ покойников (их Голоса и Тени).

Калина, пятнадцатилетняя девушка с роскошными вьющимися волосами.

Мать Калины.

Анастасия, тетка Калины.

Граф Авраам Бранкович, потомок Джордже Бранковича. Заметно прихрамывает.

Госпожа Бранкович, его жена.

Вид, их сын.

Петкутин.

Аверкие Скила, мастер сабельного боя.

Отец Елеазар, друг покойного отца Калины.

Лейтенант австрийской военной разведки.

Два мальчика.


Время действия – XVII век.

Место действия: городок на Дунае. Античный театр в его окрестностях. Константинополь.

Картина первая

В доме Калины.

Калина. (играет на инструменте, похожем на современную виолончель, тогда именовавшемся viola da gamba. Внезапно перестает играть, обнимает инструмент, сжимает его коленями, точно большую куклу или, быть может, любовника, и шепчет) Милый, милый мой, ах, как мне хочется... (целует инструмент) свадьбы. Представь, мы с тобой полюбили друг друга. Ты – мой избранник. Ты щекочешь меня бородкой, отросшей за три дня нашей любви. Она тебе так к лицу. Мы едим по очереди одной вилкой, я пью вино из твоих уст. Ты меня ласкаешь, ты меня обнимаешь так, что душа с телом расстается. Я от тебя без ума, все хочу, чтобы ты в меня спускал свое семя, или как это там называется... Весной нас, как положено, отправят в свадебное путешествие. Как и всех молодоженов – к старинным развалинам. Среди развалин стоят красивые каменные скамейки, а вокруг них – греческая тьма, которая гуще любой другой. Чем больше свечей погашено, тем гуще тьма, ты ведь знаешь?

Входят мать Калины и ее тетка Анастасия.

Анастасия. Боже, что же это Калина так переменилась? Подойди ко мне, детка. (Калина сторонится ее.) Как живешь, Калина? Как себя чувствуешь? (Калина убегает прочь, заблеяв ягненком.)

Мать Калины. Да и что сказать, как она может себя чувствовать? Все грустит. Никак не утешится после смерти отца. Только о нем и думает. Отец ей перед смертью только успел сказать, что будущее – не вода, да тут же и преставился. А она по нему слезы льет в три ручья. На кладбище только что муравьи по потокам слез до самых глаз не добрались.

Анастасия. Не только по отцу она грустит. Она тоскует по жениху. Надо ее замуж выдать. Есть один знатный господин из наших, что живут в Константинополе, а у него два сына. Вот о чем думать надо. Все богатства, что грекам из нашего околотка только присниться могут, на самом деле стекаются в его кошелек. Я там только что была. Все узнала. Младший сын его, правда, в женихи не годится. Хотя, может, и поправится.

Мать Калины. Рассказывай, Анастасия, рассказывай!

Анастасия. Страшно сказать. Исстрадался парень. Лежит он там, в Константинополе, за расписной печью, а печь выложена как часовенка, лежит и мучается. Не иначе как черт на него помочился. Встанет бедняга среди ночи, убежит из дому и давай улицы метлой мести. Черная немочь Кикимора за пятки его хватает, душу выматывает. А из сосков у него, говорят, мужское молоко каплет...

Мать Калины. Господи, спаси и сохрани. Неужто ты нам такого жениха предлагаешь?

Анастасия. Да нет, он – не жених. А вот старший сын, Гргур, жених завидный. Смолоду в седле. Саблю, закаленную верблюжьим пометом, из рук не выпускает. Этот дорогого стоит.

Мать Калины. Ох, знаю, Анастасия, о ком речь ведешь. Да у этого молодца руки по локоть в крови.

Анастасия. Зато он из графской семьи. Что ни говори, отец его, Авраам Бранкович, знатный господин. Косу на голове плетет толщиной с конский хвост.

Мать Калины. Этой-то косы я и боюсь. Кто знает, что он за человек? Разве можно отдать свое дитя неведомо кому? Да о них сплетни ходят по всей округе. Чего только не болтают.

Анастасия. Ну что ж, коли так, не спеши. Не отдавай неведомо кому. А я еще разузнаю. Но не забудь: Калине уже снятся сны в два этажа. Откладывать тоже ни к чему.

Картина вторая

Улица маленького городка в пойме Дуная. Барочные провинциальные домики. На сцене – два мальчика.

Первый мальчик. Давай поиграем.

Второй мальчик. А во что?

Первый мальчик. Давай меняться штанами.

Второй мальчик. Давай!

Меняются белыми суконными штанами с широченными штанинами.

Первый мальчик. А ну, скажи, что ты видишь через мои штаны?

Второй мальчик. Вижу Константинополь.

Первый мальчик. Ой, врешь. Я его не видел.

Второй мальчик. А я вот вижу.

Первый мальчик. Что же ты видишь в Константинополе?

Второй мальчик. Вижу господина Авраама Бранковича. Ковыляет себе по улице. (Показывает, как ходит, прихрамывая, Авраам Бранкович. Оба мальчика смеются.)

Первый мальчик. Я тоже видел господина Бранковича, но живьем.

Второй мальчик. Правда видел?

Первый мальчик. Конечно. Ездил с отцом в Джулу, там и видел.

Второй мальчик. Какой он? Ночь может проглотить? Так о нем болтают.

Первый мальчик. Да что там! Гораздо страшнее. Ей-богу, не вру.

Второй мальчик. Куда уж страшнее!

Первый мальчик. Если он пройдет мимо стада овец или буйволов, скотина, как его увидит, начинает маршировать на месте.

Картина третья

Константинополь. Одна из башен дворца Бранковича. За печью, выложенной в форме часовенки, лежит Вид. Он стонет. В углу – деревянный орангутанг с огромным членом. Бранкович и Аверкие Скила готовятся к своему ежедневному сеансу сабельного боя. Бранкович снимает длинную верблюжью уздечку с увешанного колокольчиками седла, стоящего посреди комнаты вместо письменного стола. Один конец уздечки Бранкович держит в руке, другой бросает Аверкию. Гасят свет, оставив только лампадку перед иконой. Наматывая каждый со своей стороны уздечку на локоть, они постепенно приближаются друг к другу, причем Бранкович заметно прихрамывает. Не успевают партнеры обнажить сабли, как входит госпожа Бранкович. Они моментально опускают сабли. Аверкие зажигает свет и выходит из комнаты. Бранкович, не обращая внимания на жену, подходит к седлу и начинает на нем писать, как на настоящем письменном столе (в седло врезаны чернильница и прочие письменные принадлежности).

Бранкович. (бьет плетью мух у себя на спине) Я бы предпочел ненадолго остаться один.

Госпожа Бранкович. (видная, очень красивая женщина) Мечтаешь лечь спать и снова увидеть во сне свою сестрицу? Опять будешь ее груди тискать, как спелые персики? Она-то даст! А ты на себя посмотри! Весь истек в постель от своих видений. Будешь под конец жизни валяться за печкой, как наш сыночек!

Госпожа Бранкович выходит. Входит Анастасия.

Бранкович. Ну что, принесла?

Анастасия. (достает нож и бутылку красного винного уксуса) Все принесла. Теперь надо его разбудить. (Подходит к постели Вида за печью и, напевая, будит его.)

Вид. (просыпаясь) Из тяжкого сна пробуждаюсь, тебе внимаю.

Анастасия. (обнимая его с известной долей чувственности) Слушай, миленький мой, что я говорю. Вот тебе нож. В полночь облей его уксусом из этой склянки. Как придет к тебе Кикимора да начнет из тебя душу тянуть, скажи ей, чтобы утром еще пришла, ты, мол, дашь ей горстку соли. Она не утерпит, пообещает прийти за солью. Как согласится, ты сразу, пока она еще на тебе лежит и молоко сосет, воткни ей в руку этот нож, что облил уксусом. Вот и все. А теперь спи.

Анастасия и Бранкович уходят. Бьет полночь. Вид смачивает нож уксусом и устраивается поудобнее на сон грядущий. Входит Кикимора, закутанная в платок до самых глаз. За ней – Анастасия с лучиной в руке. Кикимора – Госпожа Бранкович, остающаяся неузнанной, – смотрит на спящего юношу, и ее косы вытягиваются по направлению к нему, как две змеи. Она раздвигает одежду Вида и бесстыдно присасывается к его груди. Вид не сопротивляется.

Вид. Приходи утром, я тебе соли дам!

Кикимора. Приду, приду, сладенький, молочко твое, как мед, медвяное, как не прийти посолиться.

Вид втыкает в ее руку нож, смоченный уксусом. Кикимора вскрикивает. Анастасия гасит лучину. Кикимора и Анастасия исчезают.

Картина четвертая

Утро. Вид сидит на своей постели за печью-часовенкой. Входит Бранкович. Стук в дверь. Бранкович открывает дверь. На пороге стоит госпожа Бранкович, по-прежнему красивая, но бледная как полотно.

Госпожа Бранкович. Я пришла попросить горстку соли.

Бранкович протягивает ей соль, хватает за руку и, заметив нанесенную ножом рану, ухитряется ее лизнуть.

Бранкович. (обращаясь к Виду) Твоя мать пришла попросить горстку соли, у нее рана, кислым отдает.

Вид вскрикивает, госпожа Бранкович выбегает, прихватив соль.

Нет, сыновей надо делать не с бабами. Лучше всего, чтобы у них вообще не было матери. И чтобы росли не так долго. Чтоб сразу могли жениться!.. Собственно, это нетрудно проверить.

Картина пятая

Приемная австрийского Лейтенанта, который говорит по-сербски с немецким акцентом. Перед ним, откинувшись на канапе, сидит Анастасия.

Анастасия. Госпожу Софию Бранкович из Константинополя ранили ножом. Сын ее ножом пырнул. Родной сын, господин лейтенант.

Лейтенант. Это с ваших слов так выходит. Но нас интересует нечто иное. Во всяком случае спасибо вам. Это есть любопытное сообщение.

Достает из ящика стола кошелек с деньгами и, порывшись в нем, протягивает ей серебряную монету. Анастасия подставляет ему вырез своей блузки, и Лейтенант, слегка удивленный, опускает туда денежку. Анастасия хохочет над его несколько женственными манерами.

Анастасия. А теперь я хочу кое-что узнать от вас, господин лейтенант. И заплачу вам за это той же монетой. (Снова подставляет ему вырез своей блузки, и он вытаскивает монету обратно.)

Лейтенант. Какой приятный сюрприз, gnädiges Fräulein! Что вам угодно узнать? (Прячет монету в карман.)

Анастасия. Мы хотим выдать замуж прелестную молодую девушку из нашей семьи. Хотим ее выдать в семью Бранковичей.

Лейтенант. Ну и прекрасно. Желаю счастья этой молодой Fräulein... Калина? Nicht war? Ее имя есть Калина?

Анастасия. Господин лейтенант, вы знаете все! Скажите мне, пожалуйста, что вы знаете о господине Аврааме Бранковиче? Кто он такой? Что он собой представляет? Ведь он – отец жениха нашей девочки.

Лейтенант. (торжественно, гордясь своими познаниями, пытается, ломая язык, процитировать сербскую народную песню)

Говорили люди,

Знатный господин

Ходит часто в церковь

Богу помолиться.

Как идет он в церковь,

Белую бородку

Ветер развевает.

Как идет из церкви –

Душа благоухает...

Анастасия. Ах, господин лейтенант, я совсем не об этом спрашиваю. Это мне может пропеть любой нищий из тех, что стоят возле церкви. Какими делами занимается господин Авраам?

Лейтенант. Это вас не касается, это есть компетенция венского двора. Я могу вам только рассказать, что о нем болтают в народе. Но вам, наверное, это известно. Он меняет жен, но всегда верен одной и той же любовнице.

Анастасия. О любовнице господина Авраама я, господин лейтенант, знаю больше вашего. Перейдем к делу.

Лейтенант. (наклоняется к ней, говорит доверительно) Господин Авраам себе не принадлежит. Еще в молодости его угораздило как-то раз сорок дней проходить неумытым. Тут черти его и подцепили. Так он стал тем, кто он есть. Он чародеи!

Анастасия. (вздрогнув от неожиданности) Чародей! Вот он из каких! У них, пока тело спит, дух витает, как стая птиц. Такие гонят по небу облака, градовые тучи могут нагнать, а потом разогнать! У них на каждом плече по хлысту из звериной шерсти...

Лейтенант. Это мне не известно. Зато известно, что он относится к чародеям второй когорты. На небесах он бился с Мустай-беком Сабляком из третьей когорты и поборол его. При этом господин Авраам был ранен в ногу, и ему пришлось завести себе вороного жеребца. Этот жеребец – султан всех коней. Он ржет во сне. Этот конь – оборотень. Авраам седлает его душу, превратив ее в соломинку, и на своем небесном посту охраняет наши пашни и стада... А еще говорят, что господин Авраам на исповеди в Константинополе признался, что водит дружбу с нечистой силой.

Анастасия. Так, значит, он теперь уже не так силен?

Лейтенант. Не так.

Анастасия. А кто же он теперь?

Лейтенант. Теперь главное, чтобы его во сне не повернули головой в ту сторону, где должны быть ноги. А то он не проснется.

Анастасия. (повеселев) Вот оно что! Значит, наш господин Авраам из тех, кого в гробу на живот кладут. Не так все страшно, как я думала. Да и по наследству вряд ли передается. (Быстро собирается и уходит.)

Лейтенант. (глядя ей вслед) Баба без жопы, что село без церкви.

Картина шестая

Рабочий кабинет Бранковича в его константинопольской библиотеке. Везде разложены книги, расставлены спиралеобразные лесенки, ведущие к верхним книжным полкам. Бранкович лепит из глины человеческую фигурку, прыская на нее водой изо рта, чтобы глина не пересыхала. Прерывает работу, листает старинный толстый том, наконец находит нужное место и читает, глядя на стоящий перед ним огромный сине-золотой кувшин.

Бранкович. «Если по завершении труда твоего в кувшине вспыхнет красное пламя, значит, работа не удалась. Если же вспыхнет синий огонь, значит, ты преуспел». (Закрывает книгу, помещает глиняную фигурку в кувшин и произносит псалом.)

«Твердо уповал я на Господа, и Он приклонился ко мне и услышал вопль мой;

Извлек меня из страшного рва, из тинистого болота, и поставил на камне ноги мои, и утвердил стопы мои...»

Из пристроенной к библиотеке часовни доносится троекратный звон колокола. Бранкович берет палку и вдребезги разбивает кувшин. Вспыхивает синий огонь. Видна глиняная фигурка Петкутина, которая на глазах растет, превращаясь в прекрасного нагого юношу. Он говорит, будто только что проснувшись.

Петкутин. Когда раздался первый удар колокола, я был в Индии. При втором ударе я оказался в Лейпциге, а с третьим ударом я вступил в свое тело. (Он стоит во весь рост пред Авраамом, который заплетает его волосы в косу и скрепляет ложкой, вырезанной из боярышника.) Как меня зовут?

Бранкович. Тебя зовут Петкутин. (Облачает Петкутина в роскошные одежды.) Чтобы догнать твоих ровесников, тебе придется жить очень быстро, проживая в день по четыре времени года. На твоих мыслях вырастут мозоли, мышцы памяти затрещат от напряжения, но зато ты станешь благородным молодым господином. (Целует Петкутина в лоб и отодвигает его от себя, чтобы хорошенько рассмотреть. Петкутин выглядит великолепно в роскошном костюме эпохи барокко с огромными рукавами.) Теперь мы найдем тебе жену.

Петкутин. Что такое жена?

Бранкович. Ты хочешь знать слишком много... Возьми эту книгу. Ее написал Пифагор. И еще одну книгу я читал, призывая тебя из небытия. Библию. Возьми эти книги и читай одним глазом Библию, другим Пифагора. Когда обнаружишь места, которые Пифагор заимствовал из Библии, ты узнаешь, что такое жена.

Надевает на шею петлю и уходит в соседнее помещение, где и расположена часовня. Там горит множество свечей.

Бранкович становится на молитву.

Картина седьмая

В доме Калины.

Анастасия. (входя в дом и обращаясь к матери Калины) Я с новостями, с плохими и с хорошими. Точно соль и перец. С чего начать?

Мать Калины. Начни с перца.

Анастасия. Младший сын Авраама Бранковича Вид на святого Кириака преставился. Уж и похоронили. Другой сын, вояка, опять ушел на войну. И снова в крови по колено.

Мать Калины. Теперь выкладывай хорошее.

Анастасия. Господин Авраам позавчера приехал в наш город. С ним его третий сын или пасынок, уж кто знает от кого. Лучшего жениха не найти. И красивый, и ученый. Ему роспись поставить – что муху на лету поймать. А уж одет благородно – в каждом рукаве стая птиц поместится. Авраам его раньше от всех прятал. Но теперь пришло время искать ему невесту. Затем они и приехали.

Мать Калины. А как его зовут?

Калина. (она до сих пор молчала) Его зовут Петкутин. Я его уже видела.

Мать Калины. Бог ты мой! Где ты его видела?

Калина. В нашем саду. Он очень красивый. Ждет, когда мы его примем. Тетя Анастасия его привела.

Раздается стук дверного кольца, и входит Петкутин в великолепных одеждах. При нем две шапочки, синяя и желтая, одна на голове, другая за поясом. Петкутин и Калина смотрят друг на друга как зачарованные. Петкутин чихает.

Мать Калины. Будьте здоровы!

Петкутин. (с глубоким поклоном) В вашем саду, госпожа, на меня напала сенная лихорадка. Ваши цветы слишком хорошо пахнут. Мне это непривычно.

Калина. (берет с полки горшочек с медом и протягивает ему) А вы возьмите немного меда и намажьте нос. Должно помочь. (Мажет ему ноздри медом изнутри.) Вот так. Ну что, лучше вам теперь?

Анастасия и мать Калины стоят в изумлении.

Петкутин. Намного лучше. (Снова чихает.)

Картина восьмая

Мать Калины и отец Елеазар в покоях отца Елеазара.

Мать Калины. Заклинаю вас, отец Елеазар! Вы знаете все на свете. Вы были другом моего покойного мужа, вы один мне можете вместо него дать совет. Помогите нам!

Елеазар. Советы одинаково вредят и тому, кто их дает, и тому, кто им следует.

Мать Калины. Ради дружбы наших семей!.. Нашу Калину сватают.

Елеазар. За кого?

Мать Калины. За третьего сына господина Авраама Бранковича.

Елеазар. (после недолгого молчания) За Петкутина?

Мать Калины. За него. Но от нас что-то скрывают. Тут какая-то страшная тайна. Я не в силах ее разгадать.

Елеазар. Не стоит так тревожиться, госпожа моя. Тайны постепенно стареют, так же как и мы... Но я вам скажу, в чем дело. У Петкутина нет матери. Господин Авраам слепил его из глины и вдохнул в него жизнь, прочтя над ним Тридцать девятый псалом.

Мать Калины. Кошмар!.. Что же это за тварь получилась?

Елеазар. Господин Авраам постарался, чтобы Петкутин во всем походил на человека. Он наделил его массой знаний и достоинств, а также красотой. И чтобы его сын во всем походил на живых, он заставил его забыть тайну своего рождения. Петкутин не знает, что он вылеплен из глины, что у него нет матери. А чтобы он совсем не отличался от нас, отец вдунул ему в грудь болезнь, которая, как и у нас, может привести к смерти. Петкутин страдает легким, на вид безобидным недомоганием.

Мать Калины. Каким, ради всего святого?

Елеазар. Сенной лихорадкой.

Мать Калины. Так вот почему он от цветов чихает!.. Но к чему все это, отец Елеазар, умоляю вас, объясните! Что все это значит?

Елеазар. Это – генная инженерия.

Мать Калины. Как вы сказали?!

Елеазар. Это – попытка узнать великую тайну, приблизиться к заветной цели. Нам и сейчас известно, из чего создан человек, но мы не узнаем всех подробностей, пока не сложим мозаику жизни в полном объеме. Надо узнать, из чего состоит живая клетка, и тогда мы сможем создать ее искусственным путем. Пока нам открыта только верхушка айсберга, именуемого жизнью. Большие надежды возлагаются на исследование генетического кода человека, что будет означать прочтение кода жизни.

Мать Калины. Я не поняла ни единого слова. О чем вы говорили, отец Елеазар?

Елеазар. О воспроизведении гена человека. До сих пор это не удавалось никому, кроме Бога. Если эксперимент Авраама с Петкутином окажется успешным, мы будем знать, что структура человеческого гена 3+1+3.

Мать Калины. Но если у нас есть жизнь, данная нам Богом, к чему нам какая-то другая жизнь, та, которая без матери? Какой цели это служит?

Елеазар. Это нужно для того, чтобы создать экспериментальные модели разных человеческих болезней и осуществить лечение генами. Любой ген можно встроить в какое угодно растение или животное и даже в воду и достичь желаемого результата.

Мать Калины. Какого результата?

Елеазар. Мы хотим отказаться от некоторых наших заблуждений, изменить представления о морали, само понимание жизни. Нам придется усвоить, что мы одни в мироздании и от нас будет зависеть, используем ли мы это знание во благо или во зло. Нам придется договориться о том, каким путем пойдет человечество. Возможно, мы приблизимся к пониманию проблемы жизни во Вселенной вообще... Другими словами, мы – в поиске первого человека Адама, душа и тело которого огромны, они составляют целый континент, целое государство, состоящее из снов, приснившихся людям от Адама и Евы до нас. Таким образом мы надеемся вернуться в состояние до первородного греха, до изгнания из Рая, в ту эпоху, когда Адам еще двигался по восходящей линии небесных сил.

Мать Калины. (сокрушенно) Понятно. Я читала «Хазарский словарь». Но что мне-то делать с моей девочкой?

Елеазар. Мы никогда не можем повлиять на то, что происходит с нашими детьми.

Картина девятая

Мост, на мосту скамейка. Под мостом – качели. Все занесено снегом. На небе ярко сияет лунный серп. Петкутин стоит на мосту. Запыхавшись, вбегает Калина.

Калина. (целует Петкутина) Я из-за мамы опоздала. Пришлось ждать, пока она уйдет. Она пошла к старому другу отца Елеазару, а я улучила минутку и сбежала. Придется вернуться к ее приходу. Долго ты меня ждал?

Петкутин. Где-то на берегах южного моря, там, где звезды дальше всего отстоят от своих отражений в воде, пассажиры одного корабля съели гигантскую черепаху. Через пятьсот лет приплыл на тот же берег одинокий моряк, нашел он панцирь и устроился в нем на ночлег. Утром, выспавшись, он просунул руки, ноги и голову в отверстия панциря и, забавляя себя самого, заковылял к морю. Пятьсот лет спустя в черепашьем панцире снова стали отдаваться удары живого сердца, и он снова поплыл по морю. Так отдается во мне твое сердце.

Калина. Не говори так. На меня озноб нападает от таких слов.

Петкутин закутывает Калину своим меховым плащом.

Откуда берется любовь? Откуда такое наслаждение, и радость, и напряжение сил, переливающееся от меня к тебе и от тебя ко мне? Как это все возникает в жизни человека?

Петкутин. Человек живет во времени. Но иногда в его жизнь проникает вечность и прерывает течение времени. Человек это называет исполнением желания или зачатием. На самом деле человеческое существо в это мгновение бывает призвано на службу вечности.

Калина. Но эта вечность постоянно изменяется. Совсем как у нас с тобой: сначала тихо и нежно, а потом все сильнее, все безумнее...

Петкутин. А потом достигает предела, чтобы потихоньку удалиться от нас, предоставив нас нашему жалкому времени. Это подобно изгнанию из Рая.

Любовная сцена. Калина садится на качели. Петкутин подходит к ней вплотную и начинает медленно раскачиваться. Ее ноги видны у него за спиной. Дойдя до вершины наслаждения, он подхватывает ее с качелей и несет на руках, все еще в любовном объятии, не видя ничего перед собой. В это мгновение серп луны проскальзывает под мостом... Разжав объятия, они садятся на скамейку, и в самом деле похожие на изгнанных из Рая.

Там, на качелях, ты так сильно хотела сделать меня кем-то другим, что в ту минуту, когда я выбросил семя и был абсолютно беспомощным, я и вправду стал другим. Несколько мгновений я был кем-то другим. Скажи мне, кем?

Калина. Ты был человеком.

Петкутин. Довольно противно чувствовать себя другим. А вот ты была прежняя, та, кого я люблю и кто любит меня. Ты-то была настоящая. (Почесывает колено.)

Калина. А как, по-твоему, можно себя чувствовать после изгнания из Рая? После жаркой любви у тебя что-то начинает чесаться. Неужели это истина тебя так раздражает?

Петкутин. (смутившись) Да нет, у меня вообще часто чешется коленка.

Калина. Я надеюсь, ты знаешь, что это значит?

Петкутин. Понятия не имею.

Калина. Это потому, что ты мало читаешь.

Петкутин. А что надо читать?

Калина. То, что твои ногти пишут на коленке. Это твоя смерть тебя окликает через зуд. А когда чешешься, ты со смертью переписываешься.

Петкутин чихает и снова чешет колено.

Вот видишь, твоя смерть тебя даже к насморку ревнует! А ну-ка, посмотрим. (Приподнимает полу доломана Петкутина и читает написанное ногтями у него на колене.) «Un bonheur formidable (également comme malfortune) nous font vieillir avant la date». Смотри, она к тебе обращается по-французски! И вот что она сказала: «Великое, беспримерное счастье, впрочем, как и несчастье, приносит нам преждевременную старость».

Петкутин. Видишь, какую тайну она нам открыла.

Калина. Да никакую не тайну. Я все это выдумала, чтобы ты не расстраивался.

Петкутин. (прикрывая свое колено) Зато я тебе сейчас открою настоящую тайну. Страшную и вовсе не выдуманную, как твоя.

Калина. А кого касается эта тайна?

Петкутин. Меня. Меня и моего отца. Если только он мне отец.

Калина. Нет, не откроешь ты мне свою страшную тайну о себе и о своем отце.

Петкутин. Как, ты не хочешь ее услышать? Но почему?

Калина. Потому что ты этой страшной тайны не знаешь. Никому не дано ни узнать свою страшную тайну, ни открыть ее другим.

Петкутин. Но я ее предчувствую.

Калина. Разумеется, предчувствуешь, но не знаешь. Ты не можешь знать о себе даже того, что я о тебе знаю. Например, я время от времени вижу, как у тебя меняется цвет волос, но ты этого не ощущаешь. Это замечаю я, но не ты. Да ведь и я бы могла о себе кое-что порассказать. Например, следующее: «Я живу в тишине и питаюсь молчанием, неотделимая от своего имени, как гребец от лодки. Ненавижу тебя до бессонницы за то, что ты не подвластен смерти, а я ей подвластна»... Но я молчу, я не хочу тебе этого говорить... Потому что я тебя люблю. Моя любовь будет длиться целую вечность и еще один день.

Петкутин. Тогда я тебе скажу то, что не составляет никакой тайны. Мы с отцом придем тебя сватать.

Картина десятая

В доме Калины. Калина одна. Играет на своей viola da gamba. Вдруг обрывает игру, обнимает инструмент, сжимает его коленями.

Калина. Милый, любимый мой! Ах, как я хочу... Хочу или не хочу? Люблю или не люблю? Что я тебе и что ты мне? (Берет губную помаду и обводит себе ушные раковины изнутри.)

Лейтенант. (показывается в дверях, затем входит в комнату, напевая с немецким акцентом свадебную песню)

Ой, под горой зеленой

Конь вороной играет,

Рвет золотую уздечку,

Серебряное седельце.

Сваты в дорогу сбираются Сватать

Калину-красавицу...

(Кланяется Калине, потом вдруг застывает на месте.) Что такое?! В вашем доме взбесились запахи! Это есть плохой знак. Неужели, барышня, вы быть покорна судьбе и на все зогласен?

Входят мать Калины и Анастасия, а за ними разряженные в пух и прах Авраам Бранкович и Петкутин. Все рассаживаются.

Какой счастливый случай, какие знатные гости! Мне, как официальному лицу, выпала честь посетить этот дом, встретиться с такими людьми!.. Как говорится, повар разливал похлебка, а Господь Бог давал счастье... (Обрывает себя на полуслове, заметив общее напряженное молчание.)

Мать Калины. (желая сгладить неловкость) Словно тихий ангел пролетел. Вот все и примолкли...

Анастасия. (говорит решительно и резко) Калина, говорю тебе в последний раз. Не выходи за сына господина Бранковича! Тут дело нечисто. Не иначе как на нем чары. Не человечьей он породы. Он, прожив понедельник, берет вместо вторника любой другой день. А как дойдет до того дня, что раньше взял взаймы, проживает вместо него вторник и выравнивает счет. При таком обороте швы между днями не сходятся, во времени появляются рваные раны, которые могут проглотить человека... Тебя же первую и проглотят.

Калина. Петкутин, это правда?

Петкутин. Первый раз слышу.

Калина. Тетя Анастасия, позвольте вам кое-что сказать. То, что вы сказали, наверное, правда. Но это относится ко всем нам. Первый день жизни каждого из нас похож на яйцо, из которого должен вывестись цыпленок. Он дозревает, и из него вылупляется тридцатый день нашей жизни. Второй день нашей жизни должен зачать и снести следующий, тридцать первый день, и так далее, пока из очередного яйца не вылупится мертвый птенец...

Анастасия. Калина, тут не до сказок. Я толкую о твоей судьбе, о твоем будущем, а ты меня спрашиваешь, какой сегодня день недели.

Калина. А что, тетя Анастасия, какой сегодня день в Старой Пазове?

Анастасия. Четверг. Это значит, что в Новой Пазове пятница, базарный день. Можно и об этом поговорить, но перед тобой стоит мужчина, который к тебе сватается. Речь идет о нем и о тебе.

Калина. А я знаю, тетя Анастасия, что вы не прочь присосаться к молодому мужчине. Вы за меня боитесь или за Петкутина?

Мать Калины. Калина, Бога ради, дело ведь не шуточное! Друг твоего покойного отца Елеазар сказал мне, что Петкутин слеплен из глины. Он не таков, как мы, живые люди!

Петкутин. Отец, это правда?

Бранкович. Что такое правда? Всего лишь трюк.

Мать Калины. Если он такой же, как мы, то где его мать? Что это за человек без матери?

Калина. Не бойся, матушка, такой матери, как ты, на нас обоих хватит. Скорее я могу причинить зло Петкутину, чем он мне.

Мать Калины. Дочка, ты рискуешь жизнью. И жизнью своего потомства. Кто знает, какие дети у вас родятся?

Калина. Но ведь и ты не знала, что за дочь у тебя родится. Послушай меня, и вы, тетя Анастасия, послушайте! Господин Авраам так хорошо слепил Петкутина, что вас всех обманул.

Петкутин вскрикивает. Лейтенант хватается за саблю и потихоньку приближается к Петкутину.

Вспомните, как вы все приняли Петкутина! Как родного! И меня ему удалось обмануть. Я влюбилась. Безумно влюбилась. И теперь я в него влюблена, кто бы он ни был. Итак, он обманул живых.

Лейтенант совсем приблизился к Петкутину. Но вместо ожидаемых военных действий Лейтенант начинает страстно принюхиваться к Петкутину.

Лейтенант. (пожирая Петкутина влюбленными глазами) Как легко обмануть людей... (Придя в себя.) Мы все так легковерны.

Калина. Да, люди легковерны, и этого опыта с людьми господину Аврааму недостаточно. Он хочет проверить Петкутина еще раз. Установить, совершенно ли Петкутин подобен человеческому существу, настолько, что может обмануть и мертвых?

Мать Калины. Теперь-то я знаю, Калина, отчего я тебя боялась, еще когда грудью кормила! Знаешь, дитя мое, когда с тобой побеседуешь, потом чувствуешь потребность хорошенько умыться. Как это ты собираешься, Господи нас сохрани и помилуй, мертвых обмануть? С каких это пор и покойников обманывать можно?

Калина. Когда мы поедем в свадебное путешествие, в тот древний театр с каменными сиденьями, Петкутин сможет встретиться и с мертвыми. Вот тогда-то и станет ясно, удался ли эксперимент господина Авраама. Тогда станет ясно, похож ли мой муж на других людей. Человек он или нет.

Петкутин. Отец, о чем это говорит Калина?

Бранкович. Дочка, откуда ты все это знаешь?

Калина. Любовь все видит. И все знает.

Мать Калины. Неужели ты с ним туда поедешь? Подумай только: была ты – и нет тебя. Не будет больше Калины. Только душа от тебя и останется. А Петкутина отец опять вылепит из глины, когда захочет!

Бранкович. Конечно вылеплю. Каждый, кто сумеет, сможет вылепить. Но не каждый, кто может, сумеет.

Мать Калины. Вот видишь!

Калина. Мама, ты же слышала: будущее – не вода.

Бранкович. (Калине) Ну что, дочка, станешь моей снохой?

Калина. Я, господин Авраам, стану самой большой ошибкой в вашей жизни.

Мать Калины. Умоляю вас, Петкутин, скажите хоть слово! Вам теперь все известно. Неужели вы хотите принести Калине несчастье? Спасите ее от того, что ее ждет в этот страшный день. Да есть ли у вас душа?

Анастасия. Нет!

Петкутин. (обращается к Калине, взяв ее за руку) Где-то вблизи экватора растет огромный ядовитый гриб. А на его шляпке водятся маленькие грибки, что превращают его отраву в целебный сок. Их едят олени, чтобы восстановить свою мужскую силу. Те, что неосторожно прихватят вместе с маленьким грибом кусок ядовитой шляпки, падают мертвыми. Каждый раз, целуя тебя, я думаю: разумеется, однажды и я зайду слишком далеко...

Лейтенант. (почему-то развеселившись)

Ой, посмотри, взгляни, мужик,

Кого ты в жены хочешь взять.

Если невеста не ровня,

Шапку в охапку и долой...

Извините, уважаемые хозяйки, меня ждать дела. Состоится помолвка или нет?

Петкутин. Это решит Калина.

Калина медленно приподнимает юбку, снимает туфлю и протягивает Петкутину свою ступню. Петкутин достает из-за обшлага доломана большое кольцо со сверкающим камнем и надевает его Калине на палец ноги в знак обручения. Мать Калины громко вскрикивает.

Картина одиннадцатая

Свадьба Петкутина и Калины, изображаемая средствами балета или пантомимы. Все должно быть в соответствии с сербскими народными свадебными обычаями. Смотри труды Вука Караджича, а также этнографические словари.

Картина двенадцатая

Полуразрушенный, заросший бурьяном и дикими травами античный театр. На сиденьях еще можно рассмотреть вырезанные на камне имена зрителей глубокой древности. Здесь гулко отдается каждый звук и каждый шаг. Входят Петкутин и Калина.

Калина. Я ужасно голодна. Давай что-нибудь приготовим.

Петкутин. Для костра здесь годятся только коровьи лепешки. (Собирает навоз.)

Калина. Грибы провоняют.

Петкутин. А мы соли в огонь бросим. (Достает из кармана соль и бросает в костер.) И грибы сполоснем вином. (Споласкивает.)

Петкутин хлопочет у костра, жарит грибы и кровяную колбасу, а потом присаживается на одно из сидений и присматривает за едой.

Калина. (становится в центре сцены, говорит с оттенком торжественности) Вечером, заснув, все мы становимся актерами и выходим на сцену, каждый раз на новую, чтобы сыграть свои роли. А днем? Днем, наяву, мы эти роли учим. Если мы их не выучили как надо, мы боимся выходить на сцену и прячемся за спинами других актеров, лучше запомнивших свои слова и жесты... Я обращаюсь к тебе, к тому, кто приходит в театр не для того, чтобы играть, а для того, чтобы увидеть наш спектакль. И пусть твой взгляд упадет на меня в тот час, когда я буду в хорошей форме, ибо никому не дано все семь дней в неделю быть мудрым и красивым.

Петкутин чихает, и со всех ста двадцати сидений раздается эхо.

(Хлопает в ладоши). Браво!

Петкутин и Калина, смеясь, обнимаются. Петкутин целует Калину, и эхо разносит звук ста двадцати очень громких поцелуев.

Петкутин. (оглядываясь) С теми, кто здесь обитает, шутки плохи. Они следят за каждым нашим движением. Я здесь чувствую себя одиноко, словно я растение, животное или просто вода. А людей я просто боюсь. И живых и мертвых. Только ты, Калина, меня и связываешь с родом людским. Неужели растения, животные и воды Земли не заслужили лучшей судьбы, чем та, что им уготовили люди? Они вас боятся не меньше меня... А знаешь, хорошо бы именно на этой сцене посмотреть рождественское представление, сказку, которая называется «Вертеп». Ту самую сказку, в которой участвуют ягненок, яблоко и река.

Калина накрывает ужин на большом квадратном камне посреди арены, а Петкутин начинает читать имена зрителей, вырезанные на сиденьях.

Caius Veronius Aet... Sextus Clodius Cai filius... Publila tribu... Sorto Servilio... Veturio Aeia...

Калина. Не призывай мертвых! Не призывай, а то они сюда явятся. Ведь они копили жажду две тысячи лет. Тсс...

Голоса всех умерших эхом повторяют: «Тсс...»

Они жаждут напиться нашей горячей крови. Надо им принести дары. Дай им денег, и мы от них откупимся. Надо их умилостивить.

Петкутин. (достает из-за обшлага и выкладывает на камень пять монет, считает) Одна, две, три, четыре, пять!.. Сейчас нарежу колбасу, и можно начинать трапезу. (Петкутин достает из ножен нож, но чихает и, вместо того чтобы порезать колбасу, задевает острием свой палец. Его кровь попадает в огонь и шипит.)

Калина. (вскрикивает) Ты порезался!

В это мгновение на них с арены накидываются, издавая дикий визг и урчание, сто двадцать душ покойников. Петкутин выхватывает меч, чтобы защитить Калину, но покойники, стремительные, как боль, на его глазах раздирают девушку на кусочки. Они рвут ее на части до тех пор, пока ее вопли не переходят в звуки, издаваемые мертвецами, а сама она не присоединяется к тем, кто пожирает еще не съеденные части ее тела. Затем наступает тишина. Петкутин, совершенно потерянный, блуждает по арене. По прошествии некоторого времени кто-то невидимый поднимает упавший на землю красный плащ Калины и завертывается в него. Невидимая фигура в плаще подходит к Петкутину и окликает его голосом Калины.

Тень Калины. Иди ко мне!

Петкутин. (узнав голос Калины, обрадованный, пытается обнять ее, но не видит под плащом ничего, кроме пурпурной подкладки) Мне кажется, тысячу лет назад случилась ужасная вещь. Кого-то растерзали, а потом сожрали. На земле еще видны следы крови. Не знаю, вправду ли это было или нет, и если было, то когда? Кого растерзали? Меня или тебя?

Тень Калины. (по-прежнему невидимая под красным плащом) Не бойся! С тобой ничего не случилось, растерзали не тебя. И случилось это только что, а не тысячу лет назад.

Петкутин. Но я тебя не вижу, Калина! Кто из нас мертв?

Тень Калины. Ты меня не видишь, юноша, потому что живые не могут видеть мертвых. Ты только можешь слышать мой голос. Что до меня, то я не знаю, кто ты, и не смогу тебя узнать, пока не попробую капельку твоей крови. Но не волнуйся, я тебя вижу, очень хорошо вижу. Я знаю, что ты жив.

Петкутин. Калина, это же я, твой муж, твой Петкутин. Я люблю тебя! Неужели ты меня не узнаешь? Ты меня совсем недавно целовала, если это было недавно.

Тень Калины. Не имеет значения, совсем недавно или тысячу лет тому назад, ведь теперь все обстоит так, как есть.

В ответ на это Петкутин хватает нож, протягивает руку к тому месту, где, как ему кажется, должны быть невидимые губы его жены, и, взмахнув ножом, ранит себя в руку. Брызнувшая кровь не долетает до раскаленных камней, потому что Калина подхватывает струю ртом и радостно вскрикивает, узнав Петкутина.

Тень Калины. Так это ты, Петкутин, любовь моя!

Терзает Петкутина, как свою добычу, жадно захлебываясь его кровью. От каменных сидений арены к ним все ближе подступают тени остальных покойников.

ДЕСЕРТ Засахаренные фиалки

Действующие лица

Продавец.

Мальчик.

Курица.

Петкутин.

Калина.


Действие происходит в начале XX века.


Идиллическая картинка зимней улицы. Горят газовые фонари, идет снег. В маленьких магазинчиках горит свет. В одном из окон вместо занавески висят кружевные дамские панталоны. В левом углу сцены видно внутреннее убранство магазина музыкальных инструментов. За столом сидят Продавец и Мальчик. Мальчик читает по складам растрепанную Библию. Курица, устроившись на шапке, лежащей в углу комнаты, собирается снести яйцо. Все это выглядит сусально-благостно, на грани китча. Появляется Петкутин в костюме начала XX века. При нем два берета, синий на голове и желтый за поясом.

Мальчик. (читает Библию) Стих двадцатый: Еще сказал: чему уподоблю Царствие Божие?

Стих двадцать первый: Оно подобно закваске, которую женщина взявши положила в три меры муки, доколе не вскисло все.

Стих двадцать второй...

Продавец. (с легким венгерским акцентом) Хорошо. Достаточно. Теперь немного почитай из Псалтири. Помнишь, на чем ты в прошлый раз остановился?

Мальчик. (перелистывает страницы, находит нужное место) Твердо уповал я на Господа, и Он приклонился ко мне и услышал вопль мой;

Извлек меня из страшного рва, из тинистого болота, и поставил на камне ноги мои, и утвердил стопы мои...

Доносится троекратный звон колокола из ближайшей церкви.

Петкутин. (стучится в дверь, затем входит) С первым ударом колокола я был в Индии, со вторым – в Лейпциге, с третьим ударом я вернулся в свое тело. (Обращаясь к продавцу и к мальчику.) Добрый вечер!

Мальчик. Добрый вечер. (Не сводит глаз с Петкутина.)

Продавец. Вы, наверное, не в тот магазин попали. К меховщику – соседняя дверь. Все ошибаются. А ко мне уже семь дней как если кто и заходил, то по ошибке.

Петкутин. У вас не найдется небольшой виолончели для молодой барышни?.. Если не очень дорого.

Продавец. (выпроваживает Мальчика за перегородку, не глядя на Петкутина. В это время Курица вскакивает с шапки и начинает кудахтать, сообщая, что она снесла яйцо. Продавец осторожно вынимает яйцо из шапки, делает на нем какую-то надпись и убирает его в ящик комода) Да к чему вам виолончель? К вашим услугам и граммофонные пластинки, и радио. Знаете ли вы, что такое игра на виолончели? Это все равно что расстояние отсюда до Дуная вспахать, засеять и снять урожай, и так каждый год. Так надо пахать на самой маленькой виолончели, господин мой, пахать вот этим. (Указывает на смычок, заткнутый за его пояс, подобно сабле.) Кому это нужно? Купите-ка ей лучше что-нибудь другое. Велосипед или собачку... Поищите другое счастье для своей девушки. Это счастье будет для нее слишком тяжелой ношей, да и запоздалой... Сколько ей лет? (Уходит за занавеску и переодевается, чтобы выйти на улицу.)

Петкутин.(смутившись) Пятнадцать.

Продавец. (вздрагивает, услышав эту цифру. Выходит из-за занавески и выбирает одну из виолончелей) Возьмите эту. Она из дерева, которое старше нас с вами обоих, вместе взятых. И лак хороший... Вот послушайте! (Проводит по струнам пальцем.) Слышите? Каждая струна вбирает в себя призвуки всех остальных струн. Но для того чтобы это уловить, надо уметь слышать сразу четыре струны. А мы для этого слишком ленивы... Ну что, слышите? Или не слышите?.. Четыреста пятьдесят тысяч.

Петкутин. (обрадованный) Покупаю!

Продавец. Что значит – покупаю? Господин мой, разве так покупают музыкальные инструменты? Вы его даже не испробовали.

Петкутин оглядывает магазинчик, ища, на что бы присесть, кроме шапки.

Не умеете сидеть без стула? Утка даже на воде сидит, а вы на суше сесть не можете? (Вытягивает ящик из комода и присаживается на его угол.) Вот так. (Встает и передает виолончель Петкутину. Петкутин берет инструмент, присаживается на угол ящика и прекрасно исполняет что-то из Де Фальи.) Упаковать?

Петкутин. Да. (Достает бумажник.)

Продавец. Прошу вас, пятьсот тысяч.

Петкутин. (окаменев) Разве вы не сказали – четыреста пятьдесят тысяч?

Продавец. Конечно, я сказал. Но это – за виолончель. А остальное – за смычок. Или вы хотите без смычка? Смычок вам не нужен? Я, правда, думал, что без смычка и гусли не звучат... (Вынимает из футляра смычок и кладет его в витрину.)

Петкутин. (словно очнувшись от сна) Я действительно забыл про смычок. Но денег на него у меня нет. А виолончель без смычка... Сами посудите...

Продавец. (надевая пальто) У меня, господин хороший, нет времени ждать, пока вы заработаете деньги на смычок. Тем более что вы вообще еще ничего не заработали. Я предпочитаю, чтобы ждали вы, а не я. (Остановившись в проеме открытой входной двери.) Могу вам предложить сделку: купите смычок в кредит.

Петкутин. Это шутка? (Собирается выйти из магазина.)

Продавец. Нет, я не шучу. Я предлагаю серьезную сделку. Вам не обязательно соглашаться, но все же выслушайте меня.

Петкутин. Я слушаю.

Продавец. Вместе со смычком вы купите у меня яйцо.

Петкутин. Яйцо?!

Продавец. Вы только что видели яйцо, которое снесла моя курица. Речь идет об этом яйце. (Достает яйцо из ящика комода.) Вы заплатите за него столько же, сколько за смычок, с рассрочкой на два года.

Петкутин. Как вы сказали?! Ваша курица что, золотые яйца несет?

Продавец. Нет, не золотые яйца. Она несет нечто такое, что не можем снести вы или я. Каждое утро она откладывает или пятницу, или вторник. В сегодняшнем яйце вместо желтка – некий четверг. В завтрашнем будет среда. Из этих яиц вместо цыплят выводится по одному дню жизни того, кто владеет этим яйцом.

Петкутин. Какой еще жизни?!

Продавец. Яйца, разумеется, не золотые, они просто пожилые. Я еще вам их недорого предлагаю. В этом яйце, молодой человек, заключен день вашей жизни. Он помещен в яйцо, и от вас зависит, вылупится он или нет.

Петкутин. Допустим, я поверю в ваши россказни. Но зачем мне покупать день, который у меня уже есть?

Продавец. До чего же вы не умеете думать! Так не уметь думать!.. Как будто вы думаете ушами!.. Ведь все наши проблемы на этом свете происходят из того, что мы не можем проскочить свои неудачные дни. В том-то и фокус! Как только вы заметите, что вам предстоит не самый светлый день, вы можете разбить соответствующее яйцо и тем самым избежать всех неприятностей. Правда, в итоге вы проживете одним днем меньше, но зато вы сможете изжарить из плохого дня прекрасную яичницу.

Петкутин. Если ваше яйцо и в самом деле имеет такую ценность, почему бы вам не оставить его себе?

Продавец. Вы шутите, молодой господин?! Как вы думаете, сколько таких яиц мне уже снесла моя курица? И сколько своих дней надо разбить, чтобы стать счастливым? Тысячу? Две тысячи? Пять тысяч?! У меня сколько угодно яиц, но дней не так много. Кроме того, у этих яиц, как и у всех остальных, ограниченный срок хранения. Через некоторое время они превращаются в болтуны и больше ни на что не годятся. Потому я их и продаю, пока они пригодны к употреблению. А у вас выбора нет. Вы мне подпишете долговое обязательство, и мы квиты. (Царапает что-то на листке бумаги.)

Петкутин. Знаете, лично мне ваше яйцо не нужно. Но скажите, может ли такое яйцо спасти от черного дня целый народ?

Продавец. Разумеется, может. Надо только разбить его с тупого конца. Но в этом случае вы упускаете возможность использовать яйцо для себя.

Протягивает Петкутину листок, тот подписывает его на коленке, продавец упаковывает виолончель вместе со смычком и заворачивает в бумагу яйцо. Продавец и Петкутин выходят вместе на занесенную снегом улицу. Продавец просит Петкутина подержать дверь, пока он закрывает магазин. Затем молча направляется в нужную ему сторону, но на углу оборачивается и добавляет:

Имейте в виду, что дата, написанная на яйце карандашом, означает срок его годности!

Петкутин. Это меня не волнует. День, который я хочу убрать, не из будущего. Он – из прошлого. Причем из глубокого прошлого. Я надеюсь, ваше яйцо, которое я взял в кредит, действует и в обратном направлении, на прошлое?

Продавец. (заинтересованный, возвращается) Еще ни один покупатель не задавал такого вопроса. Вы имеете в виду – задним числом убрать из своего прошлого, то есть стереть какой-то неудачный день?

Петкутин. Да, я именно это имел в виду. У меня был такой день, и я хочу его стереть.

Продавец. Интересно... Конечно, яйцо и это может сделать, но люди обычно больше опасаются будущего, чем прошлого.

Петкутин. Видите ли, со мной дело обстоит иначе. Если убрать из прошлого этот день, то одна женщина, которую я очень любил и все еще люблю, могла бы остаться в живых. Виолончель я купил именно для нее.

Продавец. Кажется, нам по пути. (Делает несколько шагов в том же направлении, что и Петкутин.) Расскажите мне о том событии, которое вам хотелось бы изъять из своей биографии. Вы говорите, это было очень давно?

Петкутин. Да. Если быть точным, это случилось семнадцатого апреля тысяча шестьсот восемьдесят восьмого года в центре античного театра, на берегу Дуная...

Перепуганный, Продавец исчезает. Петкутин остается один на заснеженной улице, рядом с фонарем, о который он разбивает яйцо.

О Боже, голова! Как болит голова! Просто разламывается. (Падает в снег. В ту же минуту из темноты появляется красный плащ Калины, в котором она была в XVII веке в античном театре. Плащ стоит в нерешительности перед Петкутином. Тот медленно поднимает голову и узнает Калину.) Калина, это я, Петкутин, твой муж! Разве ты меня не узнаешь? (Протягивает ей виолончель.)

Калина. Это ты, любовь моя! Петкутин!

Падают в объятия друг друга.

Петкутин. Душа моя, Душа моя! Наконец-то я тебя нашел. Мы останемся вместе вечность и еще один день.

Калина. «Как, накануне Страстной Пятницы?»

Оба хохочут. Затем она вскакивает спереди на Петкутина, скрестив ноги в любовном объятии у него за спиной, и он ее уносит.

Кофе без сахара

Действующие лица

Калина (сначала ее Тень, потом она сама, ожившая).

Авраам Бранкович.

Первый каменотес.

Второй каменотес.

Паша.

Масуди.

Коэн (спящий в шатре).


Действие происходит в XVII веке в античном амфитеатре на берегу Дуная.


На переднем плане видны два надгробных камня – Калины и Петкутина. При свете фонаря Первый и Второй каменотесы вырезают надписи на камнях.

Первый каменотес. Ты мне должен одну букву. Причем женскую! Помоги, и будем квиты.

Второй каменотес. Ладно. Я больше люблю женские буквы, чем мужские. И вообще, брат ты мой, люблю баб. Умирать буду, и то буду жалеть, что не каждый день женское тесто месил. (Подходит к надгробному камню Калины.) Говори, какая буква, и дело с концом.

Первый каменотес. Буква «А» в конце слова «КАЛИНА».

Работают.

Появляется Тень Калины в красном плаще.

Калина.

Проснулись мы, как только жизнь ушла,

И в жизни новой обрели себя,

Движений избегая, как чащобы,

Не узнавая нам давно знакомых мест.

Младую плоть мы в жертву принесли

И стали пленниками после этой тризны.

Кладбищенские псы глодали наши кости,

И новые часы нам отбивали время,

Пока дремали мы в своих могилах,

Прислушиваясь к шороху травы.

Первый каменотес. Какая-то женщина бродит, бормочет что-то. Это неспроста. С чего бы ей одной-одинешеньке по кладбищу шататься?

Второй каменотес. Я женского пола не боюсь. У нее не все дома. Как говорится, одну церковь уже открыла, а другую еще не закрыла.

Калина(тоном девушки XX века) Чао, парни!

Первый каменотес. Доброго вам здоровья, госпожа.

Калина. Кто это тут лежит?

Первый каменотес. Госпожа Калина. А уж лежит или стоит, это вам лучше знать, чем нам, грешным.

Второй каменотес. Говорят, была молодая и красивая. Как добрая пашня. На такую если даже баба упадет, и то забеременеет, а уж если мужик, то за нами не заржавеет.

Калина. Что ж она коньки-то отбросила, такая молодая и прекрасная?

Второй каменотес. Да ее покойники разорвали на части, прямо у жениха на глазах. Так ей и надо. Зачем она среди ночи по амфитеатрам шлялась? Прямо как ты. Мужика ищешь? Вот он я!

Близко подходит к Калине. Калина вдруг начинает петь «Yesterday» из репертуара «Beatles». Каменотесы в ужасе убегают. Из темноты выходит Авраам Бранкович.

Бранкович. Ты меня звала?

Калина. Конечно. Ведь я – твоя самая большая ошибка.

Бранкович. Хочешь отомстить? (Заметно, что ему страшно.)

Калина. Нет. Давай поторгуемся. Хочу тебе продать свою смерть.

Бранкович(преодолевая страх) Какой мне от этого толк?

Калина. Мою смерть ты знаешь, а свою не знаешь. Давай поменяемся? Ведь твоя смерть может быть еще хуже моей.

Бранкович. А может быть и лучше.

Калина. Лучше не будет. Я уже знаю, как ты умрешь, а ты знаешь, что мне это известно. Ну что, будешь меняться?

Бранкович. Я не прочь узнать, как и когда я умру, но покупать твою смерть я не желаю. Мне и своей хватит. Будь что будет, другой мне не надо.

Калина. Хорошо. Иди за мной.

Они подходят к шатру, стоящему в темноте за пределами амфитеатра.

Сейчас ты услышишь, как ты умрешь. Это случится в тысяча шестьсот восемьдесят девятом году, во время битвы у местечка Кладово между армией австрийцев и сербов с одной стороны и турецкими войсками с другой.

Калина приподнимает полы шатра, и становится видно его внутреннее убранство, застланное коврами. На подстилке лежит спящий Коэн. Масуди и Паша разговаривают, сидя на подушках.

Узнаешь кого-нибудь из них?

Бранкович. Узнаю того, что помоложе. Это мой слуга Масуди.

Калина знаками приказывает ему молчать. Масуди и Паша продолжают начатый ранее разговор.

Паша. Говорят, ты умеешь читать сны?

Масуди. Умею. Я охочусь за чужими снами, как ты – за зайцами.

Паша. Видишь спящего человека? Это мой конюх. У него сонная болезнь. Он теперь уже не проснется. Ты можешь прочитать, что ему снится?

Масуди. Конечно могу. Меня уже убивали в чужих снах. Он видит во сне человека по имени Авраам Бранкович. А так как Авраам Бранкович сейчас умирает, то моему конюху снится его смерть.

Паша. Это значит, что спящий может во сне пережить смерть Бранковича, а сам остаться живым?

Масуди. Да. Но он не может проснуться и рассказать нам о ней.

Паша. Но зато ты можешь увидеть, какой ему снится смерть Бранковича?

Масуди. Могу. Я тебе тут же доложу, как умирает этот человек и что он при этом чувствует (Подходит к Коэну и смотрит на него в упор.) Странно. Очень странно. Бранковича нет на земле.

Паша. Где же он?

Масуди. Он привязан к высокому столбу.

Паша. Что он там делает?

Масуди. Трое турок выпускают в него стрелы. Ему объявили, что, если он останется жив после пятой стрелы, ему подарят жизнь. Они мечут в него стрелы, а он их считает. Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять... Теперь он упал со столба и перестал считать. Падая, он столкнулся с чем-то твердым, неизмеримым и огромным. Но это не земля, это смерть.

Но в этой смерти он умирает еще одной смертью, смертью незрелого юнца. Бранкович при этом лежит за какой-то печью, выложенной в виде часовенки, и истекает мочой. Когда из него выйдет все его прошлое, он умрет. Но смотри! Он умирает еще и в третий раз. Эту третью смерть Бранковича едва можно рассмотреть. Между его первыми двумя смертями и третьей смертью пролегло сто лет. С него вдруг разом облезли все волосы, точно с его мертвой головы сняли меховую шапку... А теперь сон твоего конюха стал пустым, как дно пересохшей реки.

Калина(опуская полы шатра) Ну что, хочешь теперь купить мою смерть вместо своей?

Бранкович. Нет, не хочу. То, что я видел, не было моей смертью. Это были смерти моих детей.

Калина. Естественно. Каждый человек умирает смертью своих детей. Он ее переживает так же, как его дети переживут смерть своего потомства... Давай договоримся. Эти три твои смерти, чьи бы они ни были, я беру на себя. Я снова умру, на этот раз вместо тебя. Ты не почувствуешь ни одной из них, все это буду чувствовать я.

Бранкович. Что ты хочешь взамен?

Калина. Отдай мне один день моей жизни в обмен на три смерти.

Бранкович. Ну ладно. А зачем тебе один день твоей жизни?

Калина. Хочу еще разок отдаться тому, кого я любила. Хочу его любить целую вечность и еще один день.

Бранкович. По-моему, ты, Калина, останешься в проигрыше. Я знаю, что ты хочешь сделать и с кем ты хочешь встретиться. С Петкутином! Прежде чем брать три мои смерти, подумай о том, что эта встреча может и не состояться. Замесить глину может каждый, но не каждому дано ее оживить. Тут все решает кое-кто повыше тебя. Если колокол позвонит не три, а четыре раза или много раз, он не оживет. Тогда из кувшина полыхнет не синий, а красный огонь. И все твои труды пойдут прахом.

Калина. Это уж моя забота.

Бранкович. На прощание я тебе кое-что открою. Если на пути к Петкутину – а ведь ты ищешь именно его – вспыхнет синий огонь, ты его найдешь. Но если вспыхнет красное пламя, то ты навсегда разойдешься с тем, кого любишь и кого разыскиваешь по всем жизням и смертям. (Протягивает Калине руку и дотрагивается большим пальцем до ее большого пальца.) Вот тебе твой день!

В той части амфитеатра, где стоит Калина, стремительно наступает рассвет, встает солнце, Калина из Тени превращается в красавицу, на ее лице проступают краски, нагое тело приобретает прежний блеск и прелесть. В той же части амфитеатра, где находится Бранкович, по-прежнему ночь, на небе видны луна и звезды. У Калины особенно бросаются в глаза роскошные длинные вьющиеся волосы, точно такие, какие у нее были при жизни. Бранкович, погруженный в свои мысли, уходит в ночь.

Калина выносит на середину своей части сцены огромный сине-золотой хазарский кувшин. Потом приносит воды и начинает месить из глины Петкутина. Поместив свою смесь в кувшин, шепчет псалом.

Калина. «Твердо уповал я на Господа, и Он приклонился ко мне и услышал вопль мой;

Извлек меня из страшного рва, из тинистого болота, и поставил на камне ноги мои, и утвердил стопы мои...»

Слышатся один за другим три удара колокола из церкви неподалеку. Калина берет палку и вдребезги разбивает кувшин. Вспыхивает красное пламя. На дне кувшина Петкутина нет. Кувшин пуст. Калина в отчаянии бросается на землю и рыдает.

Ангел мой ненаглядный, неужели ты меня навсегда оставил?

День в той части сцены, где стоит Калина, угасает. Калина встает и вглядывается в солнце. Как только солнце заходит, Калина трижды вскрикивает, и с ее головы, как меховая шапка, падают волосы. Калина превращается в прежнюю Тень.

Яблоко

Действующие лица:

Петкутин.

Первый каменотес.

Второй каменотес.

Актер (потом он исполняет роль Яблони).

Актриса (это мужчина, который потом исполняет роль Богородицы).

Река Иордан (актер).

Золоторунный баран (актер, накинувший на себя домотканый ковер).


Действие происходит в античном амфитеатре на берегу Дуная.


Каменотесы вырезают на надгробных камнях имена Петкутина и Калины; они работают при свете двух маленьких фонариков. Заработались допоздна. Надгробные камни вынесены за пределы античного амфитеатра. Вдали виднеются каменные сиденья.

Первый каменотес. Длинное тебе имя попалось? Успеешь сегодня закончить?

Второй каменотес. Да нет, не слишком длинное. Калина.

Первый каменотес. Ну конечно. К тебе женские имена так и липнут.

Второй каменотес. Говорят, ее покойники растерзали...

Первый каменотес. Еще бы, ведь они такие старые. В начале была смерть. Старая-престарая смерть, она старше человека, потому что родилась до Рождества...

Второй каменотес. А тебе нынче какое имя попалось? Длинное?

Первый каменотес. Мужское. Мужские всегда какие-то трудные. Пет-ку-тин.

Второй каменотес. А с твоим что случилось?

Первый каменотес. Да о нем всякое болтают.

Второй каменотес. А что, он из тех, кто в дом влетает через трубу? Что болтают-то?

Первый каменотес. Говорят, будто он был не человек.

Второй каменотес. Этого не может быть.

Первый каменотес. Почему не может быть?

Второй каменотес. Потому что умереть может только живой человек. Кто не был живым, тот не умирает. Исключено.

Первый каменотес. Хочешь удостовериться, что Петкутин не был человеком?

Второй каменотес. Хорошо бы.

Первый каменотес. Нет ничего проще. Загляни в его могилу.

Второй каменотес. В могилу?! Да там не иначе как черти шабаш справляют.

Первый каменотес. Только его-то там нет. Могила Петкутина пустая. Как рот без вина.

Второй каменотес. Боже сохрани! А что с такими происходит? Куда они деваются? Не может быть у человека две жизни, как два богатства.

Первый каменотес. Я потому тебе и толкую, что Петкутин – не человек. Одно только тело, без души. Говорят, такие возвращаются на этот свет. Как колокол в церкви прозвонит три раза подряд, так и появятся. Скитаются, ищут душу для своего тела.

Оба каменотеса испуганно озираются.

Второй каменотес. Ну, я пошел. Я уже закончил. Ты за мной не поспеешь. У тебя имя на целых две буквы длиннее.

Первый каменотес. А знаешь, давай их поделим. Ты за меня вырежи одну букву, а я тебе ее при первой возможности верну.

Второй каменотес. Значит, одну букву взаймы?

Первый каменотес. Взаймы.

Второй каменотес. Только пусть это будет женская буква, а не мужская. Я больше люблю женские имена вырезать.

Первый каменотес. Договорились. Пусть будет буква из женского имени. А ты поосторожней! Женская красота многих погубила.

Оба каменотеса трудятся над камнем с именем Петкутина. Появляются актеры с шатром и реквизитом представления «Вертеп». Их приходу предшествует появление на небе двух сияющих звезд, которые актеры ведут перед собой на веревке, как воздушных змеев. Это производит впечатление на каменотесов.

Актер. Кто хочет посмотреть наше представление? Мы – актеры. Мы только что приехали. Завтра же отправляемся дальше.

Второй каменотес. Счастливого пути!

Актриса. Здесь есть кто-нибудь, кроме вас?

Второй каменотес. Никого, кроме этих двух покойников. Не они ли случайно вам заказали представление? (Хочет ущипнуть актрису за грудь, запустив руку под ее блузку. Там оказывается яблоко. Каменотес с озадаченным видом впивается в яблоко зубами.)

Актриса. Не все золото, что блестит. Не хватай подряд все, что понравится.

Актер. Кто закажет представление, не пожалеет, если, конечно, заплатит.

Первый каменотес. А для какой цели служит эта ваша игра? Я, например, оказываю услуги мертвым и тем кормлюсь. А вы кому?

Актриса. Мы кормимся за счет покойных писателей и живых зрителей. Таких, как ты, что мастера быстро плюнуть, но слизать плевок не торопятся.

Актер. Человек заключил договор с Богом. Бог ему разрешает прожить сорок процентов своей жизни, а шестьдесят процентов возвращаются Богу. Мы, актеры, скоморохи и лицедеи, можем тебе представить неиспользованные шестьдесят процентов твоей жизни.

Первый каменотес. Мы свою работу закончили. Осталось только инструмент собрать да псалом прочитать, и пора домой. А вы свои псалмы читайте кому хотите. (Собирает инструменты.)

Актер. Ну нет! Или смотрите спектакль и платите, или я вас отчешу дубинкой.

Первый и второй каменотесы(испуганные, падают на колени и читают псалом) Твердо уповал я на Господа, и Он приклонился ко мне и услышал вопль мой;

Извлек меня из страшного рва, из тинистого болота, и поставил на камне ноги мои, и утвердил стопы мои...

Из церкви неподалеку доносятся три удара колокола, и в античный театр входит Петкутин. Каменотесы и актеры, оторопев, смотрят на него.

Петкутин.

Проснулись мы, как только жизнь ушла,

И в жизни новой обрели себя,

Движений избегая, как чащобы,

Не узнавая нам давно знакомых мест.

Младую плоть мы в жертву принесли...

(Чихнув, обращается к актерам.) Вы приехали?

Актер. Мы-то приехали, а вот ты откуда взялся?

Петкутин. Когда раздался первый удар колокола, я был в Индии, со вторым ударом – в Лейпциге, а с третьим ударом я вошел в свое Тело.

Актер. Постой-ка, дружок! Кто здесь дает представление, ты или мы?

Петкутин(подходит к надгробию Калины) «Я полагаю, любовь моя, что это был низкий, нехороший поступок». (Подходит к тому камню посередине арены, на котором оставил деньги, прежде чем быть растерзанным. Собирает монеты.) Я вас нанимаю, и придется мне вам заплатить. Вы можете изобразить представление, именуемое «Вертеп»?

Актер. Это уже совсем другое дело. Вы выбрали довольно странное место и время. «Вертеп» играется на Рождество, а не сейчас, ну да ладно. Кто платит, тот и заказывает музыку.

Петкутин(отдает актерам деньги) Один, два, три, четыре, – пять марьяшей.

Актриса. Что это вы такой бледный? Что с вами?

Петкутин. А вы не слышали? У нас в семье были похороны.

Актриса. Нет, мы не слышали. А кто у вас умер?

Петкутин. Как кто? Разве вы не видите? Да я же! Уже и сороковины справили. А ведь я только что женился.

Актриса. У меня тоже была жена... В ее душе была весна, в моей осень, и вдруг одна и та же птица через обе души пролетела... Ваша жена вас очень любила?

Петкутин. Очень. Но дело не в этом.

Актриса. А в чем дело? Петкутин. Она меня растерзала и сожрала. Она, Калина, единственное человеческое существо, которое я любил.

Актриса. Случается и такое, как говорят венгры... Но почему? Вы что, такой сладкий?

Петкутин. Это было своего рода пари. Пари на то, человек я или не человек. Человеческое ли я существо или нет.

Актер(с некоторым страхом) А вы человек или нет?

Петкутин. Казалось, что да, хотя на самом деле нет. Я здесь, а вон там моя могила. Я – Петкутин.

Актер и каменотесы крестятся и в суеверном страхе, прижавшись друг к другу, пятятся от Петкутина.

Не бойтесь, я для вас не опасен.

Актриса. А кто опасен? С чьей стороны нам угрожает опасность?

Петкутин. Со стороны вам подобных. Со стороны человеческих существ, и живых и мертвых. Они сожрут вас так же, как сожрали меня! Они вас заразят и уничтожат, как заразили и уничтожили меня.

Актриса. Как это?

Петкутин. Разве вы не играете «Вертеп»?

Актер. Играем.

Петкутин. Ведь ваше представление – тот «Вертеп», в котором участвуют две звезды и где вместо людей поклониться новорожденному Христу приходят деревья, вода и животные?

Актер. То самое.

Петкутин. Так играйте! (Взмахом руки дает им знак начинать.)

На небе загораются две звезды, они движутся по направлению к центру арены, где стоит шатер. В шатре Богородица и новорожденный Христос в яслях. К яслям приближаются Златорунный баран – Актер, накинувший на себя домотканый ковер, Актер с чашкой воды, изображающий Реку Иордан, и Яблоня – Актриса, убранная листвой, держащая на груди два настоящих яблока.

Богородица.

Из звезд я церковь возведу,

На страже светлый Месяц встанет,

Очами образ напишу,

Во сне увижу литургию.

Лошадка к церкви подвезет,

Поможет дверь открыть копье...

Река Иордан(поднимая над головой книгу) Это – Ветхий Завет, будущая кровь Христа. Кровь Новорожденного, что лежит в яслях. Его Отец на небе, но у него нет Матери.

Яблоня(поднимает над головой другую книгу) Это – Новый Завет, будущее тело Христа. Тело Новорожденного, что лежит в яслях. Здесь, на Земле, у него есть Мать, но нет Отца.

Златорунный баран. Он искупит все человеческие грехи, и будущие и прошлые, искупит и прародительский грех.

Петкутин(вмешиваясь в представление) Значит, он меня не спасет! Ни тебя, вода, ни тебя, былинка, ни тебя, скот бессловесный!

Златорунный баран. Что ты имеешь в виду?

Петкутин. Мы не принадлежим к породе человеческой, мы не совершали прародительского греха, нас не изгоняли из Рая, и Христос не воплотился ни в яблоню, ни в воду, ни в золотое руно.

Мы – за пределами его компетенции вселенского искупления.

Мы исключены из арифметики грехов, мы должны жить своей собственной жизнью. Зачем нам искупать чужие грехи? Что мы здесь делаем?

Первый каменотес. Постой-ка, дружок! Я, человек, тоже спрашиваю себя: зачем мы здесь? Ты только посмотри: человек расходует неизмеримые количества хлеба, трусов, носков и ненависти. Всего этого никогда не хватает. А вот всего остального: мудрости, красоты, например, на свете гораздо больше, чем мы можем впитать. Вот ты, не принадлежащий к роду человеческому, у которого есть на земле отец, но нет матери, скажи нам, кто мы и зачем мы здесь, мы, люди?

Петкутин. Вы здесь потому, что в этой части Вселенной время научилось останавливаться. Если понять, что Вечность нисходит от Бога, а время исходит от Сатаны, то вам станет ясно, что в определенном месте проходит «золотое сечение» Вечности и времени. В этом месте время на мгновение останавливается, чтобы подойти под благословение Вечности. Это и есть ваш «настоящий момент». Вы, люди, вы здесь, на Земле, потому, что в этой части космоса время останавливается и таким образом делает возможной вашу жизнь. Но существует и загрязненное время, которое не успевает пересечься с Вечностью, оно лишено благословения и не может остановиться. Оно не содержит в себе вашего настоящего, это время яловое, бесплодное. В такой части Вселенной ничто не выживет. Но вам до этого дела нет. Загрязнив своими преступлениями Землю, отравив растения, воду и животных, вы теперь хотите двигаться дальше, чтобы заразить звезды. Мы решили с вами расстаться. Мы пойдем за своей звездой, а не за вашей. Там мы обретем свою новую душу. Мы будем любить ее целую вечность. И еще один день. Прощайте, люди!

Петкутин берет у актеров чашку с водой и яблоки, заворачивается в золотое руно и возносится вместе со второй звездой, которая отрывается от Земли и, разгораясь все сильнее, уносит Петкутина в бесконечные выси Вселенной.

РАССКАЗЫ Чай для двоих

(Если место действия рассказа Белград, то события разворачиваются на террасе ресторана «Вопросительный знак», улица Короля Петра, 6. Если же дело происходит в другом месте, то так, как указано в рассказе.) I

Дорогой читатель, автор советует вам не браться за этот рассказ в среду и ни в коем случае не делать этого, пока не наступил май. А лучше всего рассказ читается вечером в постели. Вы сами поймете почему. И скажу сразу – в рассказе нет героев, единственные герои – это вы, читатели.

Я знаю, что, когда я все это пишу, мой левый глаз смотрит на бумагу как глаз моего отца, а правый – как глаз моей матери. Возможно, именно поэтому получается не рассказ, а что-то вроде любовного напитка, и строки становятся руководством для употребления этого эликсира.

Вы знаете, что различие между любовью и любовью может быть большим, чем различие между любовью и ненавистью. Быть может, поэтому каждая большая любовь начинается с трех маленьких обманов. Вот их-то, эти три маленьких обмана, и надо налить в рассказ, чтобы получилась основа любовного зелья.

Дорогие читатели, кем бы вы ни были, мужчиной или женщиной, и как бы вас ни звали, первым обманом станет ваше тайное, то есть ложное, имя. Итак, с этого момента имя читательницы рассказа будет Асенета, так звали жену Иосифа Прекрасного, а тайное имя читателя – Аристин, так звали одного писателя XII века.

Но вы, дорогие Асенета и Аристин, сможете воспользоваться предлагаемым любовным напитком, только пройдя своего рода инициацию, то есть только в том случае, если вам удастся стать героями этого рассказа. А это сможет сделать далеко не каждый из вас. Кроме того, следует учесть, что вы подвергаете себя опасности, так как превращение читателя в героя книги дает писателю возможность причинить ему вред или даже убить, написав всего лишь пару строк. Но наша цель не смерть, а любовь, и речь идет не о яде, а о любовном напитке. Поэтому храбро шагните вперед и выслушайте первые указания. Сначала все покажется довольно несложным – нужно, чтобы в ближайшем будущем вы три раза солгали, а в недавнем прошлом с вами кое-что случилось. Какое-нибудь на первый взгляд мелкое и незначительное происшествие, являющееся, тем не менее, условием, без которого любовный напиток получить нельзя.

Далее следуют указания – сначала отдельно для Асенеты, а затем особо для Аристина, ведь они различаются в зависимости от того, кому адресованы.

Указания для Асенеты

1. Дорогая Асенета!

Пусть ваши волшебные черные глаза разбрасывают душистые взгляды, а возможно, вы засеваете землю драгоценными тенями или, по выражению одной писательницы, писаете одеколоном, но все это не поможет вам стать героиней нашей книги. Стать ею сможет только та читательница, которая потеряла ключ незадолго до того, как однажды прилегла почитать этот рассказ. Любой. Ключ от шкатулки с косметикой, ключ от своей машины, ключ от чужой квартиры – значения не имеет. Если это случилось с вами, вы на правильном пути, и тогда только вас можно считать героиней этого рассказа, и только вам принадлежит ложное имя Асенета. Вам – и никому другому. Остальные читательницы могут бросить эту книгу, потому что к ним она больше не имеет никакого отношения.

2. Следующее, что вы должны сделать, дорогая Асенета, это увидеть один сон. Когда-то цареградские монахи лечили больные сны и своих собратьев, и других людей тем, что в одну из ночей все вместе видели один и тот же заранее описанный сон. Нечто в этом роде потребуется и сейчас. Только на этот раз вам будет предложен женский сон, и мы воспользуемся тем, который однажды приснился моей сводной сестре. Итак, читательница, которая взялась за чтение этого рассказа после того, как где-то потеряла ключ и тем самым получила право на тайное имя Асенета, должна увидеть во сне следующее.

Женский сон

Мне снится, что я иду ночью по пустынной улице. Поздно, темно, меня охватывает страх, и вдруг я слышу у себя за спиной шаги. Тяжелые шаги, которые становятся все быстрее. До дома еще далеко, я стараюсь идти быстрее, а потом в панике бросаюсь бежать. Тяжелые шаги все учащаются, незнакомец позади меня тоже бежит. Он преследует меня. На каком-то повороте мне удается краем глаза увидеть его. Мужчина, выше меня ростом, молча бежит в темноте все быстрее и быстрее. Потом улицы кончаются, но все вокруг застроено домами, мы бежим через дворы, взбираемся по старым лестницам, оказываемся то на галерее, то в прихожей какой-то заброшенной квартиры. И вдруг, как это обычно бывает во сне, ноги перестают меня слушаться. Я продолжаю бежать, но не двигаюсь с места, а передо мной зияет темнотой арка какого-то дома. Я цепенею от страха. Незнакомец приближается, его тень уже почти касается меня, но в последний момент преследование вдруг прекращается, он останавливается на углу, поворачивается лицом к стене и долго, долго мочится…


3. Утром, как только вы проснулись, дорогая Асенета, вам, разумеется, сразу стало ясно, что ничего у вас не вышло. Вы видели во сне не то, что было задано, а нечто совсем другое, бог знает что. Но не расстраивайтесь. Ничего страшного. Сон вам был задан вовсе не для того, чтобы вы его увидели (сегодня такое не сумел бы сделать никто), а для того, чтобы вы его хорошенько запомнили. Есть и еще одна причина, но все в свое время. Сейчас вам следует найти какую-нибудь вашу сережку. Безразлично какую. Понадобится вам только одна. Положите ее в сумочку.

4. В ближайшую среду вы должны прийти на террасу того ресторана в вашем городе, который находится ближе всего к собору (здесь, в Белграде, это улица Короля Петра, 6, терраса ресторана «Вопросительный знак»). Вам следует сесть на солнышке приблизительно в полдень и заказать чай. Пока будете его пить, положите на стол ту самую сережку. После этого вам больше ничего делать не нужно, остается только ждать. Ждать того молодого человека, который положит на стол перед вами ненарезанный ключ. Но ожидание – трудное дело. И хорошая школа… Следует, однако, иметь в виду, что на этом месте рассказ может перестать быть классическим любовным рассказом. Потому что одному Богу известно, кто в среду случайно окажется на террасе ресторана, чтобы встретить за чаем того, кого ему не хватает в жизни… А может быть, ни в эту, ни в следующую среду никто с ключом и не придет. Или окажется, что десяток девушек с сережками на столе будут ждать одного-единственного юношу с ненарезанным ключом. Так что рассказ может превратиться в магазин любовных напитков, но такое питье, как и все волшебные зелья, небезопасно. * * *

На этом месте я вдруг прекратил писать, потому что в уме у меня с кристальной ясностью возник вопрос к самому себе: «Зачем ты ее обманываешь? Зачем ты обманываешь Асенету, прекрасно зная, что совершенно неизвестно, произойдет ли что-нибудь в ближайшую среду на террасе вышеупомянутого ресторана, а если и произойдет, то кто знает, что именно?»

Немного подумав, я себе ответил: «Затем, что каждая большая любовь начинается с трех маленьких обманов…»

Указания для Аристина

1. Дорогой Аристин, возможно, у вас такие руки и такой голос, что у женщин начинают дрожать уши, возможно, ваши усы украшают вашу улыбку, а ваша улыбка украшает ваши усы, но все это не поможет вам стать героем нашего рассказа. Читатель с легкостью догадается, что истинным героем является он сам. Именно он и есть тот единственный мужчина, у которого все должно получиться, если вечером, стоит ему прилечь на кровать почитать этот рассказ, он вспомнит, что недавно нашел в траве или на улице потерянную сережку. Обычную женскую сережку, не обязательно дорогую. Это значит, что именно он – избранник. И только он имеет право носить тайное имя героя этой книги – Аристин. Остальные могут прекратить все дальнейшие попытки, потому что написанное в этом рассказе больше не имеет к ним никакого отношения.

2. Если в указаниях для Асенеты вы прочитали пункт номер 2, отнесите его содержание и к самому себе. Вам в тех же целях придется увидеть один сон, но теперь это будет мужской сон, и если его удалось увидеть мне, то, наверное, это получится и у вас, Аристин…

Мужской сон

Мне снится, что я лежу в какой-то кровати. Надо мной деревянный потолок, а к нему прикреплен четырехугольный стол, накрытый к обеду. Кажется, что он приколочен гвоздями к вывернутому наизнанку дощатому полу. На столе стоят и не падают перевернутые тарелка с едой, вилка, ложка и нож, блюдо с хлебом и стакан ракии из чернослива. На тарелке сом, по всей вероятности, такой, как его готовят на день святого Николая – запекают на воде. Потолок низкий, и стол находится как раз на таком расстоянии от меня, что я могу, лежа в постели, выпить ракию и пообедать, пользуясь всем тем, что на нем стоит. Все это так легко, что я чувствую настоящее наслаждение, покой и счастье, неведомые на земле. Все как-то «естественно», все соответствует телу, некому астральному телу, связанному с моим земным телом через астральный пупок… а здесь, на земле, я иду через лес, и каждый листик причиняет мне боль. На самом деле человек вечный путник. Особенно во сне. Человек как улитка, он оставляет за собой невидимый и прозрачный след прошлого, а будущее тащит на плечах, словно домик. Он забирается в него каждый вечер, чтобы преклонить голову и переночевать. Куда он держит путь?


3. Вероятно, дорогой Аристин, вам не удалось увидеть описанный сон и съесть во сне святоникольского сома, запеченного на воде. Но не отчаивайтесь. Вы уже заглядывали в указания для Асенеты и знаете, что сон был предложен вам не для того, чтобы его видеть. Поэтому продолжайте идти вперед, то есть зайдите в мастерскую и купите там ненарезанный ключ.

4. В ближайшую среду пойдите на террасу того ресторана, который в вашем городе находится ближе всего к собору (здесь, в Белграде, это улица Короля Петра, 6, терраса ресторана «Вопросительный знак»). Вам надлежит прийти туда в полдень и найти особу женского пола, которая пьет чай, а на столе перед ней лежит одна сережка. Подойдите к ней, положите на стол ключ и спросите, можно ли сесть рядом. Если она скажет, что нет, представьтесь ей, скажите, что вас зовут Аристин. Если это Асенета, можно предположить, что в таком случае она предложит вам сесть, и тогда вы расскажете ей, что вам приснилось накануне. То есть тот сон, который вам задано было увидеть, но который вы в самом деле не видели. Расскажите его, как будто он вам действительно приснился, хотя это и не так. Если и она расскажет вам сон, который был задан ей и о котором вы узнали из этого рассказа, ваша цель достигнута, все условия соблюдены. А именно то, что каждая большая любовь начинается с трех маленьких обманов. Вы оба частично уже выполнили эту норму, сказав, что видели во сне то, что вам не снилось, и, сообщив о себе ложные сведения, то есть представившись ненастоящими именами. Это значит, что вы на правильном пути к тому, чтобы вкусить любовного напитка и стать героями рассказа о великой любви. Если, дорогой Аристин, Асенета вас спросит: «Почему именно ключ и почему именно сережка?» – вы ответите: «Ни ключ, ни сережка сами по себе совершенно неважны. Важно то, что мужчины обычно не слишком внимательны, поэтому достоин внимания тот, кто сумел заметить в траве или на тротуаре потерянную сережку. Девушкам же обычно недостает забывчивости, поэтому заслуживает внимания та, что может потерять ключ. Эти двое, по всей вероятности, могли бы стать гармоничной парой…» * * *

На этом месте я во второй раз прекратил писать, потому что в уме у меня с кристальной ясностью снова возник вопрос к самому себе: «Зачем ты его обманываешь? Зачем ты обманываешь Аристина, если прекрасно понимаешь, что абсолютно ничего не известно? Ведь те, кто предпримет такую попытку, на своем опыте убедятся в том, что связь, установленная с помощью ненарезанного ключа и сережки, это не бог весть что. Может, к примеру, оказаться, что Асенета и Аристин просто не понравятся друг другу. Или, хуже того (и я уже думал об этом), может случиться, что Асенета или Аристин вообще не встретят никого, кто захотел бы выпить с ними чаю на террасе ближайшего к собору ресторана. Да кто его знает, что может произойти! Может зародиться дружба двух молодых людей, взаимовыгодное общение старика и девушки, разговор двух старушек, связь двух лесбиянок и вообще все, что угодно. Итак, зачем ты обманываешь Аристина?» – «Затем, что каждая большая любовь, – ответил я самому себе, – начинается с трех маленьких обманов…» II

Однажды, почти через два года после того, как этот рассказ был написан и опубликован в одном журнале, у меня дома раздался телефонный звонок, и мужской голос сказал, что мы не знакомы, что он мой читатель и что он хочет сообщить мне кое-что необычное в связи с рассказом «Чай для двоих». Мы договорились встретиться на террасе ресторана «Вопросительный знак». В то время мне было уже за семьдесят, я вступил в XXI век и начал совершенно бессистемно забывать разные вещи – как стреляют по воронам, как бросают над водой камешки, чтобы они подскакивали, как пятясь задом выходят из двери и как называются дни недели в русском и во французском языках, при этом в памяти всплывали английские названия, хотя раньше я никогда толком не мог их выучить. Короче говоря, душа моя была уже в носу, а ведь каждое утро мне приходилось чихнуть. Правда, смеяться я еще не разучился. Я рассмеялся в трубку, он – нет, и мы встретились в «Вопросительном знаке». Он пил кофе и читал газету «Глас общества». Он был в самом расцвете сил, в возрасте, когда достоинства еще не начали превращаться в пороки. Весь в черном, хорошо одет, с тремя видневшимися друг из-под друга прозрачными лицами, каждое из которых было по-своему красиво. И с тремя видами волос на голове – щетиной, чем-то вроде перьев и короткой колкой травой на темени. Он мог взглядом заморозить воду в своем стакане… Я растерялся и сказал про себя: «Бог лечит, мы лишь бинтуем…»

Рассказал он мне следующее.

Рассказ читателя

«Прежде всего, скажу вам, что я не из тех, кто глотает книги. То, что я прочитал ваш рассказ, – это просто чудо, и вот как было дело. Однажды я гулял в Калемегдане, и вдруг, совершенно случайно, мой взгляд упал на какой-то блестящий предмет в траве. Я наклонился и обнаружил женскую сережку. Она немного погнулась, должно быть на нее наступили, я, поразмыслив, сунул ее в карман. И потом о ней забыл, ведь карман это лучшее место для забытых вещей. Надев через несколько дней тот же пиджак и нащупав в кармане сережку, я вначале даже не понял, как она там очутилась. Потом я пошел в торговый центр „Миллениум-базар“ к ювелиру, моему школьному другу.

– Откуда у тебя эта штуковина? – спросил он меня.

– Нашел.

Рассмотрев сережку через лупу, он сказал:

– Золото, четырнадцать карат, с тремя бриллиантами. С тремя настоящими бриллиантами.

– И сколько это стоит?

Мой знакомый назвал приблизительную сумму, от которой у меня закружилась голова. Он продолжал внимательно разглядывать сережку под лупой.

– На сережке видна запекшаяся кровь. Ее сорвали с уха какой-то женщины. Поэтому она и погнулась… – Возвращая мне драгоценность, приятель задумался и сказал: – Я знаю, чья это сережка.

Я оторопел:

– Шутишь!

– Это каждый знает. Она принадлежала Ксении Калопер. Месяц назад про нее писали все газеты. Ее убили и ограбили в Калемегдане. Знаешь, как это делается. „Снимай, красавица, сережки, или отгрызу тебе ухо!“ А она не послушалась. Если верить газетам, с нее сорвали сережки, сняли кольца с рук и одно кольцо с пальца на ноге, и все это было сделано очень грубо и быстро. Убийца спешил. Перстень с ноги был найден на месте преступления. Остальное не нашли…

– И что мне теперь с этим делать?

– Есть несколько возможностей, причем одна хуже другой. Можно обратиться в полицию, можно вернуть сережку семье покойной Ксении Калопер, можно продать ее мне, при условии, что я соглашусь ее купить, но во всех трех случаях тебе придется объяснять правоохранительным органам, откуда она у тебя взялась.

В отчаянии я положил сережку обратно в карман и решил опять про нее забыть. На некоторое время. Я уже выходил из магазина, когда приятель крикнул мне вслед:

– Во всем этом деле есть и хорошая сторона.

– Какая?

– Ты стал героем одного рассказа.

– Какого рассказа?

– Рассказ называется „Чай для двоих“, и его героем становится тот, кто нашел сережку, причем все равно где. Я недавно прочитал этот рассказ в какой-то газете. Постой-ка… вот она.

Из вороха газет он извлек одну, с вашим рассказом, и протянул ее мне. Вот так ваш „Чай для двоих“ оказался у меня, и я его прочитал. А потом я подумал, что и вправду могу пойти на свидание в „Вопросительный знак“, и на всякий случай даже приобрел ненарезанный ключ. Но тут в моей жизни произошли перемены, которые воспрепятствовали осуществлению этих намерений.

Через две недели после того, как я прочитал „Чай для двоих“ неожиданно предложили работу за границей, несколько месяцев меня не было в Белграде, я работал в Москве и не собирался уезжать оттуда, но внезапно, получив известие о смерти отца, был вынужден вернуться, чтобы похоронить его и вступить во владение его квартирой. После похорон отца, сделав остальные дела, я пришел в опустевшее отцовское жилище, набитое всякой рухлядью, которая утратила все свои прежние запахи и приобрела один общий для всех вещей дух. Я таращился на окружающие меня предметы и на самого себя в тусклое отцовское зеркало с дыркой и чувствовал, что в любой день человек хотя бы на миг может стать умным. Потому что ежедневно каждый из нас незаметно для себя оказывается в полумиге до своего рождения и в полумиге после своей смерти. Между двумя этими полумигами находится почти неуловимая капля мудрости… С такими мыслями я лег в постель, но уснуть не смог. Проворочавшись всю ночь и так и не сомкнув глаз, я встал поздно. Посмотрел в окно, понял, что близится полдень, что на дворе весна, и достал висевший в шкафу старый пиджак, который я давно не носил. В кармане я нащупал какой-то ключ, вытащил его, попытался вспомнить, что им можно открыть, и с удивлением увидел, что на нем нет резьбы. Тут я, разумеется, вспомнил, что это ключ, приготовленный для свидания в ресторане „Вопросительный знак“, и что я так и не успел проверить, действует он или нет. В другом кармане, как вы догадываетесь, лежала золотая сережка с бриллиантами.

Вдруг мне пришло в голову, что столь необходимую мне в этот момент чашечку кофе я мог бы выпить как раз в ресторане „Вопросительный знак“, и я направился прямо на улицу Короля Петра. Стояла теплая погода, терраса оказалась заполнена посетителями, не было ни одного свободного места. Я заметил девушку, которая сидела за столиком одна и пила чай. На ней были туфли – одна черная с белым каблуком, а другая – белая с черным каблуком. Рядом с ее чашкой лежала сережка. Золотая, с тремя сверкающими камнями. С тремя бриллиантами. Я оцепенел. Точно такая же лежала в моем кармане. Я подошел, положил на стол ключ и сказал:

– Добрый день, я Аристин, вы мне позволите сесть?

– Так я и поверила, – ответила девушка, – теперь таких имен не бывает. Думаю, что ты врешь, но можешь сесть, раз нет свободных мест. Пей кофе и топай отсюда.

Я сел, заказал кофе и сделал еще одну попытку. Я спросил ее:

– Хотите, я вам расскажу, что мне сегодня приснилось?

– Давай, если не лень. Все равно время даром тратим, – сказала она.

И тогда я начал рассказывать ей сон, который был описан в „Любовном напитке“:

– Мне снится, что я лежу в какой-то кровати. Надо мной деревянный потолок, а к нему прикреплен четырехугольный стол, накрытый к обеду. Кажется, что он приколочен гвоздями к вывернутому наизнанку дощатому полу…

– Опять ты врешь. Я по глазам вижу, что ты всю ночь не спал. А если ты не спал, то как мог видеть сон?

После этих слов я решил встать из-за стола, но тут она спросила:

– А где у тебя сережка?

– Что-что? – растерялся я, а сам стал шарить рукой в кармане, хотя понимал, что пока еще ни в коем случае нельзя показывать ей сережку. В конце концов, не зная, что сказать, я спросил:

– Какая сережка?

Не сомневаюсь, что, пока я расплачивался за кофе, на моем лице висела бумажная улыбка, но девушка не сдавалась:

– Что значит „какая сережка“? Та самая, которая является условием, чтобы стать героем рассказа „Чай для двоих“ и прийти сюда. Поздравляю! Это твой третий обман за сегодняшний день. Ты соврал, даже не дочитав рассказ до конца! Ты даже не нашел сережку…

Я рассмеялся и снова сел за стол. С тех пор мы виделись каждый день. С утра, когда я уходил на работу, она оставалась в моей квартире одна. Нетрудно было заметить, что в мое отсутствие она шарит по ящикам. Ищет бриллианты. Позавчера я наконец показал ей сережку. Я сказал, что купил ее для своей сестры, которая будто бы всегда носит серьгу только в одном ухе. Я был уверен, что она и ее вероятный сообщник, убийца из Калемегдана, теперь выдадут себя какими-нибудь поспешными действиями, опасаясь, как бы только что обнаруженная у меня сережка не перешла в новые руки. Теперь я мог застать их врасплох и передать в руки закона…» * * *

Вот что рассказал мне молодой человек. Мы сидели, пили кофе и молчали, и тут он показал рукой на девушку, поднявшуюся на террасу. Ее рот был накрашен черным блеском для губ, а пучок волос на голове украшала заколка с зеленым стеклянным шариком. Одна туфля была черная с белым каблуком, а другая белая с черным каблуком…

Белый шаг, черный шаг и снова белый шаг, черный шаг. А потом – совершенно особая тишина. Соленая тишина, если можно так выразиться. Он встал, они поцеловались, и, пока все смотрели на их поцелуй, она пожала ему руку, хотя в это время обе его руки обнимали ее за плечи. Потом она повернулась ко мне и представилась:

– Асенета. Видно, что в течение жизни вы выбросили больше шляп, чем я успела купить. Вы были правы. Этот ваш напиток действует. Каждая большая любовь начинается с трех маленьких обманов…

Потом девушка положила передо мной на стол коробку мужских конфет с виски «La Rochelle de Luxe».

– Это вам, – сказала она, – но у меня к вам два вопроса, профессор. Этот ваш любовный напиток, чай для двоих, он и на вас оказывает действие? И второй вопрос. Можно ли считать маленьким обманом то, что в будущем станет большой правдой?

– Безусловно, – ответил я.

– Почему бы вам тогда тоже не выпить немного того любовного напитка, которым вы нас так щедро угощаете?

Я засмеялся, они попрощались со мной и ушли в обнимку, а я вместо кофе заказал чай из мяты и тмина. Как будто я жду кого-то на чай для двоих. Я открыл газету «Глас общества», оставленную на столе Аристином, и прочитал, что в этот день, ранним утром, я умер. * * *

Дорогая моя читательница и дорогой мой читатель, кем бы ты ни был, ты догадаешься, что мои слова в конце этой книги не что иное, как мое признание в любви к тебе. Мой третий маленький обман, который в будущем станет правдой.

Ведь каждая большая любовь начинается с трех маленьких обманов.

Зеркало с дыркой

(События происходят перед Манаковским домом, улица Гаврилы Принципа, 5)

Привет! Спорим, знаю, что ты сейчас делаешь! Читаешь книгу. А может быть, братишка, тебе не стоило бы ее читать, ведь здесь, в книге, льет дождь. Льет как из ведра. Но если ты все-таки решил прочитать этот рассказ, лучше всего взяться за него осенью, причем поздней, когда уже пахнет снегом. Потому что тебе в любом случае заходить в него придется под проливным дождем, а выходить в метель.

И вот еще что. Заходя сюда, тебе, приятель, не следует иметь при себе никаких ценных вещей, таких, например, как дорогие часы или золотой перстень. А почему, даже слепой увидит. Ведь дело происходит на барахолке. Барахолка тянется вниз по склону к берегу Савы – от рынка «Зелени венац» к пристани и до Манаковского дома на улице Гаврилы Принципа.

– Зачем мне в дождь идти на барахолку? – спросишь ты, и ответ будет очень прост:

– Кому надо – пойдет, кому не надо – не пойдет. Что он, дурак, что ли? А ты можешь выбирать. Не хочешь – закрывай эту книгу, где, как и сам видишь, льет, словно перед потопом, и иди гулять туда, где светит солнце, предпочитающее, по всей видимости, пребывать за пределами этой обложки.

Что случилось? Неужели ты выбрал ливень?

У Манаковского дома, там, где ты сейчас оказался, какой-то тип в мокрой шляпе, с двумя сушеными рыбами, надетыми на ноги вместо ботинок, торгует полуразвалившимися пианино, купленными за бесценок на Украине и привезенными в Белград. А рядом с ним какая-то девушка продает «умные носки» с пальцами, которые в зависимости от ситуации согревают, прохлаждают или меняют цвет. Так как носки эти женские и к тому же одноразовые, ты отворачиваешься от них и переводишь взгляд на зеркало с дыркой, которое предлагает та же самая девушка. Она красива, глаза ее напоминают васильки, плавающие в богоявленской воде, а зеркало из-за дождя совсем запотело, и бедняжка все время вытирает его то какой-то жалкой бумажной салфеткой, то своими чудесными волосами. Настоящими русскими волосами. Под дождем они закудрявились. Ты любуешься на нее, и душе твоей больно смотреть, как она растрачивает волшебную красоту своих локонов, а девушка думает, что ты сейчас, бог даст, купишь у нее зеркало и она совсем скоро сможет уйти из-под этого ливня куда-нибудь, где посуше…

– Зеркало бракованное, оно с дыркой, – говоришь ты так, будто заинтересовался ее товаром.

– Это в нем самое ценное, – отвечает девушка и, просунув в дырку кусочек веревки, а потом продев в петлю палец, придерживает зеркало так, чтобы ты мог в него посмотреться.

– Дырка – самое ценное? Может, ты продашь мне дырку без зеркала?

– Я такими вещами не занимаюсь. Как вам не стыдно, господин.

– Откуда ты тогда знаешь, сколько стоит дырка?

– Знаю, к сожалению. Из всех тех, кому принадлежало зеркало, никто, кроме меня, никогда не заглядывал в эту дырку. Дырка получилась там, где сфокусировалось отражение.

– И что ты там увидела?

– Лучше не спрашивайте.

– Значит, если я куплю зеркало, мне нельзя будет посмотреть в дырку?

– Ни за что на свете.

Что ты теперь сделаешь – вернешься домой без зеркала и мокрый как мышь или по дешевке купишь его под дождем, хотя тебе не нужны ни зеркало, ни дырка в нем? Ответ, разумеется, прежний: кому надо – купит, кому не надо – не купит. Тот, кому не надо, вернется домой без зеркала с дыркой. Значит, не подходит ему ненастье, не подходит и этот рассказ.

Но если ты купишь зеркало, то, конечно, принесешь его домой и сразу заглянешь в дырку, не зря же ты трудился. И вот заглянешь ты в эту дырку, ничего не увидишь, плюнешь, выругаешься и ляжешь спать, думая о том, что выкинул деньги на ветер. А утром начнешь бриться перед новым зеркалом, намажешься пеной, проведешь бритвой по щеке, как обычно, и вдруг увидишь, что в зеркале никто не бреется. Там сидит и причесывается какая-то хорошенькая девушка. Вроде бы та самая, что продала тебе зеркало.

– Что ты делаешь в моем зеркале? – спрашиваешь ты.

– Не я в вашем, а вы в моем.

– И что все это значит?

– Подождите и увидите.

– Что же я должен ждать?

– Ну, например, подождите, пока не проголодаетесь. Потому что в моем зеркале нельзя есть, пока я сама не начну завтракать.

Тебе, естественно, такой разговор надоедает, ты машешь рукой, зеркало-то негодное, по крайней мере, для бритья, вытираешь пену полотенцем и хочешь уйти из комнаты, но не тут-то было. Оказывается, что ты заперт. Ты колотишь в дверь, колотишь по зеркалу, кричишь в дырку, но все бесполезно. Ты можешь двигаться только по отраженной в зеркале части квартиры. А в зеркале отражается всего-то кусочек ванной, дверь комнаты, скорее всего спальни, входная дверь и одна книжная полка. Под полкой стоит диван, а перед полкой виден угол обеденного стола. Чужая квартира… к тому же маленькая – сразу видно, сколько движений она может вместить в течение часа.

Через некоторое время девушка возвращается и приносит на подносе кофе и два рогалика с ореховым медом.

– Это я на ваши деньги купила, – говорит она и начинает есть, и вам теперь тоже удается утолить голод. Девушка пьет из мужской чашки со щитком для усов. Выпив кофе, показывает на чашку и спрашивает: – Знаете, что это такое? – И добавляет, не дождавшись ответа: – Если знаете, значит, читали Джойса, а если не знаете, не читали!

– Ты собираешься меня отсюда выпустить? – прерываешь ты ее рассуждения.

– Это от меня не зависит. Как вы можете выйти из зеркала, в котором вас нет? Разве что ночью, когда я сплю, если мне приснится, что вы вышли на улицу…

И, следовательно, ты остаешься в комнате. Если это можно назвать комнатой.

Вечером она снова возвращается в квартиру, то есть в зеркало. Ты видишь, как она входит, как снимает блузку, будто тебя здесь нет, будто ты не существуешь. Душится духами «Цветок чая», красит сиреневой губной помадой обе свои груди, затем вырывает из головы два волоса, делает на каждом петельку, надевает их на свои соски и затягивает узлом. Соски разбухают, и она от удовольствия улыбается. Потом надевает белое платье, через которое ее грудь просвечивает, как два темных плода. А в довершение всего укладывает волосы так, что они становятся похожи на крендель с изюмом из дрожжевого теста.

– Ну что, хорошо я выгляжу? – спрашивает она тебя, выключает свет и выходит из комнаты, оставив тебя в темноте.

Ты, конечно, ложишься на диван подремать. Что тебе еще остается делать?

Она возвращается около полуночи, скидывает платье и отправляется в наполовину отраженную в зеркале ванную комнату.

Потом она исчезает в спальне. Наверное, ложится спать.

Ты тоже решаешь еще немного поспать, но тебе мешает ее сон, хотя ты и не видишь, как она спит. Ты чувствуешь то, что снится ей там, в зеркале, за дверями спальни. А снится ей что-то на русском языке. На плохом русском языке. И это мешает тебе уснуть.

На следующий вечер она никуда не идет. Садится и говорит тебе:

– Ну, давай теперь поболтаем немного о бывших владельцах этого зеркала с дыркой. И об их судьбах. Где только это зеркало не висело! Чего только оно не видело. Оно, например, видело все семь смертных грехов. Гордыню, блуд, злопамятство, неумеренность в еде и питье, зависть, сребролюбие и лень. Грехи эти смертельно опасны, потому что мы их почти не замечаем, когда грешим. Они кажутся совсем безобидными, кажутся частью самой человеческой природы, а вовсе не грехами. В действительности же именно они являются источником всех остальных грехов… Вот вы, например, олицетворение лени. И это вам будет доказано, только наберитесь терпения. Я не уверена, что сумею рассказать вам все по порядку, но все же лучше слушать меня, чем сидеть одному в темноте.

Тут глаза девушки стали совсем прозрачными, и она сначала рассказывать.

* * *

– Прежде чем стать чем-нибудь другим, это зеркало, по всей вероятности, было часами. А в дырку вставлялась ось, вокруг которой крутились стрелки. До сих пор вокруг этой дырки крутится время. Часы принадлежали одному архитектору, специалисту по интерьеру…

Если мы двинемся дальше, то попадем в дом под Савским мостом. Когда зеркало висело в этом доме по адресу Черногорская улица, восемь, который принадлежал Димитрию Перовичу, оно было иконой. Иконой Источника Богородицы. И как говорят, чудотворной. Она принесла счастье и исцеление одной белой цыганке, красавице, которая гадала женщинам по ступне, а мужчинам по пеплу из трубки. Она исцелилась и подарила зеркало, то есть чудотворную икону, церкви. Во время войны церковь сгорела, краски на иконе расплавились, а под ними оказалось зеркало, которое даже не треснуло. Потом один ребенок нашел его на пепелище и принес домой, отец зеркало отчистил и продал, теперь оно уже не было иконой, теперь, как и раньше, оно было просто зеркалом с дыркой.

Люди говорят, что какое-то время зеркало висело в сновидениях студентки Даласены. Она была немного не в своем уме и поэтому ездила по разным монастырям и просила, чтобы там написали ее житие. Зеркало с дыркой висело в ее снах до того дня, пока у нее не убили ребенка. После этого зеркало угасло, и в сновидениях осталась только дырка…

А другие люди рассказывают, что дырка вбирала в себя звуки и разговоры, вливавшиеся в нее из того, что было отражено в зеркале. Когда зеркало с дыркой висело в столовой так называемого «Дома, выкрашенного чаем» по улице Карагеоргия, сорок четыре, оно маскировало вделанную в стену акустическую воронку. Воронка была устроена таким образом, что каждое слово, произнесенное в столовой «Дома, выкрашенного чаем», можно было услышать в соседнем здании, а про эту столовую рассказывали, что на ужин туда иногда приглашали покойников… Говорят, что, когда такие дела стали достоянием гласности, зеркало обменяли на какую-то птицу, а на стене осталась только акустическая воронка. Как бы то ни было, но сейчас мы с вами слышим друг друга только благодаря дырке в зеркале, и наши слова проходят через нее и в ту и в другую сторону. Одним словом, на этом немом зеркале есть говорящая дырка…

Рассказывая все это, девушка с русскими волосами сидела, откинувшись в кресле, под лампой и внимательно смотрела на то, что было у нее в руках.

– Что это ты делаешь? – перебил я ее рассказ.

– Сами видите, не слепой. Вышиваю.

– Что ты вышиваешь?

– Любовное послание.

– На платочке?

– Да, на платочке.

– Для кого?

– Для вас, конечно, для кого же еще?

Потом, когда вышивка была закончена, она прикрепила платочек так, чтобы в зеркале со своей стороны ты смог прочитать ее письмо. Слова были написаны задом наперед, и разобрать первую строчку удалось с трудом:

ябюл юавишыв коталп Я

Когда же стало ясно, что читать нужно справа налево, ты прочел ее любовное послание:

Я платок вышиваю, любя.

Эта вышивка, Влад, для тебя.

Сливы сладкой ты мне набери,

Буду вечно тебе верна,

А умру – не моя в том вина…

Ничего нет труднее любви,

Мой платок навсегда сохрани.

– Кто он тебе, этот Влад? – спросил ты ее.

– Как кто? Вы и есть Влад. Я же вам ясно сказала, что пишу любовное письмо вам. Каждого, кому пишут любовное письмо, зовут Владимиром.

– А как зовут тебя? – спросил ты.

– Меня можно было бы звать Марией.

– Ну хорошо, Мария, я хочу у тебя кое-что спросить. Я заметил, что ты каждое утро причесываешься перед этим зеркалом с дыркой. Ведь правда?

– Правда.

– Значит ли это, что ты себя в нем видишь?

– Разумеется вижу, как же иначе?

– А меня в зеркале с дыркой ты не видишь. И не знаешь, как я выгляжу, да?

– Да, правда, вас я не вижу. Вас я могу только слышать через дырку.

– Как же ты пишешь любовное письмо тому, кого ты не можешь видеть?

– А любовные письма как раз и пишут тому, кого нет рядом и кого нельзя увидеть. Что тут странного?

– Все тут странно. Ну, Мария, и что теперь будет? Что мне делать, невидимому, запертому и отделенному от тебя стеклом?

– Это не моя забота. Читайте. Видите, здесь есть книги. Их и читайте. В следующий раз я вам оставлю свет включенным.

Действительно, на полке в зеркале стояли книги, и ты невольно обратил внимание на то, что некоторые из них были видны, а это значило, что ты можешь до них дотянуться рукой. Там стояли один Ильф и Петров, два Пушкина, книга «Двести домашних растений» и мемуары де Голля в четырех томах.

– Я спрашиваю не об этом, – сказал ты.

– Вы спрашиваете, как выбраться из зеркала? Ничего сложного. Если в книге, которую вы читаете, пойдет снег и в это же самое время начнет падать настоящий снег на улице, вне зеркала, вы свободны. А до тех пор придется нам с вами вот так беседовать… Ну а теперь – спать!

* * *

На следующий вечер девушка опять села около лампы и продолжила свой рассказ о владельцах зеркала с дыркой. И ты слушал, хотел ты этого или нет. И ты был одним из них.

Самой необычной была история про любовников. Началась она с того, что сравнительно недавно зеркало принадлежало одному старику. У него был сын, который работал в России. Старик неожиданно умер, и зеркало перешло к его сыну. Но вскоре не стало и сына – его убила любовница, причем убила из-за золотой сережки с бриллиантом. Произошло это скорее всего в тот момент, когда он спал.

Она вонзила ему в ухо иглу от своей серебряной булавки для волос. Эту женщину так и не удалось поймать, а молодого человека нашли в кровати пришпиленным к подушке, словно жук, обескровленного, а за ухом у него виднелся конец иглы с шариком из зеленого стекла. Потом зеркало, вместе с другими вещами из этой квартиры, было за бесценок продано на барахолке…

Тут девушка остановилась и добавила:

– Вы, наверное, не верите во все эти глупости про дырку в зеркале. Какой вы наивный! Неужели вы не понимаете, что на всем белом свете нет зеркала, которое бы не видело все семь смертных грехов? Не понимаете, что попали сюда только потому, что сами того захотели, ведь вам интересно, что происходит в спальне и чем занимается обладательница васильковых глаз, то есть я. Поэтому вы до сих пор и находитесь в заточении. Неужели вы этого не понимаете? Вы заперты вовсе не в зеркале, вы вместе с зеркалом и его дыркой заперты в этой книге. И можете идти только туда, куда разрешает книга. Итак, расставим все по своим местам: вы находитесь не в зеркале, а в рассказе. Вы сидите здесь добровольно и, пока не кончите читать, не выйдете из рассказа. И из зеркала в нем. Почему вы это делаете, понять нетрудно. Каждый человек всегда и везде пытается хоть чуть-чуть понять, кто он такой. Вот и вы сейчас пытаетесь это сделать. Всякое чтение – это попытка узнать, кто ты есть на самом деле. Ну что же, я вам скажу.

Вы, должно быть, слышали о том, как великие скрипачи перед выступлением отрабатывают технику. Скрипач, к примеру, знает наизусть Концерт для скрипки с оркестром Чайковского, но этого ему мало. Чтобы усовершенствовать работу пальцев, добиться, чтобы она стала автоматической, он делает особое упражнение. Ставит на пюпитр какую-нибудь открытую книгу – повесть или роман. И, шпаря по памяти Чайковского, одновременно читает «Мертвые души» Гоголя или что-нибудь из Достоевского. И так он читает, пока не закончит концерт, а как закончит играть, закрывает книгу и даже не смотрит, где остановился. Книга ему больше не нужна. Вот об этом я и собираюсь вам рассказать, ведь на свете немало людей, которые читают книги только до середины, я думаю, что в какой-то степени к ним относитесь и вы.

Итак, испокон веков существует особый вид повествования и, соответственно, особая порода читателей. Речь идет о недосказанных рассказах или недочитанных историях и о людях, которые оставляют книги недоконченными. В основном из-за того, что ленятся. Такие истории отличаются от остальных рассказов и книг. Словно несостоявшаяся любовь, они продолжают парить где-то в воздухе. Как образ, явившийся во сне, может быть составлен из разных существующих наяву личностей, так и эти истории в сознании читателей, которые их не дочитали, или зрителей, которые не досмотрели фильм, имеют бесконечное число разных возможных финалов. Эти непостижимые и незавершенные окончания описанных кем-то судеб парят в пространстве между воспоминанием и будущим и создают особую энергию, которая на бессознательном уровне постоянно оказывает воздействие на братство читателей неразгаданных книг.

Существует предание о том, что в Белграде, на улице Светозара Радича на Савском склоне, висело зеркало с дыркой, которое не отражало таких ленивых читателей. Они исчезали в зеркале и не появлялись в нем до тех пор, пока не дочитывали до конца брошенную ими книгу. Говорят, что наше зеркало с дыркой как раз и есть зеркало, висевшее в доме на той улице. Читатель, желающий вновь появиться в зеркале, должен вспомнить хотя бы одну недочитанную им книгу и закончить ее чтение. Предполагаю, что и вы один из таких ленивых читателей. В этом зеркале вашего отражения нет, и нет его скорее всего потому, что когда-то вы совершили ошибку, не дочитав до конца ту книгу, которая была очень важной для вас, для всей вашей жизни, хотя сами вы для этой книги не имеете ровно никакого значения. Кто знает, может быть, в каком-то рассказе вы совершили убийство или в какой-нибудь другой книге давно уже женаты, но вы ничего об этом не знаете, потому что не дочитали историю до конца. Возможно, ваша законная жена ждет вас в какой-то недочитанной повести или угрожает вашей жизни в каком-нибудь романе, потому что вы нанесли ей обиду. Если вы поймете, какую важную для вас книгу вы когда-то бросили на середине и теперь дочитаете ее до конца, то не исключено, что вы отгадаете загадку зеркала и его дырки, отгадаете, кто такой вы и кто такая я, потому что на самом деле эта дырка вовсе не в зеркале, эта дырка в вас…

Но будьте осторожны! Человеческое сознание может играть само с собой. И например, может случиться, что в каком-то рассказе, давно оставленном и недоконченном, вы встретитесь с героиней совсем другого рассказа. Со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Пока Мария произносила эти слова, в комнате вдруг стало светло. За окном закружился снег. Ты хорошо видел это со своего стула. Ты сразу вспомнил, какую книгу надо читать во время метели. Пушкина! Пушкина читают зимой. Время пришло. Ты жадно схватил с полки книгу. Оказалось, что это издание 1967 года в потемневшем картонном переплете, перевод Божидара Ковачевича, с множеством рисунков Пушкина. Один из них был вырван. На предпоследней странице имелась запись фиолетовыми чернилами: «Собственность И. И. М.». Японская металлическая закладка в форме сабли в конце повести «Пиковая дама». И каракули на 38-й странице: «Как только ты искупаешься, будешь проклята, если не вернешь эту книгу ее владелице, молодой госпоже Т. О.». Итак, ты раскрываешь книгу и начинаешь читать повесть Пушкина «Метель» точно с того места, где ты когда-то прервал свое чтение:

«Но едва Владимир выехал за околицу в поле, как поднялся ветер и сделалась такая метель, что он ничего не взвидел. В одну минуту дорогу занесло; окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летали белые хлопья снегу; небо слилось с землею. Владимир очутился в поле и напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу и поминутно то въезжала на сугроб, то проваливалась в яму; сани поминутно опрокидывались. Владимир старался только не потерять настоящего направления…»

Ты тоже старался не потерять направления во время чтения. Из этой метели скорее в другую! Ты бросил книгу, открыл дверь и вышел под снег на улицу перед своим домом. Ты наконец был свободен.

Что случилось потом? Что ты сделал? Ты сделал то, что было нужно. Ты добровольно вернулся назад и без труда вошел в спальню. Там сидела Мария с книгой в руках и в белом платье, настоящей героинею романа…

– Я вас люблю, – сказал ты, – я вас люблю страстно. (Мария покраснела и наклонила голову еще ниже.) Я поступил неосторожно, предаваясь милой привычке, привычке видеть и слышать вас ежедневно… Теперь уже поздно противиться судьбе моей; воспоминания об вас, ваш милый, несравненный образ отныне будут мучением и отрадою жизни моей; но мне еще остается исполнить тяжелую обязанность, открыть вам ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду…

– Молчите, ради бога, молчите. Вы терзаете меня…

– Я женат, – продолжал ты, – я женат уже четвертый год и не знаю, кто моя жена, и где она, и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!

– Что вы говорите? Боже мой, и вы не знаете, что сделалось с бедной вашею женою?

– Не знаю, – отвечал ты.

– И вы не узнаете меня?

Ты побледнел и бросился к ее ногам.

* * *

Ты настолько вжился в «Метель» Пушкина, что, естественно, не заметил, что «твоя» Мария из зеркала, в отличие от Марии пушкинской, совсем даже и не русская. Она скрывается в твоей квартире и в этой книге под чужим именем, потому что ее разыскивает полиция, а ее внешность соответствует внешности разыскиваемой преступницы. Она мажет рот черным блеском для губ, который так хорошо сочетается с ее туфлями. А эти туфли – нечто совершенно особое: у белой – черный каблук, а у черной – белый. Углубившись в чтение, ты не замечаешь, что «твоя» Мария носит в ушах пару золотых сережек с тремя сияющими бриллиантами в каждой.

И любит вонзать свою серебряную иглу для волос глубоко в уши неосмотрительным любовникам, падающим к ее ногам.

В это время Мария (не пушкинская, а твоя, из зеркала с дыркой) прижимается к твоей груди, гладит твое ухо и шепчет:

– А теперь, как я и обещала, я открою вам, кто вы такой. Вы тот, у кого чеснок в ухе, голова в сумке, а разум за морем, вы тот, кто спрятал свою золотую монету в буханке хлеба и пустил хлеб вниз по реке. Это благовещение, а вы тот архангел, который принес мне благую весть из другого, из вашего мира. Прочитайте это СЛОВО вслух, и вы оплодотворите меня через ухо… А теперь открою вам нечто и об авторе, написавшем этот рассказ. Раньше, возможно, он мог предугадать все на семь шагов вперед, но сегодня – едва ли на пять. Поэтому вы его не слушайте. Он говорит ерунду, а меня готов винить и за истину Божью. Честно говоря, он меня знает, но и я знаю его, еще с нашей встречи в ресторане «Вопросительный знак». Писатель думает, что он вне игры, что, когда он за своим письменным столом прячется за свое перо, ему не угрожает никакая опасность. Но это не так. Когда окажется, что предложение, которое вы читаете, оборвалось на полуслове, знайте, что писателя больше нет, что он получил по заслугам, что кто-то и ему спутал карты и что пришел его судный день…

И тут на лице Марии заиграла улыбка. Та единственная, которая у нее была. И тогда я, автор этих строк, написал, что душа самого последнего тупицы мудрее, чем…

Девять дождей

Две женщины и один молодой человек путешествуют. На нем очки «Rayban», а под огромной черно-белой джелабой – только пояс и духи «Табак». Он несет на плече баул – деревянный сундук цилиндрической формы с тремя ручками, сделанными из толстой пеньковой корабельной веревки. На бауле выцарапана какая-то надпись, а сверху стоят две свинцовые печати. На одной печати оттиск треугольника, на другой – звезды, вписанной в окружность. Женщины по очереди несут кожаную лейку для поливания цветов, заменяющую им дорожную сумку. Там лежат их вещи, множество косметических карандашей для лица, рук и ног, а также огниво. Ступни той, что помоложе, обуты в сандалии и украшены прекрасным узором, выполненным черными и белыми красками, находящимися в той же сумке.

На ночь они всегда снимают себе комнату с огромной кроватью, молодой человек ложится на нее, положив голову на брошенный в изголовье баул, а женщины идут в ванную. Старшая аккуратно раздевает младшую, готовит для нее ванну и моет девушку губкой, которую достает из сумки. Потом душит духами ее тело, причесывает и старательно красит ей губы, глаза и соски на груди. Женщина – не то мать, не то старшая сестра той, что моложе, – делает все это с безграничной и нескрываемой любовью. Когда приготовления закончены, младшая идет в постель, где, с баулом под головой, ее ждет молодой человек, а старшая берет карандаши и садится на коврик рядом с кроватью.

Не обращая на нее внимания, мужчина и младшая женщина начинают заниматься любовью. Они находятся в позе, которая на их языке называется «трх». Женщина сидит верхом на мужчине, повернувшись лицом к его коленям. На него смотрят только ее красиво раскрашенные ступни; на левой нарисовано созвездие Рака, а на правой – созвездие Близнецов. В какой-то момент девушка взмахивает своими длинными волосами, и становится видно, что по ее спине течет и спускается ниже пояса какая-то запись. Вдоль позвоночника каллиграфическим почерком написано стихотворение, и молодой человек медленно читает его вслух. Продолжая заниматься любовью, он произносит строки, нанесенные на тело женщины:

– Если я вас оставлю позади,

Мне будет вас в дороге не хватать.

Ах, почему не лук вы из березы,

Который я в пути ношу с собой?

Во время чтения мужчина водит карандашом по написанным на коже словам, и каждый раз, когда он доходит до конца строки, до того места, где стихи, добравшись до округлостей ниже пояса, останавливаются, женщина испытывает оргазм, ощущая мужчину внутри своего тела, но почти не двигаясь в этой любовной игре. Тем временем другая женщина подготавливает краски и карандаши, кладет их на поднос в форме раковины и услужливо держит наготове, стоя на коленях рядом с кроватью. Молодой человек, продолжая акт с сидящей на нем девушкой, говорит:

– Не двигайся больше! Тише едешь, дальше будешь!

Он начинает старательно выписывать по спине девушки строки, которые продолжают незаконченное стихотворение. Дело идет медленно, и в течение вечера, во время любовного акта, он успевает нанести на ее кожу только три новые строчки.

Потом молодой человек прерывает свои упражнения в каллиграфии, откладывает в сторону карандаши и краски и говорит:

– Семи строк достаточно. Это как семь дождей. Будь осторожна, ты можешь разболеться, если за одну ночь кончишь более семи раз.

Сказав это, он делает мощный рывок и выстреливает семя, которое с силой вылетает изо рта девушки в виде крика. На этом все заканчивается, и трое людей проваливаются в общий для них сон, который заполняет комнату, как вода. Сон проникает и в баул под их головами.

Наутро все трое, захватив свой багаж и кожаную лейку-сумку, отправляются дальше. Но вечером, когда они вновь располагаются на ночлег, роли меняются. Молодая женщина со стихами на спине старательно моет губкой старшую. Затем, пользуясь карандашами и красками из сумки, наносит косметику на ее лицо, причесывает и, наконец, торопливыми движениями чертит на ступнях линии, какие обычно рисуют на ладонях для гадания по руке. Затем, дрожа от нетерпения, читает по ступням судьбу. Напуганная тем, что узнала, она, как загнанный зверь, забивается в угол комнаты и с лютой ненавистью смотрит оттуда на то, что происходит в постели. Там, положив голову на баул, расположился молодой человек. Он ждет. На нем только пояс и капля духов «Табак». А на плече клеймо, вроде тех, что ставят коровам. Такое же, как одна из печатей на бауле. Та, что в форме треугольника. Старшая женщина вынимает из сумки маленькое зеркальце, закрывающееся двумя металлическими створками. Она открывает створки ключиком и смотрится в это зеркало, доступное лишь ее глазам. Удовлетворенная цветом губ, которые переливаются теперь теми же оттенками, что и ее рыжие волосы, она закрывает зеркало на ключ и идет к кровати.

Молодой человек жадно набрасывается на женщину. Они любят друг друга в ритме песни, которую знает и та, что сидит в углу. Она в такт их движениям тихим дрожащим голосом читает стихи, текущие по ее спине, словно дождь. Потом на огниве докрасна раскаляет печать в виде вписанной в окружность звезды и ставит клеймо на руку женщины, обнимающей лежащего на ней мужчину. Раздается крик, задавленный поцелуем…

* * *

Иногда, когда обе женщины ненадолго остаются в комнате одни, младшая падает на постель лицом вниз, а старшая принимается торопливо водить желтым карандашом по стихам на ее спине, а зеленым – по записи на сундуке.

– Он все правильно переписал? – встревоженно спрашивает младшая старшую. – Сама я не могу прочесть, что начертано у меня на спине. Я только чувствую кожей эти стихи, так же как чувствуют дождь.

– Да. До сих пор он все делал правильно! Семь строк. Осталось еще две, – с облегчением говорит старшая, довольная тем, что успела сказать это, пока молодой человек не вернулся в комнату.

* * *

В следующий или в ближайший вечер женщины снова меняются ролями. Младшая, приготовленная для любви, опять оседлывает своего любовника и держится за его колени, а он продолжает читать стихи и покрывать ровными, четкими буквами ее тело от лопаток до ягодиц. Теперь наконец написаны все девять строк, и стихотворение, текущее по спине девушки, закончено. Вот как оно звучит:

Если я вас оставлю позади,

Мне будет вас в дороге не хватать.

Ах, почему не лук вы из березы,

Который я в пути ношу с собой?

А если я останусь сзади вас,

Страдать я буду

В муках ожиданья…

И сожалеть о том, что я не лук,

С которым утром вы идете на охоту.

После того как последняя, девятая строчка стекает по позвоночнику молодой женщины, все трое в полном изнеможении погружаются в сон. И не просыпаются даже тогда, когда в уснувшем доме сквозняки начинают хлопать дверьми с такой силой, что ключи, словно картечь, вылетают из замочных скважин.

Но никто из них не забывает перед сном крепко ухватиться за свою ручку баула. Все трое спят, судорожно вцепившись руками в толстую пеньковую корабельную веревку, чтобы ни один из них не похитил и не унес то, что скрыто в сундуке за двумя печатями.

Кесарево сечение

Однажды утром Галата Распопович, девушка с изжеванными светлыми волосами, надела все три своих кольца: одно – из египетского золота с каменным скарабеем, излучающим слабый свет, второе – обручальное, ледяное серебряное колечко из Испании и третье – прабабушкин перстень, который мог бы серьезно поранить при рукопожатии, перевернись он на ее пальце аквамарином вниз. В таком снаряжении она приехала в Белград и поступила на юридический факультет.

В столице она почувствовала себя как в чужих перчатках. Ее родители, зубные врачи, имевшие в Чачке свой стоматологический кабинет, выбрали среди множества сдававшихся в столице квартир одну, бедную и запущенную, в здании постройки шестидесятых годов. Они наняли строителей, которые разломали стены, перекроили все внутреннее пространство, установили в обновленной кухне аппарат для переработки мусора и встроенную технику «Fujitsu», а в ванной комнате – джакузи. Дочь получила от родителей мобильный телефон и вселилась в свое новое жилище. На юридическом факультете, куда она поступила, ей очень скоро стало известно все обо всех, при том что о ней никто ничего не знал. Даже ее приятель, который приходил на занятия с роликами на ногах и в шлеме на бритой голове.

Стояла ранняя золотая осень, каждое утро с «тошибой» под мышкой Галата шла на лекции, а потом еще засветло возвращалась домой через Ташмайданский парк. Однажды накануне выходных она столкнулась в этом парке с каким-то молодым человеком, который смерил ее взглядом так, словно расписался на ее груди. Вечером ее приятель впервые пришел к ней в дом и сразу почувствовал на себе все три ее перстня. В тот момент, когда она его оцарапала, он вздрогнул, глянул на нее и воскликнул:

– У тебя татуировка!

– С чего ты взял?

– Как с чего? У тебя на груди заглавная буква «N»!

Она испуганно опустила глаза и действительно увидела на своей левой груди букву «N», похожую на след от раскаленной печати. И ощутила жжение. Она вспомнила Ташмайданский парк и молодого человека, смерившего ее взглядом. Но ничего не поняла. Ее наполнила какая-то огромная пустота. Тем не менее она взяла себя в руки и сказала:

– Почему бы нет? Это в честь тебя, Никола!

Он посмотрел на нее с изумлением.

Наутро буква оставалась на прежнем месте, и на следующий день тоже, не исчезла она и потом. Не исчезла больше никогда.

Сделать вид, что ничего не произошло, они не смогли. Никола больше ни разу не пришел к ней, и она, чтобы успокоиться, на неделю улетела чартерным рейсом на Кипр. Галата собиралась купаться в море и в полной мере наслаждаться креветками и мидиями, а есть ей совсем не хотелось. Тогда она решила, что и голод надо выращивать, как выращивают сады. Сидя на скамейке, она смотрела, как над морем поднимается знойный воздух, который, словно ветер, налетает на берег и обжигает лицо. Она знала, что будущее нельзя разглядеть, почуять носом или потрогать, но услышать завтрашний день иногда можно. И стала прислушиваться. Галата носила на голом пупке украшение, похожее на то, что было у Серены Вильямс во время теннисного турнира в Германии. Должно быть, поэтому какой-то старик в красной рубашке уставился на ее живот. И она услышала его взгляд. Старик уже прошел мимо, когда она почувствовала ожог. Ожог от взгляда из будущего. Она задрала кофточку и посмотрела на свое тело – на коже ясно виднелась буква «О». Итак, на нее поставили еще одну печать. Вскипев, она бросилась за стариком в красной рубашке, хотела было схватить его за волосатую руку, но ей стало противно, и она просто выпалила по-английски, не сомневаясь, что перед ней турист:

– Вы нанесли мне травму! Посмотрите на мою кожу!

Старик удивленно оглянулся и рявкнул на ее родном языке:

– Галата, что ты опять делаешь на Кипре?

Ей стало страшно, потому что этого старика она видела первый раз в жизни. Галата махнула рукой и пошла своей дорогой. Невольно взглянула на часы. Было 16 часов и 16 минут. И она снова почувствовала, что ее наполняет какая-то пустота.

– Интересно, это всегда происходит со мной в шестнадцать-шестнадцать?

* * *

В ближайшие выходные Галата оделась тщательно, выбрав нижнее белье, и пошла посидеть с подругами в кафе на улице Страхинича Бана, где на втором этаже был прозрачный пол. Она хотела рассказать о своей поездке на море. Девушки вошли и сели. Поднимаясь наверх по стеклянной лестнице, Галата с удовлетворением ощутила у себя под юбкой несколько мужских взглядов, но заметила она и кое-что другое. Под юбку заглянула женщина, и именно этот женский взгляд оставил на ее коже клеймо. Девушка почувствовала жжение. Приподняв юбку, она с изумлением обнаружила на своем бедре совсем свежий шрам в форме буквы «К». Галата вскочила с места, спустилась вниз и подошла к девушке в зеленом джемпере, которая в одиночестве пила чай. Она села за ее столик и сказала:

– Ты заглянула мне под юбку.

– Да. Ты носишь трусики «шиссер». Они прекрасно на тебе смотрятся.

– Ты прожгла мне кожу.

– Извини. Не слишком ли сильно сказано?

– Нет, не слишком. Все это просто ужасно. Вот, посмотри.

Галата подняла юбку, и на загоревшем под кипрским солнцем бедре девушка в зеленом джемпере увидела шрам в форме буквы «К».

– Ты приклеила букву на ногу, – произнесла незнакомка.

– Приклеила?! В том-то и дело, что нет. Букву только что поставила ты. Взглядом. Она еще синеватая. Как будто я курица с клеймом птицефабрики «Птуй».

– Взглядом? Я? Послушай-ка, что я тебе скажу. В двадцать первом веке оказались разные люди. Одни, вплывая в него, получили пробоины, другие, несмотря на то, что живут сейчас в нем, на самом деле остались в двадцатом веке, а про некоторых только сейчас, в двадцать первом веке, стало известно, что они глупы как пробка. Сама-то ты из каких? Или ты меня просто разыгрываешь?

– Не разыгрываю. Со мной такое уже не в первый раз. Меня и раньше клеймили. На мне много букв. «N» ношу на груди, «О» на животе, теперь вот твое «К» на бедре, завтра на мне напечатают весь алфавит… Меня даже мой парень бросил из-за этих знаков.

– Подожди. Давай разберемся в твоей истории. Когда это происходит?

– Что значит «когда»? Когда на меня посмотрят, как посмотрела ты, вот и все. Чувствую жжение, а потом на коже остается буква, и я постепенно превращаюсь в ходячий букварь. Уже все тело в этих шрамах.

– Я не о том тебя спрашиваю. Какой сегодня день?

– Пятница.

– А раньше по каким дням это случалось? Вспомни!

– Погоди-ка… Действительно, всегда в конце недели. Да, это всегда было в пятницу. Невероятно… Теперь я хоть что-то знаю. В следующую пятницу буду начеку. – Галата посмотрела на часы. – Итак, чудеса происходят регулярно, по пятницам, в шестнадцать-шестнадцать. Спасибо тебе за это открытие.

– Скажи, может, я могу для тебя еще что-нибудь сделать… То, что так вышло с твоим парнем, исправить нетрудно. У меня на примете кое-кто есть, мальчик – просто прелесть. Он еще не знает женщин. Я бы с удовольствием воспользовалась им сама, но, как видишь, с мужчинами я не сплю. Если хочешь, я тебя с ним познакомлю. Его все зовут «князь Михайло», потому что он похож на того бронзового князя, который сидит на коне перед театром.

На следующий день Галата, девушка в зеленом и князь Михайло встретились в кафе «У коня» на театральной площади. Мальчик действительно оказался просто прелесть, а его курчавая, ни разу не бритая бородка была рыжей, как ржавчина. Он был не по годам развит и очень красив, ему было тринадцать лет, и он не курил. Все время, пока они сидели в кафе, он обгрызал бублик и не проронил ни слова. Галата позвала князя Михайло прийти к ней в гости, специально для него срочно заказала и установила в ванной новый деревянный умывальник, купила три подушки и натянула на спинку предназначенного для него стула футляр от своей теннисной ракетки, так как в теннис она все равно не играла.

В ту ночь ей приснился сон, густой, как мед. Во сне у нее был рояль «Yamaha», он намок от дождя и распространял запах стриженой овечьей шерсти. Она хотела ударить по клавишам, но тут из рояля вылетели птицы и разлетелись по чужим снам, оставив ей немую тишину, створожившиеся дни и целое стадо свернувшихся ночей…

На следующий день к ней пришел князь Михайло. Она приготовила белую икру, салат с кунжутом из девяти компонентов и голодную зимнюю рыбу, выловленную перед тем, как вода в реке останавливается. Но до ужина было еще далеко. Она посадила мальчика за стол, сварила кофе, но он сказал, что кофе не пьет. Она почувствовала себя смущенной, он выглядел еще красивее, чем тогда в кафе. Тут из его жилетки послышалась музыка.

– Носишь в кармане Моцарта! – пошутила она и засмеялась. Он достал мобильный телефон и отключил его. Они сидели рядом, она дотронулась до его руки и сказала: – По статистике в течение жизни ты будешь заниматься любовью около двух с половиной тысяч раз… и в целом за весь свой век потратишь на это две недели…

Он смерил Галату взглядом. На нее уставились две открытые перламутровые раковины, в середине каждой из них была круглая жемчужина. В ту же минуту она вскрикнула, почувствовав, что ее как будто кто-то ужалил в правую грудь.

– Что ты мне сделал?

Она расстегнула пуговицы и увидела красноватую букву «I».

– Да как ты посмел? Ты поставил мне клеймо, как будто я какая-нибудь скотина! – закричала она.

Он в полной растерянности встал, забормотал невнятные извинения и выбежал из ее квартиры. Галата уронила голову на стол и заплакала.

– Ну как это называется? Травма, печать, метка, шрам. Буква. Как ни назови, хотелось бы, чтобы это клеймо было последним…

Но оно оказалось не последним. Последнее появилось в следующую пятницу.

* * *

Факультетские занятия той пятницы приближались к концу. Преподаватель смотрел в окно на последний в этом году теплый день и говорил усталым пересохшим ртом:

– В юридической практике существуют особые случаи, которые мы можем рассматривать как исключения, приносящие неожиданные результаты. Позволю себе сравнение. Так же как в акушерстве при невозможности осуществления родового процесса обычным, естественным путем прибегают к «кесареву сечению», вследствие чего указанный процесс происходит другим способом и в противоположном направлении, так и в юриспруденции бывают случаи выявления некоего необычного, неожиданного факта, приносящего правовое исцеление и, вопреки всем ожиданиям, приводящего к разрешению проблемы. Вот один пример из времен античности. Сохранились свидетельства по делу одного греческого скульптора, обвиненного в том, что при создании статуи богини Афины он использовал меньшее количество ценных материалов – золота, слоновой кости и тому подобного, – чем указал в расчетах, когда продавал изваяние городу. Так как статуя была полностью готова и установлена, истцы считали, что обвиняемый не сумеет опровергнуть обвинения и будет вынужден возместить убытки. Вопреки всем ожиданиям скульптор заявил, что сделал Афину разъемной и она с помощью своего рода «кесарева сечения» может быть разобрана на составные части. Он снял со статуи все детали, выполненные из золота и слоновой кости, взвесил их, доказал свою невиновность, и компенсацию ему выплачивать не пришлось…

Занятия уже закончились, студенты спускались по широкой наружной лестнице здания и расходились в разные стороны. Они торопились, потому что их ждал прекрасный теплый вечер. У них сейчас не было ни прошлого, ни будущего, был только этот вечер, но им его вполне хватало… Галата в платье без рукавов весело бежала вниз по ступенькам, словно по клавишам рояля, и вдруг почувствовала, что в ее правое плечо вонзилось какое-то жало. Она посмотрела на руку и с ужасом обнаружила, что на месте укуса появилась буква «А». Оглянувшись, она увидела у себя за спиной виновника происшествия, своего сокурсника Косту Жмегача. Он смеялся через усы, как через траву, и смотрел на нее в упор. Галата вскипела:

– Я подам на тебя в суд за нанесение физического и морального ущерба, и ты выплатишь мне компенсацию, потому что я предъявлю этот шрам в форме буквы «А», который остался у меня на коже.

– Ничего не выйдет, ты проиграешь процесс, не успев даже рта раскрыть.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. А ты сама разве этого не знаешь?

– Чего?

– Того, что мне платят за то, что я сейчас тебе сделал. И того, что ты скрываешься под чужим именем. Ты не можешь чувствовать боли. Ты не являешься ни юридическим, ни физическим лицом. Неужели тебе никто еще не сказал, что ты просто не существуешь?

– Ты надо мной издеваешься.

– Нет, не издеваюсь. Ткни мне в глаз пальцем и увидишь.

– Я не сумасшедшая. Я юрист и знаю, какие будут последствия.

– Ты не юрист. Ты просто лазерная кукла, которую пустили гулять по свету. Тебя сделали, чтобы рекламировать по телевизору мобильные телефоны NOKIA. Посмотри. На тебе так и написано – NOKIA. Твой рекламный ролик передают каждую пятницу в шестнадцать-шестнадцать, а остальное время ты разгуливаешь по улицам как ходячая приманка для любителей средств беспроволочной связи…

Услышав такие слова, Галата ткнула пальцем в глаз своему сокурснику. Никакой крови. Она засовывала палец все глубже, а он смотрел на нее и смеялся через усы, как через сено. Потом махнул рукой, прошел сквозь нее, как сквозь туман, и по ступенькам спустился на улицу…

Легенда о траве

В Египте хорошо известны три вида травы. Из одной травы, она называлась альфа, в свое время плели веревки, употреблявшиеся при сшивании солнечных лодок фараона, отдельные части которых скрепляли не гвоздями, а как раз такими веревками. Другую траву набивают в наргиле – водяную курительную трубку. О третьей траве рассказывает древнее предание, оно-то и станет предметом нашего нового рассказа.

Во времена Эль Насира Мухамеда, чей отец был привезен в Каир из Нижнего Поволжья, из Золотой Орды, жил один египетский халиф, известный тем, что и у себя при дворе, и во всем городе запретил пользоваться приправой из травы молохеи. Легенда говорит, что у этого халифа была очень красивая жена и он ее очень любил. Вернувшись однажды из военного похода, он заметил, что любовь ее стала не такой, какой была раньше. Он позвал своего звездочета и попросил у него совета.

– Ее будущее начинается раньше, чем твое, – сказал звездочет. – К тому же, – добавил он, – тебе следует принюхаться к ее поцелую. Возможно, во вкусе ее губ ты распознаешь запах чужака.

Целуя свою жену, халиф почувствовал вкус молохеи, приправы из молотой травы и чеснока, которую подают к жареным голубям или к зайчатине. Халиф, не любивший эту пряность и знавший, что ее не держат на его кухне, понял, что не он один оставляет следы на губах у жены. Есть и кто-то другой, тот, кто не живет во дворце, а приходит со стороны. Он позвал слугу, велел ему с зажженной свечой встать у входа во дворец и требовать у каждого, кто войдет, задуть пламя. От кого пахнет молохеей, того немедленно вести к халифу. Таков был его приказ.

Когда таким образом была задержана какая-то швея, халиф снова позвал звездочета и задал неизбежный вопрос:

– Что делать теперь?

– Что ты делаешь, если хочешь поймать птицу? – вопросом на вопрос ответил звездочет.

– Расставляю силки и жду, – сказал халиф и принялся ждать.

Однажды после полудня, когда весь Каир наполнился жарким смрадом, во дворец пришел музыкант и сказитель, развлекавший больных в маристане – каирской глазной лечебнице. Дунув на свечу, он погасил и свою жизнь, и свою любовь. Его дыхание пахло молохеей.

Представ перед халифом, он сказал:

– И растения, и животные, и звезды, и вся природа носят правду в себе, поэтому они никогда не лгут. Человек – единственное существо, которое пытается сообщить правду кому-то другому. Так возникает ложь. Время и правда – две стороны одной монеты, цена которой постоянна. Это лучшее платежное средство, и оно всегда в ходу. Оно появилось еще до того, как нашли золото. Ты, халиф, узнал правду, когда заставил меня дунуть на свечу. Ты получил монету правды, но заплатить ею за свое счастье не сможешь, потому что время этого счастья прошло...

Когда жена халифа узнала о смерти возлюбленного, она приказала вырезать на своем деревянном кресле для родов следующие слова:

«Я сижу на краю жизни, на краю войны, на краю века и на краю любви, словно привязанная к берегу лодка, лодка, чей хозяин умер, и некому обрубить канат и пустить ее плыть по течению».

* * *

Давно уже нет халифа, который после этого случая запретил всем жителям Каира употреблять молохею, нет и его жены, и ее возлюбленного, но молохею едят как прежде и всегда вспоминают легенду о любовниках, которых выдала трава. Эта легенда, подобно горошинке перца, придает молохее особый вкус. А может быть, она несет с собой и нечто большее?

Двери сна

Первая дверь

Женщины – матери или жены – часто просят нас что-нибудь найти. Я знаю это с детства. Мне ни разу в жизни не удалось отыскать ни одной из тех вещей, которые меня просили найти родители или тетки. Я и сегодня не в состоянии этого сделать. Что только я не пытался найти! Красную шапку в зеленой комнате, в среднем ящике шкафа, собаку папиного сослуживца на соседней, первой от угла, улице, сито для протирания помидоров на кухне, стопку журналов ГОНГ (Гласник общей народной гимнастики) в светлой обложке, черноволосую мамину приятельницу Загу на вокзале, куда она должна была прибыть вечерним поездом из города Заечар, зеленый карандаш моего дяди, обвязанный сиреневой ленточкой, на столе на втором этаже, хутор в окрестностях Панчева, где меня ждал другой дядя на велосипеде, магазин рядом с парикмахерской на улице Воеводы Степы, в котором следовало купить желтого кускового сахара, рюмку, украшенную короной, принадлежавшую дяде Мицике и попавшую к нам во время бомбардировок… Все это и бесчисленное количество других предметов, включая зажигалки и книги (если только я сам не ставил их на полку), я так никогда и не нашел – они были безвозвратно утеряны. Над моим детством кружил целый рой не найденных мною вещей, и они вытолкнули меня в жизнь под негодующий ропот моих близких. Мне и сейчас порой снится, что я что-то ищу и не могу отыскать. Во сне я не понимаю, какой предмет ищу, где он может быть и как должен выглядеть, знаю только, что что-то надо найти. И страх, что я не узнаю нужную вещь, превращается в ужас.

Снится мне, например, родительский дом в Вождовце. Открываю ключами дверь, вхожу, в полном одиночестве блуждаю по комнатам, с трудом узнавая расположение комнат. В помещении, где когда-то сушили белье, вижу остатки еды на деревянном столе. Кто-то ел хлеб с виноградом, запивая все это ракией из маленькой рюмки. Я чувствую, что кроме меня в доме есть кто-то еще. Когда я это понимаю, мне становится жутко, я хочу уйти. Тут на улице начинается дождь. Шум дождя в родительском доме не забывается никогда, но сейчас он кажется мне каким-то призрачным. А запах дождя – такой же, как тридцать пять лет назад. Я ищу ключи от входной двери и не могу их найти. Может быть, я куда-то их сунул, когда входил в дом. Долго шарю по полкам и ящикам. И снова чувствую, что в доме, окутанном полумраком, кто-то есть. Вместо ключей натыкаюсь на запах ракии из белой сливы. Пытаюсь понять, где скрывается незваный гость и кто он, и в какой-то момент даже кричу:

– Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Цепенею от собственного крика, ведь я с самого начала знал, что дом пуст. Пугаясь сгущающейся темноты, уже воцарившейся в большинстве комнат, решаю уйти без ключей, оставив дом незапертым. Закрывая входную дверь, замечаю, что она имеет вид однобортного мужского пиджака и что в средней петле пиджака торчат ключи от дома. В тот же момент замечаю внутри дома в коридоре какую-то фигуру. С изумлением понимаю, что там стоит женщина, а ведь я все время предполагал, что в доме находится мужчина. В панике захлопываю дверь в виде пиджака, и женщина остается за ней, в доме. Унося ноги, бросаю на дверь последний взгляд и узнаю пиджак. Это мой желтый пиджак в темную клетку, купленный в 1971 году… Давно куда-то запропастившийся. Я возвращаюсь и на ключ закрываю дверь, то есть пиджак. С женщиной в нем.

Вторая дверь

Мне снится, что я нахожусь в церкви, полной фресок и икон. Службы нет, царит полумрак, и кроме меня в церкви есть кто-то еще, но кто он такой, я точно не знаю. Мне плохо его видно. Время от времени через распахнутую дверь в церковь заходят какие-то люди, про которых мне известно, что нас что-то связывает – то ли это мои друзья, то ли спутники, но скорее всего они церковные служки. Откуда-то снаружи они заносят вино и воду и поят ими изображенных на иконах и фресках святых. Иногда слышно, что есть и другие посетители, которые группой стоят где-то снаружи, – может, в монастырском дворе, а может, и на какой-то площади перед храмом. Эти другие тоже время от времени заходят в церковь, но с пустыми руками, а потом выносят из церкви что-то такое, чем (я это точно знаю в своем сне) кормят собравшихся перед церковью демонов. Потому что демоны войти не могут.

Тут вдруг я замечаю, что мои то ли спутники, то ли коллеги в церкви больше не появляются, значит, думаю я, их, видимо, не пускают те, что толпятся у двери снаружи, они не позволяют им вернуться и дальше поить иконы. Я пытаюсь подойти к двери и посмотреть, в чем дело, но это мне не удается, и тогда я кричу что-то вроде:

– Что там такое?

На это незнакомец у меня за спиной, в храме, вдруг произносит повышенным тоном:

– Не смей кричать!

В тот же момент я освобождаюсь ото сна и, пробуждаясь, понимаю две вещи: во-первых, что незнакомец в храме был связан с кормильцами демонов таким же образом, как я был связан с поильцами икон, а во-вторых, что я не смог бы выйти через дверь храма, потому что этой дверью был мой собственный рот.

Волшебный источник

(Действие происходит в доме Димитрия Перовича, Черногорская улица, 8)

1. Паваротти

Это было в то время, когда мой предпоследний учебный год в Ecole des Beaux Arts в Париже приближался к концу. Я жил на Rue des Filles du Calvaire в III округе, в Марэ. Каждое утро я спускался к Сене, проходя мимо прекрасной уличной купальни для собак, расположенной на углу, возле рынка, потом шел вдоль музея Пикассо и, наконец, оказывался на rue Vieille du temple – так называлось продолжение моей улицы. Однажды, ближе к вечеру, я возвращался с прогулки и чуть было не наткнулся на огромного человека, бородача в черном костюме. Оказалось, что это выпиленный из фанеры силуэт, на который наклеили цветную фотографию и поставили для привлечения покупателей рядом с музыкальным магазином. Паваротти в натуральную величину, с улыбкой героя мультипликационного фильма.

И тогда, просто от нечего делать, я впервые задал себе вопрос, почему он нравится мне больше всех остальных современных оперных певцов. Эти мысли оказались искрой, воспламенившей запал взрывного устройства. Во мне проснулся музыкант из моей молодости. А где-то далеко, в доме на Балканах, на огромном расстоянии от моих пальцев загудела скрипка, сделанная в 1862 году в Санкт-Поелтене маэстро Эустахиусом Штоссом, скрипка, под звуки которой проходили годы моей учебы в консерватории.

Я ощущал знакомый зуд в пальцах всякий раз, когда покупал, крал или одалживал записи оперных арий в исполнении Паваротти, опер, в которых он был занят, записи его сольных выступлений и все, что о нем было написано. «Риголетто», партия Тонио с верхним до, Радамес в «Аиде», знаменитые телевизионные концерты с двумя другими тенорами, дуэты с рок-исполнителями, обе его автобиографии и так далее и тому подобное – я собрал целую гору материалов. И однажды сел и начал прослушивать мои музыкальные записи. Я принял решение, двигаясь шаг за шагом, определить, в чем же состоит притягательная сила Паваротти, действие которой испытал не я один, его испытало все человечество XX века, в котором я жил. Я слушал день за днем, месяц за месяцем. Понемногу, вопреки своей воле, преодолевая сопротивление, я возвращался в свое музыкальное прошлое и превращался из художника в музыканта, которым не был уже многие годы. И не так уж важно, были ли характерными и типичными для его вокального творчества и карьеры те музыкальные произведения, на которые я опирался в своих умозаключениях. Не важно, было ли то «the best of Pavarotti». Важно, чтобы в них (наверняка, впрочем, как и в других) содержался ответ на изначально поставленный мной вопрос: почему именно Паваротти? Почему не кто-то другой?

Мое исследование было в какой-то степени злорадной попыткой бывшего музыканта, а ныне художника разоблачить тайны того ремесла, которое когда-то было общим полем нашей совместной деятельности. Или хотя бы мысленно представить себе, как он овладел этими тайнами и потом, сознательно или подсознательно, околдовывал людей своим бельканто.

Так как мой собственный жизненный опыт был связан с инструментальной музыкой, я считал себя вправе рассматривать вокальное мастерство Паваротти именно под этим углом зрения. К тому же я был уверен, что Паваротти в совершенстве знает самые разные области музыки и пользуется опытом, секретами и трюками музыкантов, что, кстати, нетрудно заметить, слушая его пение. Другими словами, я спросил себя, а что, если в то время, когда он брал частные уроки в Мантуе или даже раньше, в родной Модене, кто-то открыл ему нечто относящееся к тайной музыкальной традиции Средиземноморья? Или он вобрал в себя возродившиеся музыкальные гены той области, где родился и вырос? Но пока он поет, глядя на нас сквозь свою черную бороду, мы пойдем по порядку.

Верди. «Риголетто»

Одна из особенностей Паваротти, которая сразу же обращает на себя внимание, – это его бельканто невероятной легкости и чистоты, поднимающееся до высочайших тонов безо всякого насилия над голосом. Как он этого достигает? Я, конечно, сразу вспомнил, как это делается в мире инструментальной музыки, то есть в моей узкой области. Правда, сам я узнал об этом почти случайно, ведь человека, учившего меня игре на скрипке, можно было назвать кем угодно, но только не педагогом. Это был несостоявшийся виртуоз-исполнитель, знавший тайны ремесла, недоступные другим консерваторским преподавателям. Например, когда я уже знал наизусть концерт Макса Бруха для скрипки с оркестром, он поставил на мой пюпитр какой-то роман и потребовал, чтобы я, играя по памяти, читал про себя текст Тургенева. Техника пальцев отделялась от сознания и возникала легкость, не зависящая от чего бы то ни было рационального. Рациональная энергия уходила в другом направлении, а книга выполняла роль громоотвода. Предполагаю, что и Паваротти достигает легкости подобным упражнением. Подобным, но все же несколько иным, ведь он пользуется голосом, а не смычком.

Мне показалось, что его дар, может быть, является сублимацией какого-то многовекового опыта. Известно, что в монастырях на Афоне, а возможно, и на Итало-Критской территории использовалась гамма не из восьми тонов, а из гораздо большего числа звуковых нюансов. Святогорская литургия имела более сложное звучание, которое нельзя записать с помощью современной нотной системы, основанной на октаве. Ведь на нотной лестнице Афона можно было разместить целую греческую азбуку, то есть примерно двадцать буквенных знаков.

На практике это значит, что каждое написанное слово могло быть пропето, то есть прочитано, также и с помощью нотной системы, то есть имело свою звуковую формулу, никак не связанную с тем, как оно произносится. Например, если предположить, что буквы азбуки последовательно распределены от самого низкого до самого высокого звука нашей восьмитоновой гаммы с пятью полутонами, то слово «аминь», может иметь следующий звуковой образ:

До-ля-соль#-си.

Таким способом можно было пропеть какие-нибудь сообщения или имена, превращенные в условный знак или пароль, понятный тому, кто может их расшифровать. Певец посредством пения мог произнести какое-нибудь женское имя. Я думаю, что Паваротти каким-то образом соприкоснулся с этой практикой шифрования при помощи музыкального кода и благодаря ей приобрел свою удивительную легкость, ведь он научился мыслить одновременно на двух музыкальных уровнях.

Знаменитые телевизионные концерты трех теноров в Риме (1990) и в Лос-Анджелесе (1994)

Выступление Паваротти на этих концертах вместе с Карерасом и Доминго показало очевидную разницу между Паваротти и двумя другими певцами. В чем она проявилась? С первого взгляда было абсолютно ясно, что двое других форсируют и чуть ли не насилуют свой собственный голос, чего никак нельзя было сказать о Паваротти. В чем причина? Испанской школе свойственны более резкие голоса, чем итальянской? Не знаю. Но я мог бы, преодолевая сомнения и неловкость, поделиться опытом из моей музыкальной практики, приобретенным уже после того, как я оставил скрипку. Речь идет о так называемой «сладкой слюне». В одно время со мной в консерватории учился цыган Попаз, пухлый красавчик, у которого пробор начинался сразу над бровью и который, стоило ему открыть глаза, видел свою левую щеку, деформированную постоянно подпиравшей ее скрипкой. Женщины влюблялись в него и в его музыку, а мы в его музыку и во влюбленных в него женщин. Как только весной устанавливалась хорошая погода, он исчезал: играя на цыганских свадьбах, добирался до самой Трансильвании и возвращался, чтобы сдать экзамены после двух месяцев сплошного похмелья. Но даже в таком жалком состоянии он любого из нас мог, словно смычок, заткнуть себе за пояс. У него была любовница с отделения сольного вокала, и я помню, как однажды он сказал ей:

– Ничего у тебя не выйдет, малышка, твоя слюна для певицы не годится. У настоящих певиц слюна особого рода, и они, когда поют, чувствуют ее сладость, хотя при поцелуе их партнеры этой сладости не чувствуют. И это, радость моя, слышно, как только они открывают рот. Вдох и выдох певца зависят от этой волшебной слюны. И получить ее можно от Бога или от питья чая из травы иссоп, а еще можно заразиться ею, если долго целоваться с тем, у кого она есть. Выбирай сама.

– Ты кого-нибудь знаешь с такой слюной? – спросила девушка своего возлюбленного.

– Знаю, – сказал он, – но это женщина. Не думаю, что она захочет с тобой миловаться. Она любит мужчин, и ты не молохея – египетская приправа из рубленой зелени, от которой кончают ушами, – чтобы она стала тебя смаковать…

Пусть тот, кто читает эти строки, не думает, что Паваротти обязательно должен был открыть какую-то волшебную тайну «сладкой слюны», без которой нет настоящей песни. Она могла достаться ему от Бога, по наследству, или он мог заразиться ею, на наше и свое счастье, даже не заметив, как это случилось. Но несомненно, что различие между ним и другими певцами заключается, кроме всего прочего, и в этой тайне. В тайне состава слюны. Это особенно хорошо заметно, когда он поет в дуэтах или трио. Короче говоря, во рту у Паваротти много хорошо оплодотворенной слюны, и это слышно, как только он открывает рот.

Тонио и верхнее до

Слушая «трудные» арии Паваротти, я подумал, что у него есть нечто вроде параллельной нотной, или, лучше сказать, сопутствующей, «резервной» эмотивной системы. Словно его голос содержит «посторонние шумы». Таким термином в инструментальной музыке обозначают «нежелательные и сопутствующие» акустические явления, производимые материалом, из которого сделан инструмент. Обычно, слушая музыку, на них не обращают внимания. Мы, например, не слышим (лучше сказать, не слушаем), как, скользя по струнам музыкального инструмента, скрипит конский волос, натянутый на смычок, не обращаем внимания на разницу звучания металлической струны и струны, сделанной из жилы, и т. д. Я подумал, что Паваротти создает некое подобие вокальных шумов, и, когда он поет, мы слышим еще что-то или, точнее, еще кого-то. Словно во время пения в него вдруг вселяется какой-нибудь тенор прошлых лет, но не из XX века, как Карузо, а из начала XIX. А еще более вероятно, что он становится реинкарнацией бельканто какой-нибудь певицы, например Доменики Каталани.

Высокие регистры строятся таким образом, что напрашивается сравнение с «возведением звукового здания». Известны рассказы о русских певцах с Дона, где рождаются с поставленными от природы голосами, уже как бы «прошедшими школу», такими, для приобретения которых в других местах приходится затрачивать годы и годы учебы. Относится ли это и к Паваротти? Я бы снова оттолкнулся от собственного музыкального опыта, то есть от инструментальной музыки. Здесь иногда, например у струнных инструментов, встречается своего рода асимметрия. Инструменты настраивают слева направо, начиная с самой толстой и кончая самой тонкой струной. Паваротти это знает и использует. Голос Паваротти асимметричен, как асимметрична его улыбка. Для него это вполне естественно. Порой даже кажется, что его голос, говоря условно, имеет левый и правый профиль. Может быть, это восходит к той технике, которую использовали в старые времена, когда обучали пению кастратов. Как бы то ни было, при взятии высоких нот вокальная асимметрия оставляет место для маневра. В нужный момент певец вдруг отказывается от старательно выстроенной асимметричности своего звукового здания и устремляет энергию голоса к симметричности, словно стрелу выпуская ее прямо к верхнему до, туда, где нет места для «левого» и «правого» профиля бельканто. Теперь это уже не романская церковь, видимая сбоку, это campanilla, вертикаль готического собора, пронзающая небо над вами. Это нечто вроде этического качества музыки.

Это нечто, о чем сказано: «В своей душе он не нашел места для себя, ибо места там хватило для всего, кроме нее самой».

* * *

Когда я написал последние слова о Паваротти, музыкальный мыльный пузырь лопнул, и я снова оказался в грубой реальности, среди художников. Я был голоден, как никогда. Мне пришлось, хлопая ушами, покинуть Париж, не закончив учебу и без гроша в кармане. Я возвращался домой, в Бачку, в надежде хоть как-то заработать на кусок хлеба.

2. Бачка

«Я не умею смеяться по-городскому, только до правого уха, но все-таки мне хотелось бы уехать в город. Там хороший базар, там можно хорошо продать иконы», – говорил я незнакомцу, который держал в руке лист бумаги. То, что я говорил, было правдой: через мое некрасивое лицо тянулась какая-то фальшивая улыбка. Но и это еще не все. К этому некрасивому лицу, из-за которого меня звали Фома Непрекрасный, прилагалось и тело, казавшееся странным как мужскому, так и женскому взгляду, потому что с этим телом что-то было не в порядке. Некоторые люди говорили, что на самом деле именно красота моего тела мешала как следует рассмотреть меня.

От нас обоих воняло – от меня столярным клеем и олифой, а от человека рядом со мной плесенью подвала, в котором он ночевал. Дело было на ярмарке в Бачке. Мы торговались. У него была страница, выдранная из одной ветхой книги с какого-то сомборского чердака, на ней изображалась Богородица рядом с «жизненным источником благодати», и он, понимая, что для меня это бесценный образец, предлагал мне ее купить. Чтобы уговорить меня, он указывал и на подпись под миниатюрой, из которой следовало, что этот чудотворный источник нарисовал в 1744 году Христофор Жефарович.

– Есть у меня и зеркало, на котором ты можешь нарисовать источник, – добавил он и показал чудесное, почти неповрежденное хрустальное зеркало с отшлифованными краями.

Глаза у меня сверкнули и тут же погасли. Я улыбнулся, продемонстрировав, что действительно не умею смеяться по-городскому.

– Ты его украл, – сказал я ему. – Нельзя рисовать Богородицу на краденом. – И отказался от зеркала. Но вырванный из книги лист взял и взамен предложил ему кое-что такое, что, как я подумал, он не отвергнет. Я предложил ему год жизни.

– Откуда у тебя год моей жизни? – спросил он.

– Бог найдет то, что потеряно. Представь себе покрытый галькой берег Мориша. Повсюду разноцветные камешки. Это жизнь. Но ты среди них можешь распознать одни только синеватые или желтые камни. Остальные для тебя невидимы. Мы, живописцы, можем распознавать и те цвета, которых не видят другие люди. Кроме того, хорошо известно, что живописцы, все без исключения, живут очень долго. А это объясняет одна тайна. Я отдам тебе эту тайну за твою бумагу с нарисованной Богородицей и источником, дарующим жизнь. Один источник жизни в обмен на другой.

– Рассказывай, – сказал он, продолжая, однако, держать бумагу в руках. Хотел сначала услышать тайну.

Тогда я начал:

– Твой сон, дорогой мой, похож на реку, которая течет только ночью, когда ты спишь. В конце жизни эта река твоего сна вольется в море всех снов вселенной, в море, которое ждет ее у устья, в месте ее впадения. И вот тут-то ты и должен подстеречь момент, когда во время твоего сна сны останавливаются. Потому что человеческие сны по ночам иногда останавливаются. Сон в такие моменты становится подобен спокойной стоячей воде, и ты тогда можешь научиться плыть вверх по течению сна. Таким образом, каждую такую ночь можно понемногу подниматься против течения своих снов к их источнику и так сберечь немного времени. И в конце концов у тебя окажется на год или два больше, чем ты прожил бы без этого…

Услышав такие слова, он так разинул рот, что, может, и до сих пор ему не удалось его закрыть, но лист с картинкой мне так и не дал. Вместо этого он достал из своего мешка кучу шахматных фигур из обожженной глины и потребовал, чтобы я покрасил их в черный и белый цвет.

Пока я их красил, он мне сказал:

– Если обратить на это внимание и хорошо натренироваться, можно заметить, что собственные воспоминания имеют вес. И у разных воспоминаний он разный. Те, что тяжелее, старше тебя, и принадлежат они одной из твоих прежних жизней. Так вот, понимаешь, эти наши предыдущие жизни напоминают шахматы в шахматах.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, продолжая раскрашивать фигуры.

– Все очень просто. Вот ты красишь фигуры и потом сможешь ими сыграть партию в шахматы. Когда ты играешь, ты делаешь ходы. Но ты можешь воспринимать это и как игру в шахматы, и как собственную жизнь, ты можешь представить себе кого-то, кто делает ходы, переставляя тебя с одного поля на другое. И того, кто может тебя съесть. Но и тот, кто тебя передвигает и кто тебя может съесть, сам тоже будет съеден. Его съест кто-то, кто придумывает его ходы… И так до бесконечности. Это и есть реинкарнация… А теперь отломи голову у той фигуры, которую ты покрасил первой и которая уже высохла, и ты найдешь внутри нее другую, меньшего размера. И ее нужно покрасить. Они словно русские матрешки или словно твои предыдущие жизни – более старые заключают в себя тех, что моложе, и так до бесконечности.

И действительно, внутри фигуры оказалась другая, меньшего размера, а в ней еще меньшая, и я вынужден был красить и красить.

Когда я вручил ему раскрашенные фигуры, он дал мне лист бумаги с волшебным источником, а я, прощаясь, спросил, не посоветует ли он, где мне переночевать в городе. Он сказал, что под мостом через Саву на стороне старой части Белграда есть большой дом с садом.

– Дом полуразрушенный, – добавил он, – но заночевать в нем можно. Только смотри постарайся лечь спать как можно ближе к выходу. Вот все, что мне известно, – сказал он и ушел.

Тогда и я, Фома Непрекрасный, направился в город.

* * *

Добравшись до города, я перебрался через воду и нашел в старой части города дом под мостом. На нем был номер с надписью: «Черногорская, 8». Семь окон наверху, а на первом этаже, за железными ставнями, еще четыре, между ними, в середине, двустворчатая деревянная дверь, которая вела в широкий коридор и дальше через него во двор. Там посреди двора стоял стол, на столе тарелка, в тарелке сидела и умывалась кошка… Сад стоял весь зеленый, хотя, из-за того что он был под мостом, дождь на него почти не попадал. Вдоль коридора с каждой стороны было по восемь комнат, но те, что с левой стороны, оказались под замком, а правые – нет. И в них жили какие-то черные, корявые и словно состарившиеся мальчики. А где-то, непонятно где, но точно в доме, слышался чей-то плач.

– Кем вам приходится тот, что плачет? – спросил я.

– Это наша королева, – ответил один из этих маленьких, корявых и черных.

Похожими на это здание были монастырские дома для умирающих и разные благотворительные заведения для бедняков в Царьграде под такими названиями, как «Всемогущий Христос» или «Аталиат святого Михаила». Я знал это, потому что однажды перерисовывал их из книги…

Комнатенку я себе выбрал возле самой входной двери, за ней, в глубине, стояла плита на колесиках. Огромная, как крепость. Через окно была выведена труба в несколько колен. Это хорошо, подумал я, можно растопить, чтобы подогреть столярный клей. Тут я увидел, что на стене углем написано: Дом Димитрия Перовича.

Наутро я купил на последние деньги чеснока и зеркало, правда не совсем гладкое, с небольшой дырочкой в одном углу, развернул лист бумаги с Богородицей и животворным источником, изображенными Жефаровичем, и начал перерисовывать их на зеркало, обдумывая при этом, каким цветом что украсить, потому что на оригинале цвета не было, просто kupferstich, гравюра на медной доске… Чтобы все подготовить, мне потребовалось пять дней, после чего я развел огонь, поставил на плиту все, что нужно, подошел к окну, что смотрит во двор, глянул и ужаснулся. Из соседнего окна высовывалась лошадиная морда. Это был вороной с выбритыми ушами, выкрашенными в красный цвет. Уставился прямо на меня и фыркает. Это ему дым мешал… Уже позже я узнал, что и в некоторых других помещениях вместе с людьми живут кони.

Однажды утром, прозрачным, словно слеза, я уселся в своей каморке на пол, положил продырявленное зеркало с нанесенным рисунком на единственный стул, который у меня был, перекрестился и начал наносить краски на икону Богородицы над чудотворным источником. Чтобы изобразить облака, я нанес на поверхность зеркала известь, смешав ее в ракушке с небольшим количеством яичного желтка, небо раскрасил порошковым кобальтом, который приготовил в другой ракушке. Для одежды ангела использовал немного натертого лазурита с картофельным крахмалом. По краям провел линии обгоревшей еловой веткой. Самые дорогие вещества я оставил для Богородицы и Ее Младенца. Исполненный трепета и любви, я раскрасил одежды Богородицы суриком, а для рубашечки Христа воспользовался пластинкой венского сусального золота, которую закрепил, смазав сверху смесью чесночного сока и тернового клея…

И только я хотел приступить к раскрашиванию чудотворного источника, как с грохотом раскрылась дверь и в дом верхом на белом коне въехали мужчина и женщина. Она была молода и светловолоса, а он стар и одет в не подпоясанную рубаху. За ними ввалилась толпа шумных парней, они пооткрывали все до сих пор закрытые двери по другой стороне коридора, затопили печи, потянуло запахом яичницы с луком, а белый конь бесцеремонно вломился в ближайшее ко мне помещение, из которого визжа выскочил во двор один из его обитателей. Тут кто-то из наших толкнул в сторону коня плиту на колесиках со стоявшей на ней огромной кастрюлей горячего овощного супа, и он, ошпаренный, выскочил в сад.

– Кто это такие? – в ужасе спросил я у одного из моих соседей.

– Это «светловолосые» и их король с королевой, – ответил он. – Теперь здесь мира не жди. Они захотят устроиться в нашей части дома. И это еще не самое страшное. Их королева заворожит всех нас, и мы от страха или от страсти будем думать только о ней. Уже сейчас все прислушиваются к тому, как ее тяжелые ресницы касаются щек.

Я хотел рассмеяться, но не умел по-городскому, только до одного уха, поэтому не решился.

– Эй, там внизу, тихо! – раздался женский голос, и с верхнего этажа спустилась, вся в белых кружевах, светловолосая королева. Она подошла к нашей плите, остановившейся в конце коридора, и одним легким движением ноги, обутой в туфлю из зеленой кожи, толкнула ее. А так как плита была на колесиках, она скатилась по трем ступенькам и, опрокинувшись, продолжала дымить в саду.

Так в доме под мостом установился новый порядок и новый беспорядок. В промежутках между стычками я спешно заканчивал раскраску иконы с животворным источником. Сначала я очертил его контуры жирными линиями, использовав для этого обгоревшую сухую виноградную лозу. Таким образом, стал ясно виден самый высокий, поднебесный водоем, один из трех, через которые каскадом стекала вода, затем средний, более крупный и расположенный ниже, и, наконец, самый большой, в который исцеляющая и животворная вода попадала из двух верхних. Башни и замки на заднем плане я раскрасил смесью глины и пшеничного крахмала, а луг вокруг источника – окисью меди. И все это я делал, думая только об одном – о той красавице, шаги которой звучали у меня над головой, на верхнем этаже. Она ходила то крест-накрест, то по диагонали. По ее походке я мог с точностью представить себе ее удлиненные члены и все опасное тело. От ее шагов на икону, которую я писал, с потолка сыпалась побелка. И только я с помощью марганцовки рассыпал по лугу на стекле цветы, как в доме опять поднялась буча. Светловолосые медленно, но верно захватывали наши комнаты. Все больше наших вынуждены были искать себе приют в саду, под мостом или на улице.

Стараясь не обращать внимания на грохот и перебранку, я тщательно очерчивал сажей от сгоревшей скорлупы грецких орехов каждую человеческую фигуру – королей, королев, их белые и черные дворцы, череду жаждущих исцеления калек и убогих, направляющихся к чудотворному источнику. Я обмакивал кисточку то в одну, то в другую ракушку, используя все имевшиеся у меня краски, стараясь, чтобы одежда выглядела как можно ярче и пестрее. Все это я делал не упуская из виду главного – не тронуть место, оставленное для воды. Я оставил не закрашенными некоторые участки зеркала, чтобы они создавали впечатление воды. Широкие струи, ниспадавшие из самого высокого водоема в средний, и еще более широкие, изливавшиеся в нижнее озерцо, сверкали сами собой, и тот, кто смотрел на икону, мог в источнике, дарующем жизнь, увидеть собственное лицо. Мог отразиться в целебной воде и излечиться, умывшись его волшебной влагой… Одним словом, оставалось совсем немного работы, надо было только привести в должное состояние углы зеркала, и после этого я мог считать икону законченной и вынести ее на улицу, чтобы продать и бежать подальше от дома под мостом… Но работа, как назло, двигалась медленно. Я больше думал о светловолосой королеве, чем о покрытом красками зеркале.

Я устал от живописи. И вот ночью, в темноте, я стал представлять себе,

Как Иероним Босх нарисовал

семь смертных грехов

Писатель всегда покупает сережку безухому. Торгует мыслями. Художник же хочет эти мысли увидеть. А человеческие мысли никогда не стоят на месте. Каких только мыслей нет, и кто знает, чьи они, зачем они, чьими они не были и чьими не будут, но приходится их терпеть. Есть мысли быстрые и необузданные, как табун лошадей, есть блудливые и кровожадные, как собачья свора. Одни медленные и злопамятные, словно стадо слонов, другие ненасытные и прожорливые, будто свиньи, а бывают и завистливые, как обезьяны. А уж сновидения! Там собрались все задние мысли, которые промелькнули в твоей голове наяву и поспешили удрать, словно стайка сребролюбивых сорок или рыб. Их теперь не собрать под одной шапкой, в одной голове. И вот уж бредут по берегу новые мысли, ленивые, как стадо буйволов… Словом, все семь смертных грехов роятся у людей в головах и ждут своего часа…

Но иногда, правда очень редко, случается и иначе. Покажется вдруг из чащи, как волшебный единорог, одинокая и чудесная мысль, взглянет на тебя и сразу забудет, а ты ее потом помнишь до скончания века.

Из одной такой мысли и родилась у Босха картина о семи смертных грехах. А мысль была грустной и истинной. Вот она:

Никто не смеется в моих снах.

* * *

Как-то ночью, пока я, отдыхая от рисования, при свете свечи заканчивал работу над рамкой иконы – она была деревянной, черной, с красной полосой, – я вдруг услышал, что у меня за спиной что-то происходит. Я оглянулся и ужаснулся. В дверях стояла белая королева. Рот ее напоминал персик с ягодой земляники внутри вместо косточки, а глаза были так прекрасны, словно она взяла их взаймы. Свой аромат она уже устремила в мою сторону, но ее быстрый слух ловил нечто бескрайне далекое. Именно поэтому, по этой ее раздвоенности, я понял, что она больна.

В этот миг она подошла ко мне и поцеловала, наполнив сладкой слюной всю мою фальшивую улыбку.

– Я хочу, чтобы ты овладел мной, – сказала она и отбросила в сторону свой пояс.

Я остолбенел.

– Но не здесь, не перед иконой, – ответил я.

– Неужели ты думаешь, что у меня не наберется сколько угодно таких, как ты? Я пришла именно из-за иконы, а не из-за тебя, оборванец несчастный. Я хочу смотреться в волшебное зеркало, пока мы будем ласкать друг друга…

Тут я шепнул ей такое, от чего ее рот остался открытым.

– Как так? Разве это не волшебная икона? – воскликнула она.

– Нет, пока я ее не закончу и не освящу в церкви.

Тут светловолосая королева рухнула на пол и расплакалась.

– Я обманула тебя, – сказала она сквозь слезы, которые заполняли ее рот и делали соленым язык, тот самый язык, похожий на землянику. – Ничего мне не надо, – добавила она, – я больна, больна от любви, я хочу исцелиться.

– Знаю, – ответил я, и это было правдой. А мое желание стало еще более страстным. Я чувствовал, что женщины наслаждаются любовью гораздо меньше, чем обычно считается. И если они попытаются оценить наслаждение, получаемое ими от любви, по десятибалльной системе, как это делается на экзаменах в школе, то все, что ниже шести, не стоит даже упоминания. Такие ощущения не получают проходного балла. Пятерка для женщины просто болезнь. И если все сложить, так оно и получится. Все, что получили, потеряют, а то, что потеряют, никогда больше не получат… Так я думал.

В сущности, во мне не на жизнь, а на смерть боролись две женщины – Богородица и светловолосая королева. Это была борьба за мою жизнь и за мою смерть.

В тот же день я поспешно завершил икону на зеркале с целебным источником Богородицы, освятил ее в церкви и подарил светловолосой королеве. Пусть делает перед ней все, что хочет, но только не со мной. Пусть они обе обсудят это друг с другом. А я пешком вернулся сюда, в Бачку. По дороге, в Перлезе, в храме Святого Николая я дал обет каждый день отстоять службу в новой церкви. Это паломничество продолжается по сей день.

Веер из Галаты

Вспомни Константинополь в Афинах, и это будет один Константинополь. Вспомни его в Риме, и это будет совсем другой Константинополь.

Если бы вы поехали в Стамбул в конце XIX века, Восточный экспресс довез бы вас до самой бухты Золотой Рог, которая делит город на две неравные части. Потом бы вас доставили на судне в ту часть турецкой столицы, которая называется Галата, и с пристани отнесли в паланкине на холм Пера, к месту назначения всех пассажиров этого поезда – в знаменитый отель «Пера Палас». Нет такого политика международного класса, который, приехав в Стамбул, не остановился бы в отеле «Пера Палас». Здесь Ататюрк основал Турецкую республику, здесь жили известные писатели, такие как Агата Кристи, Хемингуэй или Бродский. Металлические таблички украшают двери апартаментов, где, пусть даже совсем недолго, находились великие люди. Если вам достанется номер с южной стороны здания, то со своего балкона вы и сегодня увидите знаменитую Галатскую башню, главное звено в цепи тех укреплений, которые веками возводили здесь византийцы, генуэзцы, венецианцы, галльские тамплиеры и германские крестоносцы. Рядом с башней начинается подземный ход, ведущий к морю, а внутри башни начинается наша история.

Несколько веков назад в переулке у подножия башни жил мальчик, которого легенда называет Хасан-Летатель. Каждый день он ловил рыбу и, поднявшись по склону холма наверх к своему дому, отдавал ее матери. Однажды, когда он шел по тропинке, три нахальных подростка преградили ему дорогу и потребовали отдать весь улов, а когда мальчик отказался, сломали ему ногу, отобрали рыбу и сунули в руку палку, на которую ему пришлось опираться до конца своих дней. Лекарь, осмотрев мальчика, пожал плечами и, уходя, сказал:

– Лечит Бог, мы только перевязываем…

Хасан безутешно плакал, а мать, чтобы успокоить его, расчесывала ему на ветру золотые кудри гребнем из козьего рога и шептала:

– Не плачь, дитя мое, глаза всегда быстрее ног, а взгляд быстрее человеческой мысли…

Ходить мальчику было трудно, и он нанялся гребцом к одному греку. Тот дал ему лодку с красным парусом, но сразу сказал, что пользоваться им не придется.

– Почему? – удивился мальчик.

– Потому. Лодка будет плавать под землей, а не в море. Там нет ветра. – И отвел мальчика к Святой Софии, но вместо того, чтобы войти в храм, они по каким-то ступеням спустились глубоко под землю.

Внизу была пещера, наполненная водой. Дальше без лодки было не пробраться. Над водой возвышались бесчисленные колонны, поддерживавшие свод пещеры.

– Это водохранилище. Его построил Юстиниан, он, как и я, был греком, – сказал хозяин лодки. – Чтобы не рухнул свод, он приказал установить триста шестьдесят пять колонн, столько же, сколько дней в году. Потом сюда подвели воду, и с тех пор каждый день в году Константинополь может пить из этого водохранилища.

Уже на следующее утро Хасан сложил красный парус и оставил его в башне, лодку же доставили к водохранилищу.

Не зная отдыха, сидел Хасан на веслах, день за днем скользя по подземной реке. Он нагружал свою лодку тем хламом и отбросами, которые выделял организм огромной столицы империи и которые ее жители кидали у входа в водохранилище. Этот мусор он увозил в самые дальние уголки огромного подземелья. За это ему и платили. От гребли его мышцы вздулись буграми, а сам он превратился в широкоплечего силача. Веслом мог вытащить человека из воды. Передвигаясь с фонарем на носу лодки по лесу ионических и дорических колонн, он изучил все уголки подземелья. Однажды он увидел колонну, которая постоянно плачет, в другом месте с ужасом обнаружил в воде огромную, вырезанную из камня женскую голову, подпирающую колонну более низкую, чем остальные.

– Это Медуза, – сказал ему грек, – она может отравить взглядом. Ее глаза убивают. Когда она смотрит на человека, то расчленяет его жизнь на счастливые и несчастливые мгновения. Ее правый глаз охватывает взглядом все беды и несчастья и видит только плохое, зато левый – только хорошее. Поэтому строители Юстиниана положили голову Медузы боком. Видишь, колонна опирается на ее ухо. И поэтому ее левый глаз, тот, что в человеческой жизни видит только хорошее, всегда находится над водой, а правый (тот, что убивает) – под водой. Через воду яд опасного глаза убить не может… Но на всякий случай будь осторожен. Она всегда смотрит в одном направлении, туда, где у побережья Азии виден остров Леандра, который вы, турки, называете Киз.

– А Медуза живая? – спросил Хасан.

– То живая, то неживая, – ответил грек.

– Как это?

– А вот так. Когда она выходит из греческого мифа, то убивает взглядом, а потом возвращается назад.

Иногда плавание в подземелье наводило на Хасана тоску. Чтобы отдохнуть от сырости и мрака, он забирался на самый верх башни, опоясанный круговым балконом, и там грелся на солнце, разговаривал с птицами и предавался лени. Он любил пить «печеный» чай, приготовленный на пару, и смотреть на туманную Азию по другую сторону Босфора. Иногда он приводил туда дочь своего хозяина-грека и показывал ей свое царство. Она веселилась, глядя на птиц, рассевшихся на верхушке башни, и как-то раз неожиданно поцеловала Хасана, а потом стащила с его головы зеленую чалму и подняла ее высоко над головой. Чалма размоталась, ее свободный конец струился по ветру.

– Если я отпущу чалму, она улетит в Азию, туда, откуда пришли твои предки.

Он улыбнулся и поцеловал девушку.

– Ты меня любишь? – спросила она.

– Почему ты хочешь, чтобы я это сказал?

– Потому что человеческое слово – самое древнее из всех живущих на земле существ, – ответила гречанка.

Этот разговор Хасан вспоминал всю свою жизнь. Несколько сказанных тогда слов в корне изменили его судьбу. Все чаще он забирался на башню и оставался там до утра, иногда с гречанкой, иногда один, потому что ему, калеке, трудно было спускаться вниз. Он прислушивался к балканским ветрам, которые, вырвавшись из лесов за его спиной, бросались на башню и летели дальше над Босфором. Смотрел на птиц, которые ждали этих ветров, чтобы сорваться с места и вместе с вихрем понестись через море в Азию. Он думал: «Почему бы и мне так не сделать? Разве человек не может улететь туда же, куда и его чалма? Это не так уж и далеко…»

Но у него не было крыльев, как у птицы. Но однажды его осенило. Он взял красный парус своего хозяина, поднялся на самый верх башни, разрезал полотно пополам, привязал куски к рукам и сделал взмах. И ощутил себя птицей, ощутил ветер в красных крыльях из паруса. Хасан знал, какой огромной силой обладают его плечи, и чувствовал, что сможет перелететь Босфор. Он показал свои красные крылья гречанке, но она испугалась.

– Не прыгай, ты разобьешься! Один грек уже так погиб! – сказала она и бросилась к отцу умолять его остановить Хасана. Тот, решив, что Хасан в лодке, пошел к башне и запер ее на ключ, головка которого была сделана из монеты. Хасан же был наверху, он смотрел на лежащие под его ногами Галату и Константинополь. Собравшись уходить из башни, он обнаружил, что дверь заперта, и снова поднялся наверх. Там он привязал к плечам и рукам крылья и принялся выжидать, когда какая-нибудь птица – а их на балконе всегда было много, – почувствовав благоприятный ветер, сорвется в бездну. И вот налетел порыв, он бросился вниз вместе с птицей и полетел из Галаты в сторону Босфора. Хасан, подражая птицам, просто парил в воздухе, то есть, не взмахивая крыльями, управлял ими так же, как раньше своей лодкой. «Раз я мог править под землей, смогу и над землей», – подумал он, радуясь тому, что все оказалось так просто.

Под ним лежал Константинополь, все жители которого заметили его полет и высыпали на улицы, наблюдая, как человек с красными крыльями скользит по воздуху над Босфором. Все, начиная от султана и визиря в Топкапы-сарае и до последнего торговца ювелирной лавки на Капали-Чарши, стояли задрав головы. И вот крылатый человек начал спускаться. Он пролетел над островом Леандра, который на его языке назывался Киз, и вместе с птицами приземлился в другой части света… Перелетел из Европы в Азию.

Его окружили невиданными почестями. И отвели к самому султану, который наградил его кошельком с дукатами и спросил:

– Что чувствует человек, когда летит словно птица?

– Он чувствует радость, о могучий султан, – ответил Хасан.

– Радость? – удивился султан.

– Да. Он чувствует, что радость – это единственное, что вечно во вселенной.

Тогда султан приказал отвести Хасана в башню на остров Киз и послал ему в подарок драгоценную миску с царского стола, она была китайской и становилась синей, если в ней оказывалась отравленная пища.

– Как это следует понимать? – спросил великий визирь. – Следует ли нам отравить его или же, напротив, уберечь от яда?

– Знаешь ли ты, какое блюдо самое ядовитое? – спросил султан. – Не знаешь, – тут же ответил он сам себе и добавил: – Самое ядовитое блюдо – это то, которого нет, потому что в миске пусто.

– Верно. Но почему мы должны сделать это?

– Если он может летать, пока я сражаюсь с врагами, то может и вниз спуститься. Не успеешь моргнуть, а он уже в Топкапы-сарае. Прилетел и уселся на мой престол. Кто ему помешает? Может быть, ты? Но ты летать не умеешь. Теперь понял почему?

И Хасана заточили в башне Киз, где ему каждый день роскошно сервировали стол, а потом приносили пустую миску с царского стола. Решили уморить голодом. Но умер Хасан не от голода. Умер он оттого, что его горечь, гнев и отчаяние до краев наполнили пустую миску. Миска посинела, и Хасан дал трещину, подобно тому, как иногда дает трещину весло.

* * *

Легенда рассказывает, что, когда Хасан сидел в заточении в башне Киз, одна женщина, влюбленная то ли в него, то ли в его подвиг, заказала у самых известных мастериц Галаты два веера, на которых изображалась судьба человека-птицы.

В Константинополе даже сейчас все знают подробности жизни того мальчика, который, став мужчиной, научился летать. Знали их и мастерицы. Закончив работу, они принесли свои творения заказчице, и она раскрыла сначала один веер, а потом и другой.

На первом веере, белого цвета, были искусно вытканы гребень из козьего рога, зеленая чалма, красные крылья из паруса и кошелек с дукатами. Ручку веера украшал рисунок, на котором изображалась башня в Галате. Через весь веер шла надпись:

Радость – это единственное, что вечно во вселенной.

Другой веер оказался синим, и на нем не менее мастерски были вытканы другие предметы, связанные с жизнью Хасана-Летателя: палка, Медуза, ключ с головкой из монеты и синяя миска. На ручке веера была изображена башня Киз. На этом веере прямо под головой Медузы тянулась надпись:

Когда она выходит из греческого мифа, то убивает взглядом, а потом возвращается назад.

ИНТЕРВЬЮ[3]

Екатерина Садур – Милораду Павичу

Возможно, самые важные разговоры происходят в нашем воображении, после чего мы переносим их на бумагу, потому что бумага – это единственное, что не терпит оговорок. Таким образом, написав вопрос на бумаге и получив на него письменный ответ, мы оказываемся вовлечены в игру смыслов, времени и литератур.

1) Где и когда Вы родились?

2) Помните ли Вы войну с Германией? Чем занималась Ваша семья в войну? Ваше ощущение войны?

3) Чем занимались Ваши родители? Можете ли Вы написать о двух-трех самых ярких воспоминаниях детства? Считаете ли Вы, что первые воспоминания детства откладывают отпечаток на всю последующую жизнь?

4) Когда Вы ощутили потребность писать?

Русский писатель Гайто Газданов, живший в Париже, писал о том, что с раннего детства у него было ощущение того, что он знает о мире какую-то тайну, но не может выразить ее словами. Ему казалось, что он знает что-то такое, чего не знает больше никто. В действительности это был талант. Жгучее желание писать. И потом всю свою жизнь он испытывал это тайное знание о мире. Помните ли Вы, как это произошло у Вас?

5) Помните ли Вы свои первые литературные опыты? Как сложилась их судьба? Считаете ли Вы, что после того, как произведение закончено, у него возникает своя самостоятельная, не зависимая от Вас жизнь, на которую Вы уже никак или почти никак не можете повлиять? Не удивляет ли Вас это?

6) Разделяете ли Вы жизнь и литературу? Считаете ли Вы литературу отдельной от жизни реальностью, существующей по своим законам, или просто описываете жизнь на свой лад, переиначиваете ее (то есть события из жизни, сны, услышанные разговоры складываются в истории и побуждают Вас писать)?

7) Где Вы учились? Помните ли Вы школу? Университет? Какие-то яркие события из ранней юности? Изменилось ли Ваше ощущение мира с того времени? В чем разница?

8) Помните ли Вы первую любовь? Если Вам хочется рассказать об этом, пожалуйста, опишите, как Вы познакомились, Ваши ощущения от встреч, Ваши впечатления от разговоров?

Дорогой г-н Павич! Возможно, мои вопросы слишком подробны, но мне бы хотелось, чтобы Вы ответили на них, потому что тогда я смогу понять, что Вы чувствовали и чувствуете. И потом, очень сложно выстраивать письмо из одних вопросов.

9) Быстро ли Вы пишете? Когда Вы начинаете роман, Вы уже заранее знаете конец или придумываете его во время работы? Что происходит, когда роман уже закончен и Вы поставили последнюю точку?

10) Долго ли Вы писали «Хазарский словарь»? В «Хазарском словаре» большое внимание уделяется снам. Реальные ли это сны или вымышленные? Какое значение Вы сами уделяете снам?

11) Много ли Вы путешествуете? Расскажите о самом ярком путешествии. Постоянно ли Вы живете в Белграде?

11а) Пожалуйста, опишите, как проходит Ваш день; комнату, в которой Вы пишете (и читаете сейчас мое письмо). Когда Вы пишете – днем или ночью? Какое время Вы считаете самым подходящим для письма?

12) Ваши литературные пристрастия? Кто Вам интересен из современных авторов? Следите ли Вы за современной русской прозой? Если да, то кто из писателей Вам нравится и почему?

13) Нравится ли Вам описывать пейзаж? Любите ли Вы описывать город – улицы, архитектуру зданий? Может ли город быть отдельным действующим лицом романа? Влияет ли архитектура на личность и личность на архитектуру? Каков Белград сегодня?

14) Приходилось ли Вам ездить в монастыри? Если да, то, пожалуйста, опишите Вашу поездку.

15) Изменилась ли роль литературы и влияет ли по-прежнему писатель на мир?

16) Какие события в Вашей жизни Вы считаете главными?

17) Как Вы видите мир в будущем? Что произойдет с людьми в нравственном отношении? Как будет развиваться литература? Как бы Вы хотели, чтобы она развивалась?

18) Что Вы думаете о последних событиях в Америке? О конфликтах между христианами и мусульманами?

19) Что сейчас интересует Вас в людях?

20) Ваше отношение к латиноамериканской литературе (Маркес, Онетти, Борхес)?

21) Что бы Вы сами хотели о себе рассказать? Дружите ли Вы с писателями? Представляете ли Вы себе своего читателя? Если да, то как?

Милорад Павич

1. Я родился в Белграде, в Сербии, на берегу Дуная, 15 октября 1929 года. Под знаком Весов, мой дополнительный знак – Скорпион.

2. Я помню войну 1941–1944 годов. Триады я мог тогда погибнуть. Первый раз во время немецкой бомбардировки Белграда 1941 года, второй раз – во время англо-американских бомбардировок 1944 года, которые продолжались шесть месяцев, и нам пришлось спасаться в селе Яинце, под Белградом. Оттуда мы с отцом иногда ездили в Белград за какими-нибудь нужными вещами. Однажды, вместе с пятью-шестью какими-то мужчинами, мы ехали стоя в телеге, которую тащили две лошади. При въезде в Белград нас остановил немецкий патруль. Потребовал документы. Документов у меня не было, потому что я еще только ходил в гимназию (мне было 15 лет), но немцы велели всем, у кого нет документов, спрыгнуть вниз, на землю. Должен был слезть с телеги и я. Остальные, в том числе мой отец, могли ехать дальше. Но отец не захотел меня оставить. Он выбрался из телеги и, так как он немного говорил по-немецки, попросил отвести его к командующему подразделением. В конце концов отца допустили к командиру, это был молодой человек, и отец постарался объяснить ему, что я школьник и в отличие от взрослых у меня нет удостоверения личности. Немец немного подумал, махнул рукой, и мы с отцом пешком продолжили наш путь. Не знаю, что случилось потом с остальными, но было ясно, что их или отправят в лагерь, или, может быть, даже расстреляют, такое нередко случалось, когда немецкие войска отступали... В конце войны, особенно в 1943 году, нам всем казалось, будто у нас на груди лежит камень, который не дает дышать. Война – это одно из самых сильных унижений, какое только может испытать человек.

3. Мой отец был скульптором, а мать преподавала в гимназии философию, оба были без ума от спорта, особенно увлекались лыжами и упражнениями на гимнастических снарядах. У меня самое сильное впечатление сохранилось от маминых родственников, которые жили на другой стороне Дуная, на берегу речки Тамиш, в городе Панчево. У них был там свой дом, а в окрестностях Панчева – хутор с лошадьми, коровами, конюшнями, колодцем и виноградниками. Однажды мы катались на лодке по Тамишу, и нам очень захотелось пить. Увидев бахчу, мы причалили к берегу и купили арбуз у сторожа, он жил в шалаше из сухих кукурузных стеблей, и у него была собака. Он одолжил нам свой нож, чтобы мы могли вскрыть арбуз. Моя сестра спросила сторожа, добрый ли у него хозяин, на что он ответил: «Да уж, добрый, как же. Шел бы он к чертовой бабушке!» – «А кто твой хозяин?» – спросили мы и, услышав ответ, поняли, что только что купили арбуз у самих себя. Хозяином был мой дед Аца. Что-то из этого зачарованного мира Панчева проникло в мою прозу.

4. В моей родословной по отцовской линии писатели были еще в XVIII веке. В нашей семье всегда кто-то занимался литературой. Эмерик Павич опубликовал в Будиме в 1768 году книгу стихотворений, он писал десятистопным стихом народного эпоса. Сам я с детства хотел быть таким, как мой дядя по отцу, Никола Павич, который в то время, в середине XX века, был известным писателем. Я хотел продолжить литературные традиции нашей семьи и рад, что мне удалось сделать это. Я всегда любил слушать, как мой дядя Никола, который был блестящим рассказчиком, или дед Аца, или моя тетка по матери Эмилия вспоминали случаи из истории нашей семьи. При этом я невольно обучался мастерству устного повествования. В Панчеве у меня было четыре бабки. Одна из них – Козара – была красавицей и оставалась такой до глубокой старости. Она лучше других ее сестер умела поставить тесто и могла спеть песню про каждый знак зодиака, я потом находил эти песни в старинных календарях XVIII и начала XIX века.

5. Мои первые рассказы, написанные в Панчеве, пропали. В одном говорилось о каком-то старом пастухе, который приходил за нашими коровами и отводил их на пастбище, а в другом – о некой Марии, в которую был влюблен маленький мальчик. Этот рассказ назывался «Три ошибки Марии». Оба рассказа поместили в школьную газету и повесили на стене в 1946 или 1947 году. С тех пор я их больше не видел. Их горький вкус напоминает о себе в некоторых рассказах, написанных позже, таких, например, как «Охота» из сборника «Вывернутая перчатка». В то время так не писали, и я не надеялся, что меня напечатают. Я думаю, что мои первые рассказы были похожи на те, что я пишу сейчас, и постепенно они уходят от меня таким же образом, как уходят из родного дома дети, на судьбу которых уже никак не повлиять. Так и должно быть, дети должны быть лучше своих родителей, а произведения лучше своего автора.

6. Я думаю, что литература забрала значительную часть моей жизни. Поэтому я и написал однажды, что у меня нет биографии, есть только библиография. Однако жизнь проникает в мою литературу через язык, литература рождается, прислушиваясь к пульсу живой речи, так же было когда-то у церковных проповедников или, еще раньше, у античных ораторов Греции и Рима. Что касается сновидений, то они указывают мне, как можно спасти литературу от линейности языка. Сны нелинейны, и литература тем лучше, чем больше она приближается к ним. Вот почему я стараюсь освоить и предложить читателю новые виды прозы нелинейного типа, например мои романы и рассказы в форме словаря, водяных часов, кроссворда, карт таро или астрологического руководства.

7. Я учился в Белграде, в школе имени Карагеоргия. Отец однажды утром отвел меня туда, оформил документы и сказал, что я должен буду сам каждый день в восемь часов приходить на уроки. Я так и делал, ведь школа была рядом с домом, и все это не казалось мне странным. Вообще-то, еще до того как я начал учиться, я ходил в какой-то французский детский сад, который был в том же дворе, что и школа, я помню смешную француженку, которую мы называли «тетя Дроль». В Белградский университет я поступил в 1949 году, а в 1954 году закончил отделение литературы философского факультета. Я помню пропахшие дымом аудитории, которые отапливались древесными опилками, запах мокрых зимних пальто и шинелей. Многие мои друзья-однокурсники пришли учиться; прямо из армии. Все это было так давно, что уже перестало быть правдой, – так думаю я иногда, вспоминая те дни. Как бы то ни было, тогда я был способен писать в любое время дня или ночи. Сегодня пишу только по вечерам или с утра.

8. Было несколько «первых». Все они перемешались в моей памяти, и я помню теперь только сиреневый цвет. Цвет платья одной девочки. Первая большая любовь многому меня научила. Я узнал, что любовь заставляет испытывать страшные страдания и что она предоставляет тысячу возможностей совершить непростительные ошибки. Я помню музыку, которая нас связывала; помню, как послал письмо не той, кому следовало, и, только когда оно уже было отправлено, понял, что перепутал адрес. Было поздно что-либо исправлять. Письмо это, как я теперь понимаю, было написано хорошо и искренне. Настоящее любовное письмо. Катастрофа.

9. Я пишу очень медленно, чаще всего в постели, ночью, мысленно. Иногда боюсь, что не запомню какую-нибудь удачную фразу, встаю посреди ночи и делаю записи. Пишу карандашом в тетрадях в красивых обложках, которые мне покупает Ясмина, а уже потом вношу все в компьютер. Роман – это сизифов труд, с той только разницей, что камень, к счастью, не возвращается к вам, а скатывается с другой стороны горы прямо в руки читателю. Как будто вы бросаете горячую картофелину, и пусть тот, кто ее поймает, сам думает, что с ней делать. В романе ничего не надо придумывать заранее, надо позволить ему расти внутри вас и лишь слегка подталкивать его в гору. Вначале все происходит медленно и с трудом, камень сопротивляется движению вверх, вы устаете. А когда вы наконец достигаете вершины, ваш роман срывается с обрыва и начинает все быстрее катиться вниз, теперь вы едва поспеваете за ним и из последних сил пытаетесь управлять его движением, для того чтобы он не свалился в какой-нибудь овраг. У него сил все больше, а у вас все меньше. Где он остановится, не знаете ни вы, ни он. Если повезет, это случится как раз в нужном месте, при условии что вы как писатель не перемудрите и не помешаете ему это сделать. Короче говоря, дом строят от фундамента, а роман от крыши. Когда закончите, скажите себе в прозе то, что Пушкин сказал в стихах, когда закончил «Евгения Онегина», и точка.

10. «Хазарский словарь» я смутно представлял себе еще будучи студентом, это было приблизительно в 1953 году, тогда я столкнулся с этой темой, читая о хазарской миссии Кирилла и Мефодия. Идея созрела только в семидесятые годы, когда я решил написать книгу, имеющую структуру словаря. Я начал роман в 1978-м и писал его до 1983 года. Опубликован он в 1984-м. Я считаю, что структура сновидения – это совершенная матрица нелинейного повествования (nonlinear narratives). Сны в «Хазарском словаре» и в других моих книгах неоднородны. В семье, где я рос, по утрам часто рассказывали, что кому приснилось ночью, иногда всего в двух-трех словах. Я запоминал эти сны, а иногда и записывал – и чужие, и свои тоже. Прав тот американский критик, который написал, что сновидения в моих произведениях «играют не ту роль, что у Фрейда, и что Павич понимает сны иначе»... Сон – это зеркальце, которое пришивает на спинку своего платья девушка, принимающая участие в обряде вызывания дождя во время засухи. Зеркальце может отразить чей-то лик или, возможно, отогнать нечистую силу, но увидеть самого себя в зеркале на собственной спине нельзя.

11. Я не особенно большой любитель путешествий. Помню, как я первый раз в жизни вскочил на коня, это было в том же году, когда на праздновании дня святого Николая я попробовал в гостях жареного на воде сома. А вот когда я первый раз полетел на самолете, совсем не помню. И в том и в другом случае я оседлал непредсказуемое чудовище, которое было во много раз опаснее и быстрее, чем я сам. Направление его движения лишь иногда и частично совпадало с моими намерениями. Я с вожделением вспоминаю черный лакированный экипаж моего деда, с красными колесными спицами и фонарями из отполированного стекла. Он, увы, необратимым образом закончил свой век в сарае города Панчево, а я был вынужден кочевать по свету как придется. Сначала я ездил на машине марки «DKW», помню, как мой отец сидит за рулем, а я, прищурив глаза, всю дорогу от Белграда до Панчева пытаюсь угадать, где именно мы находимся. Потом мои книги стали разлетаться по свету с такой скоростью, что мне пришлось начать путешествовать на самолете. Нью-Йорк, Москва, Париж, Рим, Милан, Барселона, Мадрид, Лондон, Эдинбург. Канада. Под нами, внизу, много воды. А потом, передвигаясь и по воздуху, и по железной дороге, я посетил десять городов, где говорят по-немецки, – от Берлина, Гамбурга и Любека до Тюбингена, Мюнхена, Франкфурта, Вены, Цюриха и Регенсбурга, где я когда-то преподавал в университете и писал ту свою книгу, которая потом разлетелась по свету быстрее всех остальных... В турне я должен читать свою прозу и разговаривать с журналистами на четырех иностранных языках. Во время этих поездок мое отражение в зеркале стареет. А сам я не чувствую, что старею. Но я видел, что стареют и города, где я бывал. То, что они стареют, очевидно, но происходить это может двумя разными способами. Вену или Венецию, например, старят попытки подмолодить себя, а Москва к началу XXI века стала моложе, потому что постарела Это можно заметить по цвету камня в этих городах. Когда я думаю об этом, мои путешествия видятся мне в другом свете. Человек на самом деле – вечный путник. За человеком, как за улиткой, тянется невидимый, прозрачный слизистый след прошлого, и, как улитка тащит домик, он тащит на себе свое будущее. Каждый вечер он прячется в этот домик, чтобы провести в нем ночь. Куда он держит путь?

11-а. Окна комнаты, в которой я пишу, смотрят на Дунай, но я не вижу его ни со своего стула, ни из своей кровати. Мне, как я уже говорил, лучше всего пишется в постели, ночью, когда я могу часами мысленно подбирать слова для своих будущих фраз. Когда дело идет, я не знаю ни сна ни отдыха, только короткие передышки. Если дать роману остыть, то уже нет смысла снова ставить его на огонь, ведь это не тушеная капуста, которая становится тем вкусней, чем чаще ее разогревают.

12. Мне больше пришлось говорить о своих литературных привязанностях, чем о тех, что были у меня в жизни. Я и вправду пережил больше любви в своих книгах, чем в действительности. В литературе моя любовь принадлежит прежде всего тем писателям, которые предназначали свои произведения не для чтения, а для восприятия на слух. В первую очередь я имею в виду византийских церковных проповедников, таких как Иоанн Златоуст, Григорий Богослов, Иоанн Дамаскин, а также русских, украинских и сербских проповедников эпохи барокко (XVII–XVIII веков). В молодости я читал таких писателей, как Феофан Прокопович, Симеон Полоцкий, читал обоих Величковских – и поэта, и мистика, но первый мне нравится больше; кроме того, Яворского, Галькатовского, Лазаря Барановича, Копинского и, наконец, величайшего проповедника Сербской церкви XVIII века, очень любимого мной Гавриила Стефановича Венцловича. Я всегда был во власти русской литературы и поэтому сейчас остановлюсь только на русских писателях. Моя большая любовь, несомненно, Пушкин, который в моем переводе был издан на сербском языке (собрание сочинений в восьми томах), Гоголь, Достоевский, Толстой. Издавая свою библиотеку русских переводов в издательстве «Просвета», я опубликовал избранные рассказы Булгакова, которые в то время не могли выйти в Советском Союзе. В нее вошли также Пастернак, Ремизов. Кроме того, я всегда обожал Цветаеву, Ахматову, на одном дыхании я прочитал длившуюся полвека переписку двух сестер, Лили Брик и Эльзы Триоле, объемом примерно в тысячу страниц, которая недавно вышла в издательстве «Галлимар». Я всегда любил Хармса, по его рассказам у нас в Белграде, в самом красивом дворце, снимался фильм. Я любил и многих других русских писателей, люблю их и сегодня, когда читаю Александра Гениса. В XXI веке я заметил новую литературную тенденцию, которая на заре нового века особым образом выражает его сущность. Я имею в виду женщин-писателей. Мне кажется, что их никогда раньше не было так много и настолько хороших. Я этим просто очарован. Они есть в разных странах. К ним, к счастью, относится моя супруга, Ясмина Михайлович, к ним относитесь Вы, Екатерина Садур, к ним относится Анита Даямант, написавшая чудесную книгу «Красная палатка», которую я сейчас читаю, или Мирьяна Новакович, автор недавно прочитанного мной романа «Страх и его слуга». К нашему общему счастью, есть еще много других писательниц. Этому сегодняшнему «женскому писательству» посвящен мой небольшой очерк, поэтому сейчас я не хотел бы здесь повторяться.

13. Можно. Моя последняя книга прозы, опубликованная в Белграде, «Рассказы с Савского склона» (они вошли в сборник «Страшные любовные истории»), целиком посвящена белградскому кварталу, расположенному у Савской пристани. Там несколько рассказов, у которых есть две особенности. Во всех этих рассказах исчезает автор, причем всегда каким-то новым способом. Кроме того, в каждом из них дело происходит в конкретном, реальном здании, адрес которого указан в подзаголовке. Речь идет об особняках, построенных на рубеже прошлого и позапрошлого веков, такие дома ночью кажутся красивее, чем днем, и мы с Ясминой любуемся ими во время вечерних прогулок. Они окружены городом, о котором я написал монографию под названием «Краткая история Белграда». Она переиздавалась четырежды на сербском и на английском языках.

14. Мой роман «Пейзаж, нарисованный чаем» (он переведен на русский язык и опубликован петербургским издательством «Азбука») – это книга о моем пребывании на Святой горе Афонской в Греции, где я жил в разных монастырях, дольше всего в сербском монастыре Хиландар, чье подробное описание дано в романе. Там, в монастыре, я понял, что каждый из нас может узнать себя в одном из двух видов монашества. Каждый из нас может проверить, кем он является в жизни – идиоритмиком (затворником) или кенобитом (общежительным монахом, связанным с каким-то братством). И, поняв это, узнать много нового и о себе, и о своем призвании на этом свете.

15. Изменилось все, изменилась и роль литературы. Литература должна приспособиться к новой электронной эре, где преимущество отдается не плавному, линейному, состоящему из последовательных звеньев литературному произведению, а иконизированному образу, знаку, семиотическому сигналу, который можно передать мгновенно, ведь XXI век требует именно этого. Идеальным можно было бы считать текст, который роится и разветвляется, как наши мысли или сновидения. Вот почему я решил, что моя проза должна иметь интерактивную нелинейную структуру. Такой текст легко читать в Интернете, и там можно найти почти все мои книги, переведенные на русский язык. Я предложил читателям и комбинированное чтение. Коротко поясню. Мой роман «Ящик для письменных принадлежностей» имеет два завершения – одно в книге, другое в Интернете. В книге указан электронный адрес, и каждый, кто хочет, может совместить чтение книги с чтением финала романа в сети Интернета. Добавлю, что хотят этого многие. Две главы моего романа «Звездная мантия» существуют только в Интернете. В книге их просто нет. И так далее. На днях в Белграде вышел CD ROM с прекрасно иллюстрированным текстом «Хазарского словаря». Эта версия лучше всего демонстрирует, как читатель, пользуясь клавиатурой, может сам прокладывать себе путь в романе. Сейчас писатель в гораздо большей степени, чем это было во времена старой классической литературы, отдает читателю некоторые функции. Что же касается вопроса о влиянии писателя на мир, скажу, что мир был бы хуже, чем он есть, если бы, начиная с Гомера и до сегодняшнего дня, не существовало художественного творчества, которое все-таки делает мир лучше. От издателей я знаю, что по всему миру численность моих читателей превосходит численность армии любого государства, а у некоторых писателей и писательниц, таких, например, как автор романа о Гарри Потере госпожа Роулинг, читателей еще больше. Это все-таки что-то значит.

16. Да, их три. Во-первых, литература. Однако она чуть было не исчезла из моей жизни. Совсем молодым человеком я понял: то, что я пишу, в Югославии никто не опубликует. Так оно и было, а рядом со мной не нашлось никого, кто подсказал бы, что, вообще-то, времена меняются и что кое-что может измениться и в Югославии. На некоторое время я перестал писать, потому что не хотел писать «в ящик». В шестидесятые годы я вернулся в литературу, и это был один из самых важных шагов в моей жизни. Во-вторых, Бог подарил мне две большие любви. Одну несчастную, а другую – счастливую во всех отношениях. А третье – это то, что я никогда не участвовал в войне и не убивал, – во время той войны, которая пришлась на начало моей жизни, я был слишком молод, чтобы носить оружие, и стал для этого слишком стар, когда война вспыхнула под конец моей жизни.

17. Я не пророк. И будущее могу предвидеть только интуитивно. Иногда мне кажется, что свое собственное будущее я много раз видел во сне, но не узнал его. Однажды я сказал: будущее – это конюшня, из которой выходит страх. Я хотел бы, чтобы читатель сотрудничал с писателем в создании литературного произведения, хотел бы, чтобы способы чтения книги стали более разнообразными, хотел бы, чтобы романы перестали быть похожими на улицы с односторонним движением. Мой опыт посещения прошлогодней книжной ярмарки в Москве говорит мне, что еще никогда за всю свою историю мир не читал так много, как сегодня. Не надо бояться за будущее книги, раз уж мы не боимся за будущее человека. Сегодня электронная книга уже кажется чем-то совсем обычным, она более практична, экологически более оправданна и стоит дешевле, чем книга, напечатанная на бумаге. Кроме того, я думаю, что электронная книга становится мощным средством пропаганды книги классической.

18. Этой истории уже много веков, но ее участники и с той и с другой стороны так и не сумели узнать друг друга. Те, кто что-то об этом знает, молчат, а те, которые ничего не смыслят, орут во все горло. Я не хотел бы относить себя ни к той ни к другой группе.

19. Как они смогут привыкнуть к новому тысячелетию Водолея и приспособиться к тому, что создают их руки? Как они смогут приспособиться к той страшной скорости, с которой живут уже сейчас, в начале XXI века? Как прожить два дня за один час? Что делать с прошлым?

20. Борхес самый талантливый читатель XX века. Маркес сделал писательский опыт Борхеса достоянием огромной массы читателей, причем очень успешно, а мне он прислал коробку гаванских сигар, которые я выкурил с тем же удовольствием, с каким читал его книги.

21. Ясмина Михайлович (ее последний сборник рассказов «Частная коллекция») и я (моя последняя книга «Страшные любовные истории») дружим со многими выдающимися писательницами, такими как Неда Тодорович (последняя книга «Пища как второй секс»), Исидора Бьелица (последний роман «Виртуальная шлюха»), Саня Домазет (пьеса «Фаршированные кабачки»), Сильвия Монрос (работа «Водяные часы Ортего» и переписка с Кортасаром «Последняя игра в классики Кортасара»), Карен Элизабет Гордон («The Ravehous Muse, a Bacchanal of books», «Paris out of Hand» и т.д.). Своего читателя я должен бы любить, но у меня это не получается, потому что невозможно любить собственного неродившегося праправнука, даже если ты на него похож. Но в любом случае я знаю, что литературу в будущее ведут не писатели, а читатели, ведь талантливых читателей в мире всегда гораздо больше, чем талантливых писателей.

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Хотелось бы напомнить читателю, что Молодой человек – персонаж из романа М. Павича «Пейзаж, нарисованный чаем» Атанас Свилар, он же Афанасий Разин, русский по происхождению (Примеч. перев.).вернуться 1

2

Можете довериться моему вкусу. Я знаю о театре все, начиная со спектаклей Елизаветинского театра и кончая постановками Ингмара Бергмана и Питера Брука (англ.).вернуться 2

3

Опубликовано в журнале «Voyage» (2002. Март).вернуться 3


home | my bookshelf | | Кровать для троих |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу