Book: Хранительница тайн



Хранительница тайн

Кейт Мортон

Хранительница тайн

Купить книгу "Хранительница тайн" Мортон Кейт

Сельве, другу, агенту, помощнице

Kate Morton

The Secret Keeper

© Kate Morton 2012. first published in 2012 by Allen & Unwin

© Клеветенко М., перевод на русский язык, 2015

© Доброхотова-Майкова Е., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Часть первая

Лорел

1

Глухой уголок сельской Англии, летний день, начало шестидесятых. Беленый фермерский дом без претензий, штукатурка кое-где облупилась, по стене ползет клематис. Из трубы вьется дымок, наводя на мысль о вкусном обеде, томящемся на плите. Ту же мысль о довольстве и благополучии рождают ровные грядки позади дома, гордый блеск цветных стеклышек в окнах и аккуратные заплаты на черепичной крыше.

Кирпичная изгородь отделяет сад от полей и рощи. Между спутанных корней испокон веков струится ручеек, то сверкая на солнце, то снова ныряя в лесной полумрак, но отсюда его голос не слышен. Слишком далеко. Дом стоит в конце длинной пыльной аллеи, невидимый с дороги.

Вокруг тишь да гладь, лишь невесть откуда взявшийся ветерок шевелит листву. Обручи, повальное увлечение прошлого сезона, прислонены к стене в ажурной тени глициний. Одноглазый плюшевый медвежонок с гордым видом несет вахту в зеленой тележке для белья, откуда ему виден весь двор. Садовая тачка, нагруженная горшками, терпеливо ждет под навесом.

Несмотря на тишину, а возможно, благодаря ей, в воздухе разлито томительное ожидание, словно в театре перед началом спектакля. Все еще впереди, все еще может случиться…

– Лорел! – слышится недовольный детский голос. – Ло-о-о-рел, ну где же ты?

Чары разрушены. В зрительном зале медленно гаснет свет, занавес поднимается.

Откуда ни возьмись, выбегают куры и начинают клевать траву между плитками садовой дорожки, тень сойки мелькает в саду, с поля доносится тарахтение трактора. И высоко надо всем, растянувшись на полу домика в кроне дерева, шестнадцатилетняя девочка языком подталкивает к небу лимонный леденец и вздыхает.


Бессовестно заставлять их искать так долго, но из-за жары и волнующей тайны Лорел лень было играть, тем более в такую малышовую игру, как прятки. Согласилась, так пусть теперь как следует попотеют. Как говорит папа, все должно быть по-честному, без труда не вынешь и рыбку из пруда. Лорел не виновата, что прячется лучше всех. Правда, она старшая, но ведь и сестры давно не маленькие.

Кроме того, именно сегодня Лорел не хотелось, чтобы ее нашли. Лежать бы так вечно, и чтобы тонкая ткань платья трепетала от ветра, задевая голые коленки, лежать и думать о нем.

Билли.

Лорел закрыла глаза, и его имя розовым неоновым курсивом вспыхнуло на сетчатке. Кожа пошла мурашками. Леденец сладко перекатывался на языке.

Билли Бакстер.

Его взгляд поверх черных очков, ироническая усмешка, набриолиненный кок…

Лорел знала: это на всю жизнь. Пять суббот назад они с Ширли сошли с автобуса и впервые увидели Билли, который вместе с приятелями курил на ступенях танцверанды. Их взгляды встретились, и Лорел страшно обрадовалась, что истратила воскресный заработок на новые нейлоновые чулки.

– Ну, Лорел, так нечестно, – донесся голос запыхавшейся Айрис.

Лорел еще крепче зажмурилась.

Они с Билли не пропускали ни одного танца. Музыканты играли все быстрее, «французская ракушка», которую Лорел так тщательно уложила, сверяясь с обложкой журнала для девочек, растрепалась, ноги гудели, но она танцевала, пока не подошла раздосадованная Ширли, которой не досталось кавалера, и не проворчала, что, если они опоздают на последний автобус, их сюда больше не отпустят. Ширли сердито пристукнула каблучком. Лорел одарила Билли сияющим взглядом, а он взял ее за руку, притянул к себе, и она с необыкновенной, слепящей ясностью осознала, что переживает самое прекрасное, самое восхитительное мгновение в жизни.

– Ну и пожалуйста, – выпалила Айрис. – Не обижайся потом, что тебе не досталось деньрожденного торта!

Солнце било в окошко домика, наполняя закрытые глаза жарким сиянием цвета вишневой колы. Лорел села, однако с места не двинулась. Она обожала мамин бисквитный торт с малиной и взбитыми сливками, но угроза ее не испугала. Нож для торта забыли на кухне, когда впопыхах собирали корзинку для пикника, пледы, газировку, купальные полотенца и новый транзистор. Лорел это знала, потому что, когда сестры только начали играть в прятки, заскочила в пустой сумрачный дом, схватила бандероль и заметила рядом с фруктовой вазой нож, перевязанный алой ленточкой.

Только этим ножом разрезали торты, испеченные по случаю Рождества, дней рождения или просто так, для настроения – мама свято чтила семейные традиции. А стало быть, пока кого-нибудь не пришлют за ножом, Лорел может сидеть тут, на дереве. В доме, где вечно все вверх дном и без конца хлопают двери, приучаешься ценить редкие минуты свободы.

Сегодня Лорел особенно тянуло побыть одной.

Бандероль прибыла в четверг. По счастью, почтальона встретила Роуз – не Айрис, Дафна или, боже упаси, мама. Лорел сразу догадалась, от кого посылка. Щеки вспыхнули, она, запинаясь, пробормотала что-то про пластинку, которую одолжила Ширли. Могла бы и не темнить: Роуз уже ее не слушала, а глядела на бабочку, севшую на садовую ограду.

Вечером того же дня, когда все семейство смотрело по телевизору «Музыкальный автомат», Айрис и Дафна спорили, кто лучше – Клифф Ричард или Адам Фэйт, а папа возмущался, что Фэйт изображает американский акцент и вообще у англичан не осталось собственной гордости. Лорел выскользнула в ванную, закрылась на задвижку и, прислонившись спиной к двери, сползла на пол.

Дрожащими пальцами она надорвала бандероль.

На колени выскользнула маленькая книжица. Лорел успела прочесть название через обертку из папиросной бумаги: «День рождения», Гарольд Пинтер[1].

С тех пор книжка каждую ночь лежала у Лорел в наволочке – спать было жестковато, но расстаться со своим сокровищем она просто не могла.

Лорел верила, что у каждого человека случаются переломные моменты, когда плавное течение жизни круто меняется. Пьеса Пинтера стала таким событием. Она прочла о спектакле в газете и решила во что бы то ни стало его увидеть. Родителям Лорел сказала, что отправляется к Ширли. Подруге же велела не выдавать ее, а сама села на автобус, идущий в Кембридж.

Это была ее первая самостоятельная поездка, и, наблюдая из темного зала, как день рождения Стэнли превращается в кошмар, Лорел пережила сильнейшее потрясение в жизни. На нее снизошел экстаз, вроде того, какой сестры Бакстон переживали каждую воскресную службу, хотя Лорел подозревала, что виной тому не слово Божие, а недавно назначенный молодой пастор. Сидя на дешевом месте, с горящим лицом, чувствуя, как энергия происходящего на сцене вливается прямо в кровь, Лорел понимала, что назад пути нет.

Она долго не решалась доверить кому-нибудь свой секрет, пока однажды вечером, прижимаясь щекой к кожаной куртке Билли (его рука лежала у нее на плече), не рассказала ему все…

Лорел вытащила из книги записку. Билли будет ждать ее на мотоцикле у въезда в аллею в половине третьего. Он хочет показать ей свое любимое место на побережье.

Лорел посмотрела на часы. Без нескольких минут два.

Выслушав Лорел, Билли пустился в рассказ о Лондоне, о театрах и музыкальных группах, играющих в безымянных ночных клубах, и перед ней закружился калейдоскоп невероятных возможностей. А потом он поцеловал Лорел. Это был ее первый настоящий поцелуй – словно внутри взорвалась электрическая лампочка, залив все вокруг ослепительным светом.

Она потянулась за зеркальцем, которое стащила у Дафны, и принялась изучать черные стрелки в уголках глаз. Убедившись, что они симметричны, Лорел пригладила челку, пытаясь вспомнить, что еще упустила. Полотенце! Лорел заранее надела купальник под платье. Родителям она сказала, что миссис Ходжкинс попросила ее прибраться в парикмахерской.

Лорел убрала зеркальце и прикусила ноготь. Ей не нравилось обманывать родителей. Лорел всегда была послушной девочкой, спросите хоть маминых подруг, учителей или миссис Ходжкинс, но что ей оставалось? Как рассказать отцу и маме про Билли?

Родители наверняка не поймут, ведь они никогда не любили. Разве можно назвать любовью то осторожное чувство, которое испытывают друг к другу взрослые и которое выражается в похлопывании по плечу и вопросах: «Не заварить ли тебе чаю?» Лорел вздохнула. Куда проще думать, что никто и никогда не ощущал такого жара, такого сердцебиения, такого физического – и тут Лорел вспыхнула – влечения.

Порыв ветра принес отголосок маминого смеха. Дорогая мамочка, с нежностью подумала Лорел, она же не виновата, что ее молодость пришлась на войну и что она встретила папу только в двадцать пять. Что до сих пор мастерит детям бумажные кораблики. Что ее высшим достижением в жизни стала победа в конкурсе огородников и фотография в газете. (Правда, не в местной, а в столичной, в большом репортаже, посвященном новостям из провинции.) Отец Ширли, адвокат, собственноручно вырезал заметку. Мама притворилась смущенной и, кажется, не слишком обрадовалась, когда папа прилепил вырезку к дверце нового холодильника, однако снимать ее не стала. Она всерьез гордилась своей невероятно длинной огненно-красной фасолью. В том-то все и дело. Лорел выплюнула длинный заусенец. Женщину, которая гордится фасолью, проще обмануть, чем заставить признать, что мир изменился.

Лорел не привыкла обманывать. Николсоны отличались подозрительной преданностью друг другу. Впрочем, так было раньше. А потом все изменилось. И хотя поведение Лорел осталось прежним, она ощущала, что постепенно отдаляется от родных. Ветерок разметал волосы по лицу, и Лорел вздохнула. Во время ужина папа привычно шутил – как всегда, не смешно, но мама и сестры все равно хохотали, – и Лорел казалось, что она наблюдает за ними со стороны. Как если бы они все ехали в поезде, а она стояла на перроне и смотрела им вслед.

На самом деле уехать собиралась Лорел, и совсем скоро. Поступать в Центральную школу сценической речи и драмы. Что скажут родители, когда она объявит, что хочет жить отдельно? Их обоих совершенно не интересовала суетная жизнь большого города – мама не была в Лондоне с тех пор, как Лорел появилась на свет. Известие, что старшая дочь задумала променять домашний уют на неверный и загадочный мир кулис, наверняка повергнет их в ступор.

Внизу на веревке сушилось мокрое белье. Штанины джинсов, столь презираемых бабушкой Николсон («Ты выглядишь дешево, Лорел, а для девушки нет ничего хуже, чем казаться доступной»), хлопали друг о друга, пугая курицу с одним крылом, которая кудахтала и носилась кругами по двору. Лорел надвинула на нос черные очки в белой оправе и привалилась спиной к стене домика.

А виновата война. После ее окончания прошло целых шестнадцать лет – вся жизнь Лорел, – и мир не стоял на месте. Противогазы, военная форма и продовольственные карточки крепко заперты в старом папином чемодане цвета хаки на чердаке. Печально, что некоторые люди – целое поколение, те, кому перевалило за двадцать пять, – все еще цепляются за прошлое.

Билли говорил, что не намерен их разубеждать. Он называл это «пропастью между поколениями», уверял, что с предками объясняться бессмысленно. Как сказано в книге Алана Силлитоу[2], которую он таскал в кармане, старики не способны понять нужды молодых, а если они понимают вас, значит, вы что-то делаете не так.

Что-то внутри Лорел – послушной любящей дочери – сопротивлялось идеям Билли, но ей было недосуг разбираться. Мысли уносились к тем летним вечерам, когда, ускользнув от сестер и сунув транзистор под блузку, она с бьющимся сердцем выбегала в теплые сумерки и пробиралась сюда, в деревянный домик среди ветвей. Здесь, настроив приемник на «Радио Люксембург», Лорел ложилась на спину, и музыка уносила ее далеко-далеко. Музыка просачивалась сквозь стены, окутывала древние поля модными ритмами, и Лорел испытывала пьянящее, до мурашек, чувство единения. Она ощущала себя частью всемирного заговора, членом тайного сообщества молодых, которые в эту самую минуту слушают такую же музыку, которые разделяют ее взгляды на жизнь, на мир и будущее, ждущее их впереди…

Лорел открыла глаза и с довольным видом потянулась, наблюдая за стайкой грачей. Летите, птички, летите. Скоро и она улетит, только школу закончит. Пока птицы не растворились в синеве, Лорел, не мигая, следила за их полетом, загадав, что если не отведет взгляда, то все сложится хорошо и родители поймут ее правоту.

На глазах выступили слезы, и Лорел опустила взгляд на окно спальни, на астры, которые они с мамой высадили на могилке кота Констебля, на щель в кирпичной кладке, где она украдкой оставляла записки для эльфов.

Лорел почти не помнила себя в детстве. Смутные воспоминания о том, как она собирала ракушки на морском берегу, об ужинах в гостиной бабушкиного пансиона «Морская лазурь» были подобны снам. Вся ее сознательная жизнь прошла на ферме «Зеленый лог». Лорел не собиралась обзаводиться собственным креслом на веранде, но ей нравилось смотреть, как родители каждый вечер усаживаются в свои, нравилось, засыпая, слышать за тонкой стеной их тихие разговоры и, протянув руку, касаться в полусне кого-нибудь из сестер.

Она будет по ним скучать.

Лорел моргнула. Она будет по ним скучать. Внезапно нахлынуло чувство утраты. Сестры брали без спросу ее платья, портили помаду, царапали пластинки, но Лорел не представляла, как проживет без шума и гвалта, вечных ссор и бурных примирений. Они напоминали щенят из одного помета. Приводили в смятение чужаков и гордились этим. Сестры Николсон: Лорел, Роуз, Айрис и Дафна. Одним словом, цветник, восклицал папа, когда ему случалось перебрать. Сущее наказание, ворчала бабушка, когда выбиралась погостить.

Издалека до Лорел долетал их визг. Внутри словно сжалась растянутая струна. Ей было нетрудно вообразить их у ручья, словно на старинной гравюре. Резвятся на отмели, юбки подоткнуты с боков под резинки трусов. Роуз укрылась за камнями и рисует на песке мокрым прутиком, болтая в воде тощими ногами; Айрис успела промокнуть до нитки и страшно разозлилась; Дафна трясет кудряшками, сложившись пополам от хохота.

Должно быть, клетчатый плед расстелен на траве, мама стоит по колено в воде, отпуская в плавание последний кораблик. Папа наблюдает с берега: брюки закатаны, во рту сигарета. На лице выражение легкого изумления, словно он до сих пор не верит собственному везению.

У его ног малыш. Шлепает по воде босыми пятками, заливаясь хохотом, тянет пухлые ручки к матери. Свет их очей…

Малыш. Разумеется, у него есть имя. Джеральд. Однако никто его так не называет, Джеральд – слишком взрослое имя. Сегодня ему исполнилось два года, но личико сохранило младенческую округлость, на щеках ямочки, глаза блестят озорством, а еще у него восхитительные толстые ляжки. Иногда Лорел трудно удержаться, чтобы не тискать его слишком сильно. Все сестры добиваются расположения брата, и каждая уверена, что он выделяет ее среди других, хотя на самом деле его любимица Лорел.

Неужто она пропустит его второй день рождения? О чем только она думает? Торчит тут битый час. А ведь собирается вечером улизнуть на свидание к Билли!

Лорел задохнулась от стыда, но тут же придумала, как все исправить: надо спуститься с дерева, заскочить на кухню за ножом и отнести его к ручью. Она будет образцовой дочерью, примером для младших. А если уложится в десять минут, то заработает дополнительные очки. Теплый ветер обдувал загорелые икры. Не мешкая, Лорел поставила ногу на верхнюю ступеньку лестницы.


Впоследствии Лорел часто спрашивала себя, как бы все обернулось, если бы она вылезала из домика чуть помедленнее. Возможно, ужасных событий удалось бы избежать. Однако она спешила, и случилось то, что случилось. Лорел мучило смутное чувство вины, однако могла ли она управлять своими поступками? Совсем недавно ей хотелось побыть одной, сейчас не терпелось оказаться в гуще событий. Она была словно флюгер на крыше, ее бросало из крайности в крайность. Волнующее и немного пугающее чувство.

Лорел так спешила к своим, что проехалась коленкой по деревянному порожку. Морщась от боли, она опустила глаза на алую струйку крови. Ничего не поделаешь, придется вернуться.

Сидя на полу домика, она разглядывала царапину, гадая, заметит ли Билли засохшую корочку на ее коленке, когда со стороны ручья донесся шум. Барнаби несся сквозь высокую траву, уши хлопали на ветру, словно бархатные крылья. Мама в платье, которое сшила своими руками, шла следом через поляну. Малыш Джерри с комфортом устроился у нее на руках, голые ножки выглядывали из-под пляжного костюмчика, защищавшего нежную кожу от солнца.



Они были далеко, но порыв ветра донес пение. Эту песенку мама в свое время пела каждому из них. Медленно проводила пальцами от живота до подбородка, и малыши млели от удовольствия, заливались хохотом и просили еще.

Эти двое – мать и дитя – были так поглощены друг другом и являли собой такую идиллическую картину на фоне залитой солнцем лужайки, что сердце Лорел разрывалось между радостью и ревнивой грустью.

Мама открыла калитку и пошла по направлению к дому. А ведь она пришла за ножом для торта, догадалась Лорел. Какое невезение!

С каждым маминым шагом возможность оправдаться таяла на глазах. Лорел надулась и, вместо того чтобы слезть с дерева или окликнуть маму, легла на пол и впала в мрачное оцепенение.

Обруч, прислоненный к стене, беззвучно свалился в траву. Лорел сочла это безмолвным проявлением солидарности. Пусть хорошенько соскучатся без нее, а она придет к ручью, когда будет готова. Лорел как раз собиралась перечитать «День рождения», помечтать о взрослой жизни вдали от здешних мест, о жизни, в которой нет места царапинам на коленках.


В дальнем конце аллеи возник смутный мужской силуэт. Впоследствии Лорел не могла объяснить, что заставило ее поднять глаза. На одну ужасную секунду она решила, что Билли приехал пораньше и решил сам за нею зайти. И только когда мужчина приблизился и Лорел увидела, как тот одет: рубашка без пиджака, черные брюки, черная старомодная шляпа, – она вздохнула с облегчением.

На смену облегчению пришло любопытство. Чужаки редко захаживали на ферму, особенно пешком. Однако, разглядывая незнакомца, Лорел испытывала дежавю. А впрочем, неважно, у нее отличный наблюдательный пункт, грех не воспользоваться случаем исподтишка за ним проследить.

Упершись локтями в подоконник, Лорел пристально всматривалась в приближающегося мужчину. Довольно красив, хотя и немолод, держится с достоинством. Незнакомец производил впечатление человека, которому некуда спешить. Любого из папиных приятелей-фермеров Лорел узнала бы издали. Заблудился? Вряд ли. Ферма стояла вдали от дорог. Может, цыган или бродяга, из тех, что иногда забредают сюда в поисках работы? А что, если – от этой ужасной мысли Лорел вздрогнула – это тот, о ком писали в местной газете? Взрослые говорили о нем с явным беспокойством. Неизвестный, тревоживший покой компаний, мирно пирующих на природе, пугавший женщин в безлюдных местах ниже по реке.

Лорел вздрогнула, но нет, тревога оказалась ложной. Незнакомец не был бродягой – с плеча у него свисала кожаная сумка. Коммивояжер, будет уговаривать маму купить очередную энциклопедию, без которой ей никак не обойтись, только и всего.

И разочарованная Лорел отвернулась от окна.


Спустя несколько минут снизу донеслось низкое рычание Барнаби. Спаниель стоял посередине аллеи, не сводя глаз с незнакомца, который отворял калитку в сад.

– Тихо, Барнаби, – раздался мамин голос из дома. – Мы уже идем. – Она вышла, встала на пороге, что-то шепнула на ушко малышу, чмокнула его в розовую щечку, и тот расплылся в улыбке.

Калитка за домом скрипнула – щеколду давно не смазывали, – и пес снова зарычал. Шерсть у него на спине встала дыбом.

– Хватит, Барнаби, – повторила мама. – Да что на тебя нашло?

Незнакомец вышел из-за угла, мама обернулась – и улыбка сошла с ее лица.

– Привет, – произнес незнакомец и поочередно промокнул виски носовым платком. – Отличный выдался денек.

При виде нового лица физиономия младенца расплылась от удовольствия, и он протянул навстречу чужаку пухлые ручки. Никто бы не устоял перед таким приглашением, и незнакомец, сунув платок в карман, шагнул вперед, слегка подняв руку, словно благословляя малыша.

И тут, к удивлению Лорел, мама проявила недюжинную расторопность: отпрянув, она с размаху опустила малыша на голую землю у себя за спиной, и оторопевший младенец, не привыкший к такому обращению, заплакал.

Лорел застыла, не в силах двинуться с места. Никогда в жизни ей не приходилось видеть на мамином лице такого выражения. Страх, догадалась она. Мама была до смерти напугана. Внезапно Лорел ощутила, что ее уверенность в себе улетучилась, а на смену ей пришла холодная тревога.

– Привет, Дороти, – промолвил незнакомец. – Давненько не виделись.

Он знал мамино имя! Этот человек не чужак.

Мужчина снова заговорил, слишком тихо для ушей Лорел. Мама молча кивнула. Затем подняла лицо к солнцу и прикрыла глаза.

Дальше события развивались стремительно.

Влажно блеснула сталь. На краткий ослепительный миг солнце отразилось на лезвии.

Затем нож опустился – праздничный нож, нож для особых случаев – и глубоко вошел в грудь мужчины. Время замерло, потом рвануло вскачь. Мужчина вскрикнул, лицо исказила гримаса боли, удивления и ужаса. Он потянулся было к костяной ручке – там, где кровь уже пропитала рубашку, – затем упал, и теплый ветер потащил по пыльной аллее его шляпу.

Пес лаял как заведенный, покрасневший младенец надрывался от крика, но Лорел почти не слышала звуков, их заглушали грохот в ушах и хрипы в груди.

Алая ленточка на рукояти ножа развязалась, ветер прибил ее к камням, ограждавшим клумбу. Больше Лорел ничего не видела: перед глазами вспыхнули и замерцали звезды, и все вокруг почернело.

2

Суффолк, 2011 год

Суффолк встретил ее дождем. Лорел не помнила, чтобы в ее детстве когда-нибудь шел дождь. Больница располагалась на другом конце города, и автомобиль долго тащился по лужам Хай-стрит. Наконец он свернул на подъездную дорогу и, обогнув круг, остановился напротив двери. Лорел достала пудреницу и оттянула кожу на виске, спокойно наблюдая, как складки собираются вновь. Затем повторила ту же операцию со второй щекой. «Людям нравятся ваши морщины». Так говорит ее агент, так восклицают помрежи, так шепчут гримеры, размахивая кисточками и бравируя возмутительной молодостью. Несколько месяцев назад одно сетевое издание предложило читателям выбрать «Лицо нации». Лорел заняла почетное второе место. Писали, что ее морщины внушают людям чувство безопасности.

Хорошо им говорить. Из-за таких разговоров Лорел чувствовала себя старухой.

«А я и есть старуха, – подумала она, защелкивая пудреницу. – По сравнению со мной даже миссис Робинсон молода». Двадцать пять лет прошло с тех пор, как Лорел сыграла «Выпускника»[3] в Королевском национальном театре. Куда делось время? Кто-то подкрутил стрелки часов, пока она ненароком отвернулась, другого объяснения быть не может.

Шофер открыл дверцу и, придерживая над Лорел зонт, проводил ее до входа.

– Спасибо, Марк. Помните, где забрать меня в пятницу?

Марк опустил на землю ее дорожную сумку и закрыл зонт.

– Ферма на другом конце города, в дальнем конце узкой аллеи. В два часа вас устроит?

Устроит. Шофер кивнул и под дождем заспешил к машине. Лорел смотрела вслед автомобилю, уже скучая по теплому салону и ленивому ничегонеделанью долгой дороги. Уехать бы куда-нибудь, подальше отсюда.

Она посмотрела на дверь, но внутрь не вошла, вытащила сигарету и, не заботясь, как выглядит со стороны, жадно закурила. Ночью спалось плохо. Снились мама, дом, сестры и малыш Джерри. Он протягивал ей игрушечный космический корабль, который сам смастерил, и говорил, что однажды изобретет машину времени, вернется в прошлое и все исправит. Исправит что? – спрашивала она во сне. Все, что пошло не так. И если она хочет, он возьмет ее с собой.

Она хотела.

Дверь отворилась, на крыльцо впорхнули две молоденькие медсестрички. Одна из них, узнав Лорел, удивленно расширила глаза. Лорел суховато кивнула, швырнула окурок в урну, а медсестра что-то зашептала на ухо подруге.

Роуз ждала в вестибюле, в кресле у стены, и на долю секунды Лорел увидела младшую сестру со стороны. Концы вязаной фиолетовой шали были завязаны на груди, непослушные седые волосы стянуты в косу. Лорел едва не заплакала от невыносимой нежности, заметив, что Роуз закрепила хвостик аптечной резинкой.

– Рози, сколько лет, сколько зим! – воскликнула она, скрывая под маской светскости истинные чувства и почти себя не стыдясь. – Когда же мы в последний раз виделись?

Они обнялись, и Лорел вдохнула знакомый, но такой неуместный здесь лавандовый аромат. Так пахло летним вечером в пансионе бабушки Николсон «Морская лазурь».

– Я рада, что ты здесь, – сказала Роуз по пути к палате.

– Разве я могла остаться в стороне?

– Конечно, понимаю.

– Я бы раньше приехала, если бы не интервью.

– Я слышала.

– И я задержалась бы подольше, если бы не репетиции. Съемки начнутся через две недели.

– Я все знаю. – Роуз с чувством стиснула ее руку. – Мама будет страшно рада. Мы так гордимся тобой, Лол. Все мы.

Лорел всегда казалось странным выслушивать комплименты от родни, и она промолчала.

– А где остальные?

– Еще не собрались. Айрис застряла в пробке, Дафна приедет вечером прямо из аэропорта. Обещала позвонить с дороги.

– А Джерри? Как всегда, по особому расписанию?

Роуз, единственная кроткая овечка среди острых на язык Николсонов, усмехнулась. Их брат рассчитывал координаты далеких галактик, но вопрос о времени приезда неизменно ставил его в тупик.

Сестры завернули за угол и оказались перед дверью с надписью «Дороти Николсон». Роуз потянулась к звонку и тут же отдернула руку.

– Я должна предупредить тебя, Лол. С тех пор, как вы виделись в последний раз, ей стало хуже. Временами она такая же, как раньше, временами… – Роуз вцепилась в длинную нитку бус, понизила голос. – Иногда ее мысли путаются, она вспоминает прошлое, говорит какие-то непонятные вещи. Медсестры уверяют, что в ее состоянии это естественно. Таблетки помогают, но из-за них она становится сама не своя. Вряд ли сегодня ты чего-нибудь от нее добьешься.

Лорел кивнула. По телефону доктор сказал ей то же самое. Он так долго увиливал от ответа, обходясь стыдливыми недомолвками: «конец длинного пути», «время подводить итоги», «вечный сон», что Лорел не выдержала.

– Другими словами, моя мать умирает? – грозно спросила она, предвкушая, как он будет трепыхаться, если загнать его в угол. Впрочем, тут же раскаялась в собственной опрометчивости.

– Да, – коротко ответил доктор.

Самое предательское из слов.

Роуз открыла дверь.

– Посмотри, кого я привела, мамочка!

И у Лорел перехватило дыхание.


Были времена, когда она боялась всего на свете. Темноты, зомби, бродяг, которые, как уверяла бабушка Николсон, затаскивают непослушных девочек в темные углы и делают с ними всякие ужасные вещи. (Какие вещи? У-ж-а-с-н-ы-е. Чем туманнее было описание, тем страшнее становилось). Бабушка говорила так убедительно, что Лорел не сомневалась: рано или поздно ей не миновать участи этих несчастных.

Иногда самые большие страхи собирались вместе и будили ее среди ночи: затаившиеся в шкафу зомби смотрели сквозь замочную скважину, готовясь вершить черные дела.

– Тише, детка, – успокаивала мама. – Это всего лишь сон. Умей отличать реальное от воображаемого. Иногда будет непросто – я сама очень долго не могла научиться.

Затем мама ложилась рядом и шептала ей в ухо:

– Хочешь, я расскажу тебе про девочку, которая сбежала из дома с бродячим цирком?

Трудно было поверить, что бесстрашная воительница, легко прогонявшая ночные страхи, и бледное создание, распятое между больничных простыней, – одна и та же женщина. Лорел думала, что подготовилась. Ей приходилось хоронить друзей, она знала, как выглядит смерть, и даже получила премию БАФТА[4] за роль умирающей от рака. Но здесь все было иначе. Перед ней лежала ее мама. Лорел хотелось развернуться и бежать куда глаза глядят.

Она осталась на месте. Роуз одобряюще кивнула, и Лорел натянула маску любящей дочери, навещающей мать в больнице. Она подошла к кровати и сжала хрупкую руку.

– Ну, вот я и здесь, моя дорогая.

Веки Дороти затрепетали, однако так и остались закрытыми. Ее грудь тихо поднималась и опускалась, когда Лорел поочередно тронула губами пергаментные щеки.

– Я привезла тебе подарок, но до завтра не дотерплю. – Лорел вытащила из сумки коробочку и, выдержав паузу, развернула бумагу. – Это щетка, серебряная. Самая мягкая щетина, думаю, кабанья. Я купила ее в антикварном магазине в Найтсбридже и отдала граверу. Смотри, теперь здесь твои инициалы. Хочешь, я тебя причешу?

Она не ждала ответа – его и не последовало. Лорел осторожно провела щеткой по истончившимся, словно пух, белым прядкам, некогда пышным и темно-каштановым.

– Вот и хорошо. – Лорел положила щетку, чтобы солнечный луч упал на букву «Д». – Вот и славно.

Кажется, Роуз осталась довольна. Протянув сестре альбом, который еще раньше сняла с полки, она знаками показала, что сходит за чаем.

Роли между сестрами были четко распределены. Лорел уселась в прикроватное кресло, осторожно раскрыла ветхий альбом. Девушку в косынке поймали врасплох, и она подняла руку, заслоняясь от фотографа. В улыбке смешались раздражение и удивление. Судя по артикуляции губ, женщина на снимке явно что-то говорила человеку с фотоаппаратом. Лорел привыкла думать, что мама отшучивается от кого-нибудь из бабушкиных постояльцев: мелких коммивояжеров, одиноких отпускников, тихих чиновников в начищенных до блеска ботинках, просидевших в тылу всю войну.

Она положила альбом поперек неподвижного тела и начала свой рассказ:

– Смотри, мам, это ты в пансионе бабушки Николсон. Сорок четвертый год, война заканчивается. Сын миссис Николсон еще не вернулся с фронта, но совсем скоро хозяйка пошлет тебя в город отоварить продовольственные карточки, а когда ты вернешься, за кухонным столом будет сидеть солдат. Ты узнаешь его по фотографии на каминной полке, только теперь он стал старше и печальнее, однако на нем все такая же гимнастерка. Он улыбнется тебе, и ты поймешь, что всю жизнь ждала этого мужчину.

Лорел перевернула страницу, разгладила большим пальцем хрупкий от времени уголок.

– Ты вышла замуж в платье, которое сшила из тюля своими руками. Материал ради такого случая пожертвовала твоя будущая свекровь. Ты молодец, мам, не думаю, что бабушка Николсон легко рассталась с занавесками из гостевых комнат. В ночь перед свадьбой разразилась гроза, и ты беспокоилась, что наутро будет идти дождь. Однако тревоги оказались напрасными. Облака рассеялись, и все вокруг говорили, что это хорошая примета. Тем не менее, ты подстраховалась: на верхней ступеньке церковной лестницы стоял мистер Хатч, трубочист. Папа дал ему денег на ботинки для старшего сына.

Лорел сомневалась, что мать ее слышит, хотя участливая медсестра уверяла, что думать так нет никаких оснований. Иногда Лорел позволяла себе фантазировать, не отклоняясь от основной линии, но додумывая детали и боковые ходы. Айрис не одобряла ее фантазий, говоря, что мамина история ценна сама по себе, и Лорел не имеет права приукрашивать. Однако доктор пожал плечами и заявил, что это неважно, лишь бы Лорел продолжала разговаривать с больной.

– Честно говоря, мисс Николсон, от вас я иного не ожидал, – подмигнул он.

Несмотря на поддержку, она возмутилась. Ей захотелось напомнить этому нахалу с неправдоподобно черными волосами и неестественно белыми зубами, что между актерской игрой и обманом есть существенная разница, но что толку обсуждать философские материи с человеком, который носит в кармане рубашки дешевую авторучку в виде клюшки для гольфа?

Лорел листала страницы и видела собственные снимки: крошка Лорел спит в кроватке у стены, расписанной звездами и феями; насупившись, сидит на руках у матери; бодро топает по мелководью, уверенно направляясь к тому моменту, когда пересказы уступают место воспоминаниям. Лорел перевернула страницу, выпуская на волю шумных сестер. Ее первые сознательные воспоминания были связаны с их появлением. Вот они ковыляют в высокой траве, вот машут из окна домика на дереве, а вот выстроились в ряд на фоне «Зеленого лога», причесанные и принаряженные для какого-то давно забытого похода в гости.

После рождения сестер ночные страхи Лорел ушли. Вернее, им на смену пришли новые. Больше она не боялась нашествия зомби, чудовищ или сказочных существ, живущих в буфете. Лорел снились высокие приливы, конец света, войны, и всегда ей приходилось заботиться о младших сестрах в одиночку. Она крепко запомнила слова, которые однажды сказала ей мама: «Приглядывай за сестрами. Ты старшая, ты за них отвечаешь». Гораздо позже до Лорел дошло, что за маминым наставлением скрывалась давняя боль – наверняка она вспоминала младшего брата, погибшего при бомбежке. Детям свойственно зацикливаться на себе, особенно детям из благополучных семей. А Николсоны были образцовым семейством.



– А вот Пасха. Дафна в детском стульчике, значит, это пятьдесят шестой год. Смотри, у Роуз рука в гипсе, на сей раз левая. Айрис корчит рожи на заднем плане, но недолго ей веселиться. Ты помнишь, мам? Айрис залезла в холодильник и умяла крабов, которых папа принес с рыбалки. Папа открыл холодильник – а там одни панцири!

Единственный раз на памяти Лорел отец рассердился по-настоящему. Айрис забилась под диван – единственное место, куда папа, грозивший отшлепать проказницу (пустые слова, но лучше не рисковать), не добрался бы, и долго отказывалась вылезать, умоляя сжалиться над ней и просунуть в щель книжку про Пеппи Длинныйчулок. От воспоминаний на душе потеплело. Лорел успела забыть, какой забавной бывала злючка Айрис.

Что-то выскользнуло из альбома, и Лорел подняла с пола фотографию. Удивительное дело: она видела ее впервые. На старом черно-белом снимке стояли, взявшись под руку, две смеющиеся девушки. Комнату украшали цветные флажки, из окна за кадром падал солнечный луч. Лорел перевернула фотографию; сзади была лишь дата: май тысяча девятьсот сорок первого. Как странно. Лорел изучила семейный альбом вдоль и поперек, а этого снимка ни разу не видела.

Дверь отворилась, вошла Роуз. Две разномастные чашки плясали на блюдцах.

Лорел подняла фотографию.

– Ты видела это, Рози?

Роуз поставила чашки на стол, прищурилась на снимок и улыбнулась.

– Я нашла ее на ферме месяца два назад и подумала, что тебе стоит вставить ее в альбом. Разве не удивительно узнать про маму что-то новое, особенно теперь?

Лорел внимательно всмотрелась в снимок. Начесы на косой пробор, юбки едва закрывают колени. У одной из девушек в руке сигарета. Да, конечно, вот на снимке мама. Но как непривычно она накрашена! Как не похожа на себя!

– Странно, – сказала Роуз. – Никогда не думала, что и она когда-то была такой.

– Какой?

– Молодой. Что она могла беззаботно болтать с подружкой.

– Неужели никогда?

Впрочем, что греха таить, Лорел думала так же. Для них, детей, мама появилась на свет, когда ответила на бабушкино объявление. Разумеется, они знали, что мама родилась и выросла в Ковентри, прямо перед войной переехала в Лондон и что все ее близкие погибли при бомбежке. А еще Лорел знала, как тяжело мама переживала потерю семьи. Дороти Николсон не уставала твердить детям: семья – единственное, ради чего стоит жить. Однажды, после какого-то особенно возмутительного проступка старшей дочери, мать взяла ее за руку и сказала с непривычной твердостью: «Не повторяй моих ошибок, Лорел. Постарайся понять, что на самом деле важно. Иногда твои близкие кажутся тебе несносными, но ближе них у тебя никого на свете нет».

Дороти никогда не рассказывала о своей жизни до того, как она встретила Стивена Николсона, а дети не спрашивали. Наверное, это нормально, смущенно подумала Лорел. Дети не хотят верить, что у родителей до их появления на свет была какая-то своя жизнь. Зато теперь, разглядывая незнакомку на фотографии, Лорел сгорала от любопытства.

В начале ее карьеры известный режиссер, поправляя очки, заявил, что роли героинь – не для нее. Лорел долго лила слезы, часами вертелась перед зеркалом в тщетных попытках найти героический ракурс, пока однажды, перебрав лишнего, не решила подстричься.

Это было поворотным моментом в ее актерской биографии. Призванием Лорел стали характерные роли. Тот режиссер взял ее на роль сестры главной героини, и работа принесла ей первые хвалебные отзывы. Зрители удивлялись ее способности полностью растворяться в своих героинях, а Лорел знала одно: у каждого персонажа есть тайна, нужно лишь ее раскрыть. Лорел была настоящим специалистом по разгадыванию чужих секретов. Узнай, что прячется глубоко внутри, – и ухватишь самую суть.

– Ты осознаешь, что это самая ранняя ее фотография? – Роуз наклонилась над сестрой, обдав ее ароматом лаванды.

– Серьезно? – Лорел потянулась за сигаретой, вспомнила, где находится, и вместо сигареты взялась за чашку.

В молодости маме выпало немало испытаний. Почему она никогда не думала об этом раньше? Лорел всматривалась в снимок, в смеющихся девушек. Теперь ей казалось, что они смеются над ее неведением.

– А где ты ее нашла, Рози? – спросила Лорел.

– В книге.

– В книге?

– В пьесе «Питер Пэн».

– Мама играла в спектакле?

Дороти обожала игры с переодеваниями, но Лорел никогда не слышала, чтобы она когда-нибудь участвовала в настоящем спектакле.

– Вряд ли. Это подарок. Там есть надпись на титульном листе, помнишь, в детстве мама всегда просила нас подписывать книги.

– Что за надпись?

– «Дороти». – Рози сцепила пальцы, пытаясь вспомнить. – «Истинный друг – свет в ночи. Вивьен».

Вивьен. Имя произвело на Лорел странное действие. Ее бросило в жар, потом в холод, кровь застучала в висках. Перед мысленным взором мелькнула блестящая сталь, испуганное лицо матери, красная ленточка. Старые воспоминания, ужасные воспоминания. При чем тут какая-то Вивьен?

– Вивьен, – произнесла Лорел громче, чем намеревалась. – Кто такая Вивьен?

Роуз удивленно взглянула на нее, но ответить не успела: в комнату ворвалась Айрис, размахивая штрафным талоном. Сестры развернулись к двери навстречу ее ярости, не заметив, как при упоминании имени Вивьен лицо Дороти исказилось болью. Но когда три сестры Николсон снова глянули на мать, на спокойном лице спящей не читалось и намека на то, что Дороти покинула больницу, свое усталое тело и взрослых дочерей и сквозь годы несется назад, в одну темную ночь тысяча девятьсот сорок первого года.

3

Лондон, май 1941 года

Дороти Смитэм сбежала по лестнице на первый этаж и, на ходу продевая руки в рукава белой шубки, пожелала миссис Уайт доброй ночи. Хозяйка заморгала за толстыми стеклами очков, намереваясь выдать очередную порцию нравоучений, однако Долли не стала ждать. Она на миг задержалась перед зеркалом в холле, чтобы подрумянить щеки, последний раз глянула на свое отражение и, довольная результатом, выскользнула на темную улицу. Сегодня ей некогда было ругаться с хозяйкой: Джимми наверняка уже сидел в ресторане, и Долли не хотелось опаздывать. Им столько всего предстояло обсудить! Они даже не решили еще, когда ехать…

Долли широко улыбнулась и нащупала в кармане шубки деревянную фигурку Панча. Скромный пустячок, купленный позавчера в ломбарде, но он навел ее на мысль о Джимми, а здесь, в холодном бездушном Лондоне, так важно чаще делать приятное людям, которые тебе дороги. Долли уже предвкушала, как вручит Джимми подарок, видела его улыбку, слышала, как он скажет, что любит ее. Маленький деревянный Панч – идеальное напоминание о море, о курортных городках, где в сезон всегда показывают представления с ним и с Джуди. Джимми обожает море. И она тоже.

– Извините? – неожиданно послышался женский голос.

– Да? – удивленно отозвалась Долли. Видимо, женщина приметила ее за то недолгое время, пока свет пробивался в открытую дверь.

– Вы мне не поможете? Я ищу дом номер двадцать четыре.

Хотя из-за затемнения ничего увидеть было нельзя, Долли машинально указала на дом, из которого вышла.

– Вам повезло. Это здесь. Сейчас все комнаты заняты, но одна скоро освободится.

Ее собственная комната, если чулан без окон достоин такого названия.

Она сунула в рот сигарету и чиркнула спичкой.

– Долли?

При звуке своего имени Долли сощурилась, вглядываясь в темноту. Стремительное движение, затем тот же голос произнес совсем близко:

– Слава богу, мне не почудилось. Долли, это я.

– Вивьен? – Удивительно, что она не сразу узнала голос, но сейчас он и впрямь звучал как-то непривычно.

– Как хорошо, что ты еще здесь. Я боялась опоздать.

– Что случилось? – удивленно спросила Долли. Вивьен не говорила, что сегодня придет в гости.

– Ничего… – Вивьен начала смеяться, и от этого звука, металлического, нервного, у Долли побежали мурашки. – Вернее, все.

– Ты пьяна?

Долли никогда не видела Вивьен такой – она всегда была воплощением элегантности и самообладания.

Соседский кот спрыгнул с окна на вольер, где миссис Уайт держала кроликов. Вивьен вздрогнула и прошептала:

– Нам надо поговорить. Срочно.

Долли затянулась сигаретой, выгадывая время. В любой другой вечер она бы охотно поболтала с Вивьен, но только не сейчас, когда Джимми ждет.

– Я не могу. Мне надо спешить.

– Долли, пожалуйста.

Долли нащупала в кармане деревянного Панча. Джимми наверняка уже гадает, куда она запропастилась, нетерпеливо поглядывает на дверь. Так не хочется, чтобы он ждал, особенно сегодня. С другой стороны, Вивьен прибежала на ночь глядя, вся взвинченная, озирается, умоляет с нею поговорить, твердит, что это очень важно… Ну как ее прогонишь?

Долли тяжело вздохнула и сказала себе, что Джимми поймет, в каком-то смысле он тоже привязался к Вивьен. Тогда-то она и приняла решение, которое стало для всех роковым.

– Хорошо. – Она бросила окурок и ласково взяла Вивьен под руку. – Пошли в дом.


Пока они поднимались по лестнице, Долли пришло в голову, что Вивьен собирается просить прощения. Иначе невозможно было объяснить ее нервозность и утрату всегдашней уверенной манеры. Вивьен, богатая, светская, уж конечно, не привыкла извиняться. Долли расстроилась. Никакой надобности в этом нет. Сама она давно все простила и предпочла бы не вспоминать ту неприятную историю.

Они дошли до конца коридора. Долли открыла дверь и щелкнула выключателем. Голая лампочка под потолком осветила узкую кровать, тумбочку и выщербленную раковину с текущим краном. Долли на миг увидела свое жилище глазами Вивьен, и ей стало стыдно. Каким убогим оно должно казаться после шикарного особняка на Кемпден-гроув с его люстрами и покрывалами из шкуры зебры!

Она повернулась, чтобы повесить старенькую шубку на крючок за дверью, и сказала весело:

– Извини, что здесь так жарко. Окон, к сожалению, нет. Со светомаскировкой проще, зато проветривать трудновато.

Долли надеялась шуткой немного разрядить атмосферу, ободрить себя и Вивьен, но почему-то не получалось. В голове засела одна мысль: Вивьен стоит сзади, ищет, куда сесть… О боже…

– Стульев, боюсь, тоже нет.

Она много недель собиралась купить стул, но все не могла выкроить деньги, тем более, что они с Джимми договорились откладывать каждое пенни.

Тут Долли обернулась и, увидев лицо подруги, позабыла про мебель.

– Боже! – проговорила она, округлившимися глазами глядя на огромный, во всю щеку, синяк. – Что с тобой?

– Пустяки! – Вивьен, которая нервно расхаживала по комнате, только отмахнулась. – Налетела на фонарный столб. Сама виновата. Вечно куда-то бегу сломя голову.

Да, она всегда ходила чересчур быстро. Долли даже умиляла эта странность: такая элегантная и благовоспитанная женщина несется, словно девчонка. Сегодня, правда, Вивьен выглядела необычно: встрепанная, одежда не в цвет, на чулке дорожка…

– Вот. – Долли подвела подругу к постели, радуясь, что утром так аккуратно заправила одеяло. – Садись.

Завыли сирены воздушной тревоги, и она вполголоса чертыхнулась. Только этого не хватало. Бомбоубежище – тихий ужас: все битком, словно сельди в банке, сырые одеяла, кислая вонь, миссис Уайт в истерике, а тут еще Вивьен, на которую непонятно что нашло…

– Не обращай внимания, – сказала та, словно прочитав мысли Долли. Внезапно голос у Вивьен стал как у хозяйки большого дома, привыкшей отдавать распоряжения. – Останься. Это куда важнее.

Важнее, чем пойти в бомбоубежище? У Долли упало сердце.

– Ты насчет денег? – тихо спросила она. – Хочешь получить их обратно?

– Нет-нет, забудь про деньги.

Завывание сирен оглушало. На Долли накатил необъяснимый страх. Ей было тягостно оставаться здесь, пусть даже с Вивьен. Хотелось бежать по темным улицам туда, где ждет Джимми.

– Мы с Джимми… – начала она.

– Да, – перебила Вивьен. Лицо у нее осветилось, как будто она что-то вспомнила. – Да, Джимми.

Долли непонимающе мотнула головой. К чему Вивьен заговорила про Джимми? Бессмыслица какая-то. Может, стоит взять Вивьен с собой? Пока народ спешит в бомбоубежища, они успеют добежать до закусочной. А Джимми уж придумает, что делать.

– Джимми, – громко повторила Вивьен. – Он больше не придет. Никогда.

Тут сирена смолкла, и последнее слово – «никогда» гулко прозвучало в затихшей комнате.

Долли ждала, когда Вивьен продолжит, но тут в дверь заколотили.

– Долли, ты здесь? – Это была Джудит, соседка сверху, запыхавшаяся после пробежки по лестнице. – Мы идем в убежище.

Долли не ответила. Она дождалась, пока шаги Джудит затихнут, подсела к Вивьен и заговорила быстро:

– Ты все перепутала. Я видела его вчера, сегодня мы встречаемся снова. Мы должны все обсудить, он не уедет без меня…

Сказать можно было еще много чего, но Вивьен смотрела так, что сквозь щели в уверенности Долли проник холодок сомнения. Она дрожащими пальцами достала из сумки сигарету и закурила.

Тут Вивьен начала говорить, и, когда в ночи загудел первый бомбардировщик, у Долли закралась мысль: а вдруг, вдруг в этом невероятном рассказе есть хоть малая толика правды? Лихорадочный голос Вивьен, ее странное поведение и еще более странные слова… У Долли мутилось в голове. В тесной комнатенке нечем было дышать.

Долли жадно курила, и обрывки того, что говорила Вивьен, мешались с ее собственными скачущими мыслями. Где-то рядом громко рванула бомба, и комната наполнилась свистом, от которого заболели уши, а по коже побежал мороз. Когда-то ей нравилось бывать на улице во время бомбежки – дух захватывает и нисколько не страшно. Те беспечные дни остались далеко в прошлом; она уже не прежняя маленькая глупышка. Долли глянула на дверь, желая одного: чтобы Вивьен умолкла. Им надо скорее в убежище или к Джимми, нельзя так просто сидеть и ждать. Ей хотелось убежать, спрятаться, исчезнуть.

По мере того, как Долли впадала в панику, Вивьен, наоборот, успокаивалась. Она говорила вполголоса, фразами, которые Долли силилась понять, о письме и о фотографии, о плохих и опасных людях, которых отправили искать Джимми. Вивьен сказала, все пошло не по задуманному, кто-то почувствовал себя униженным, Джимми не смог прийти в кафе, она ждала, а он не пришел, тогда-то ей и стало все ясно.

Внезапно разрозненные кусочки сложились воедино, и Долли поняла.

– Это я виновата, – жалобно прошептала она. – Но… я не понимаю, как… фотография… мы передумали… решили, что теперь это незачем…

Вивьен знала, о чем речь; именно из-за нее они отказались от своего плана. Долли схватила подругу за локоть:

– Мы передумали отправлять письмо… а теперь Джимми…

Вивьен кивнула. На ее лице было написано сострадание.

– Послушай, – сказала она. – Очень важно, чтобы ты меня выслушала. Они знают, где ты живешь, и придут за тобой.

Долли не хотела верить. Ей было страшно, горячие слезы бежали по лицу.

– Это я виновата, – вновь услышала она собственный голос.

– Долли, не надо.

Налетела новая волна бомбардировщиков, и Вивьен, стискивая руки Долли, должна была перейти на крик, чтобы перекрыть их гул.

– Теперь это все не имеет значения. Они придут сюда. Возможно, уже идут. Вот почему я здесь.

– Но…

– Тебе надо покинуть Лондон, прямо сейчас, и больше сюда не возвращаться. Тебя будут искать, покуда ты жива…

Где-то неподалеку прогремел взрыв, здание задрожало и зашаталось. Бомбы падали все ближе, и хотя в комнате не было окон, ее заполнил призрачный свет, куда более яркий, чем от единственной тусклой лампочки.

– У тебя есть родственники, к которым ты можешь уехать? – настаивала Вивьен.

Долли мотнула головой. Перед глазами на миг возникли папа, и мама, и бедный маленький братик, какие они все были. Снаружи просвистела бомба, застрочили зенитки.

– Друзья? – Вивьен пыталась перекричать шум.

Долли вновь мотнула головой. Ей не на кого рассчитывать. У нее никого не осталось, кроме Вивьен и Джимми.

– Есть какое-нибудь место, куда ты можешь поехать?

Снова свист падающей бомбы, судя по звуку – фугаса, и взрыв такой силы, что Долли пришлось читать у Вивьен по губам.

– Думай, Долли! Ты должна что-нибудь придумать!

Долли закрыла глаза. Пахло дымом. Наверное, где-то рядом упала зажигалка, люди из ПВО тушат ее бугельными насосами. Кто-то кричал, но Долли только сильнее зажмурилась, уговаривая себя сосредоточиться. Мысли рассыпались, как осколки, в голове был сплошной туман. Пол под ногами ходил ходуном, и ей не хватало воздуха.

– Долли!

В небе гудели еще самолеты, теперь кроме бомбардировщиков там были истребители. Долли вспомнила себя на крыше дома в Кемпден-гроув. Самолеты, пикирующие и закладывающие виражи, зеленые трассирующие снаряды, далекие огни пожаров… Когда-то все это казалось увлекательным приключением.

Ей вспомнилось, как они с Джимми смеялись и танцевали в «Клубе 400», а потом прибежали сюда, а снаружи вот так же рвались бомбы. Она бы все отдала, чтобы снова лежать в обнимку, перешептываться в темноте под грохот взрывов и строить планы на будущее: дом, дети, море… Да, море…

– Недели три назад я написала женщине, которая предлагала работу, – внезапно сказала она, поднимая голову. – Джимми нашел объявление…

Письмо от миссис Николсон из пансиона «Морская лазурь» по-прежнему лежало на прикроватном столике, и Долли дрожащей рукой протянула его Вивьен.

– Да. – Вивьен прочитала письмо. – Идеально. Туда и поезжай.

– Я не хочу ехать одна. Мы…

– Долли…

– Мы собирались ехать вместе. Мы уже все придумали, он должен был меня подождать…

Долли заплакала. Вивьен хотела погладить подругу по щеке, но Долли как раз потянулась к ней, так что больно ударилась о ее ладонь.

Вивьен не извинилась. Лицо у нее было серьезное. Долли видела, что она тоже напугана, однако пересиливает страх, словно заботливая старшая сестра.

– Дороти Смитэм, – сказала Вивьен тем строгим любящим голосом, который Долли сейчас так важно было услышать, – ты должна покинуть Лондон. Причем немедленно.

– Я не смогу.

– Сможешь. Ты должна жить.

– Но Джимми…

– Прекрати. – Вивьен взяла ее лицо в ладони. Ее глаза светились добротой. – Ты любила Джимми, и, видит Бог, он тоже тебя любил. Но ты должна меня выслушать.

В ее голосе было что-то бесконечно успокаивающее, и Долли заставила себя забыть про рев пикирующего бомбардировщика, про стрекот зениток, про то, что рядом рушатся дома и люди превращаются в кровавое месиво.

Они сидели, обнявшись, и Долли слушала, как Вивьен говорит:

– Иди на вокзал и купи билет.

Бомба взорвалась совсем близко. Вивьен на мгновение замерла, затем продолжила быстро:

– Сядь в поезд и поезжай до конечной станции. Не оглядывайся. Устройся на работу. Живи правильной жизнью.

Правильная жизнь – это то, о чем они с Джимми всегда мечтали. Будущее, деревенский дом, смеющиеся дети, довольные ухоженные куры… Слезы бежали у Долли по щекам. Вивьен тоже плакала. Она понимала, что будет скучать по Долли… они обе будут друг по дружке скучать.

– Жизнь дает тебе второй шанс, Долли. Воспользуйся им. Считай его подарком судьбы. После всего, через что ты прошла, после всех твоих утрат.

И Долли понимала: как ни трудно это принять, Вивьен права.

Больше всего хотелось выкрикнуть «Нет!», свернуться калачиком и рыдать об утраченном, о том, что все пошло не так, как они мечтали, однако Долли понимала: сдаваться нельзя. Надо жить. Так сказала Вивьен, а ей можно верить. Она столько выстрадала и все же нашла в себе силы идти дальше. Если сумела Вивьен, сумеет и Долли. Она потеряла все, но ей есть ради чего жить, она сама поставила себе цели, обрела новый смысл существования. Сейчас надо собрать все мужество, стать лучше, чем она была прежде. Долли совершала поступки, о которых стыдно вспоминать, все ее грандиозные планы оказались глупыми девчоночьими мечтами и рассыпались в прах. Однако каждый человек заслуживает второй попытки и каждый достоин прощения, даже она – так сказала Вивьен.

– Да, – проговорила Долли под новые взрывы бомб.

Лампочка заморгала, раскачиваясь на проводе, по стене метались тени. Долли вытащила чемодан, не обращая внимания на взрывы, на проникающий в комнату дым от горящих домов, на марево, от которого щипало глаза.

Вещей у нее было совсем немного, а то единственное дорогое, что хотелось бы взять с собой, в чемодан не спрячешь. При мысли о расставании с Вивьен у Долли упало сердце. Она вспомнила, что та написала в «Питере Пэне»: «Истинный друг – свет в ночи». На глаза вновь навернулись слезы.

Однако выбора не оставалось: надо уходить. Впереди ждало будущее: вторая попытка, новая жизнь. Ухватиться за новый шанс и не оглядываться. Ехать к морю, как они собирались, и начать все с чистого листа.

Она почти не слышала самолетов над крышей, падающих бомб, бьющих в небо зениток. Земля дрожала от каждого взрыва, штукатурка сыпалась с потолка, цепочка на двери дребезжала. Долли ни на что не обращала внимания. Чемодан был собран, пришло время прощаться.

При взгляде на Вивьен ее готовность вновь ослабела.

– А ты? – спросила Долли. На секунду ей подумалось, что они могли бы уехать вместе. Как ни странно, это было бы идеальное решение, единственное по-настоящему правильное. Каждая из них сыграла в этой истории свою роль; ничего бы не произошло, если бы Вивьен и Долли не встретились.

Наивная мысль, разумеется, Вивьен не нуждалась во второй попытке. У нее и так есть все, что можно пожелать. Прекрасный дом, много денег, сногсшибательная внешность… Вивьен протянула Долли приглашение миссис Николсон и сквозь слезы улыбнулась на прощание. Обе женщины знали в душе, что видятся последний раз.

– Обо мне не беспокойся. – Голос Вивьен был еле слышен в реве бомбардировщика. – У меня все будет хорошо. Я домой.

Долли крепко сжала письмо и с решительным кивком повернулась навстречу будущему, не зная, что оно сулит, но готовая встретить все, что ее ждет.

4

Суффолк, 2011 год

Из больницы сестры Николсон ехали в машине Айрис, и хотя по старшинству Лорел полагалось место спереди, она устроилась сзади, среди собачьей шерсти. Лорел была не только старшей сестрой, но также и знаменитостью, и ей не хотелось давать сестрам повод считать, будто она задается. Она сама выбрала заднее сиденье и, избавленная от необходимости поддерживать разговор, ушла в свои мысли.

Дождь закончился, выглянуло солнце. Ее так и подмывало расспросить Роуз о Вивьен – она уже слышала это имя, каким-то образом оно было связано с тем ужасным днем в тысяча девятьсот шестьдесят первом. Однако любопытство Айрис не знает пределов, а Лорел не была готова к допросу. Пока сестры болтали, она рассматривала пролетавшие мимо поля. Хотя окна были закрыты, Лорел почти ощущала запах свежескошенной травы и слышала крики галок. Пейзаж детства так въедается в кровь, что если спустя годы он изменился, ты по-прежнему видишь тот, привычный.

Пятьдесят лет растаяли, словно дым, и сейчас Лорел видела, как ее призрак несется мимо изгороди на зеленом велосипеде «Малверн стар», а одна из младших сестер сидит на раме. Загорелая кожа, светлые волоски на голени, царапины на коленке. Как давно это было. А кажется, будто вчера.

– Это для телевидения?

Лорел подняла глаза. Айрис подмигнула ей в зеркале заднего вида.

– Что?

– Интервью, из-за которого ты задержалась.

– Их будет несколько. Следующая запись в понедельник.

– Роуз говорила, что ты к нам ненадолго. Интервью для телевидения?

– Обычный часовой биографический фильм. Интервью режиссеров и актеров, с которыми я работала, отрывки из старых картин, всякие детские глупости…

– Слышала, Роуз? – с сарказмом спросила Айрис. – Детские глупости. – Она бросила на Лорел сердитый взгляд в зеркале. – Надеюсь, ты не станешь размахивать моими фотографиями в неглиже?

– Какая жалость, – вздохнула Лорел, снимая с черных брюк белый волос. – Ушел мой лучший материал. Ума не приложу, о чем теперь говорить?

– Ничего страшного. Камера включится, что-нибудь сообразишь.

Лорел улыбнулась про себя. Чрезмерное уважение окружающих утомляет; приятно для разнообразия обменяться шпильками с истинным мастером этого дела.

Неожиданно тихоня Роуз вспыхнула.

– Вы только посмотрите! – воскликнула она, потрясая обеими руками. – Новый супермаркет. Как будто трех старых недостаточно!

– Просто возмутительно!

Раздражение Айрис, умело перенаправленное, переключилось на другой объект, и Лорел отвернулась к окну. Они пересекли город. Постепенно широкая Хай-стрит сузилась, обратившись проселочной дорогой, такой знакомой, что Лорел могла следовать за ее изгибами с закрытыми глазами. Когда деревья подступили ближе, разговор спереди замер, и, наконец, Айрис включила поворотник и свернула на узкую аллею. Надпись на указателе гласила: «Зеленый лог».


Дом стоял там же, где всегда, в конце аллеи, окнами на лужайку. Ничего удивительного, обычно дома стоят там, где их оставили. Айрис припарковалась у дома – на месте, где долго ржавел отцовский «Моррис майнор», пока мама не согласилась его продать.

– Крыша совсем обветшала, – заметила Лорел.

– Из-за нее у дома такой печальный вид, – согласилась Роуз. – Пойдем, покажу новые течи в потолке.

Лорел закрыла дверцу, но осталась стоять на месте. Засунув руки в карманы, она пыталась охватить взглядом всю картину от запущенного сада до растрескавшихся дымовых труб. Выступ, с которого они опускали Дафну в корзине, балкон, где устраивали представления, развешивая вместо занавеса старые шторы, чердак, где Лорел училась курить.

Неожиданно Лорел пронзило ощущение: а ведь дом ее помнит.

Она давно вышла из романтического возраста, но ощущение было так сильно, что на миг Лорел и впрямь поверила, будто дерево, красный кирпич, изъеденная временем черепица и старые рамы обладают памятью. Она чувствовала, что дом всматривается в нее каждым оконным стеклом, пытаясь соединить немолодую женщину в дорогом костюме и молоденькую девушку, грезившую над портретом Джеймса Дина[5]. Интересно, что он думает о ней сегодняшней?

Ерунда, дом не способен думать. Дома не помнят людей, ничего они не помнят. Это ее память, ее воспоминания. Ничего удивительного. С двух до семнадцати лет Лорел жила здесь, хотя с тех пор, как она была на ферме в последний раз, утекло немало воды. Время от времени Лорел навещала мать в больнице, но сюда так ни разу и не доехала. Что поделаешь, работа. Она позаботилась загрузить себя выше крыши.

– Забыла, где дверь? – донесся голос Айрис. – Только не говори, что ждешь дворецкого, который занесет внутрь твои вещи.

Лорел округлила глаза, подхватила сумку и пошла к дому. По каменной дорожке, которую ее мать случайно обнаружила однажды летом шестьдесят с лишним лет назад…


Дороти Николсон с первого взгляда поняла, где будет вить семейное гнездо. Они не собирались подыскивать дом. Война закончилась несколько лет назад, капитала Николсоны нажить не успели, да и свекровь согласилась выделить им комнату (в обмен на помощь по дому, а вовсе не за красивые глаза). Дороти и Стивен Николсон просто в кои-то веки выбрались на пикник.

Однажды в июле мать Стивена забрала малышку Лорел к себе, и, проснувшись рано утром, Николсоны засунули корзинку и плед на заднее сиденье и поехали куда глаза глядят. Некоторое время все шло как по маслу – ее рука на его колене, его рука на ее плече, свежий ветер врывается в открытое окно, – но неожиданно раздался хлопок.

Остановив машину, Николсоны вышли. Все было ясно, как дважды два: огромный гвоздь пропорол резину насквозь.

Николсоны были молоды, любили друг друга, и им нечасто доводилось побыть наедине, поэтому они не стали унывать. Пока муж возился с колесом, Дороти поднялась на холм у дороги в поисках места для пикника. И с вершины холма увидела ферму «Зеленый лог».

Все в этом рассказе было правдой, Лорел ничего не придумала. Дети Николсонов знали историю фермы наизусть. Старый фермер, открывший Дороти дверь, почесал затылок. Он предложил ей выпить чаю в гостиной, где птицы свили гнездо в очаге, а в полу зияли дыры. Однако маму это ничуть не смутило; она сразу поняла, что жить они будут здесь, и больше нигде.

Дом, как много раз объясняла детям Дороти, заговорил с ней, и они поняли друг друга с первого слова. Он был словно властная старая дама, слегка обносившаяся, своевольная и не без странностей, ну а кто из нас ангел? За ветхостью скрывалось былое достоинство. Дом был горд и одинок, он нуждался в детском смехе, любви и запахе баранины с розмарином, томящейся в духовке. А еще он был честен, благонравен, преисполнен планов на будущее и с радостью принял в свои объятия новую семью. Странно, почему Лорел раньше не приходило в голову, что описание дома было, по сути, маминым портретом?


Лорел вытерла ноги о коврик и вошла внутрь. Половицы привычно скрипнули, мебель на прежних местах, но что-то изменилось. В воздухе висел запах сырости – неудивительно, дом стоял закрытым с тех пор, как Дороти забрали в больницу. Роуз бывала здесь наездами, когда внуки соглашались ее подбросить, да и муж Роуз Фил старался, как мог, но чувствовалось, что в доме никто не живет. Лорел поежилась. Как мало нужно, чтобы цивилизация уступила место девственной природе.

Упрекнув себя за мрачные мысли, она поставила сумку рядом с сумками сестер, и ноги сами повлекли ее на кухню. Здесь готовили еду, заклеивали ссадины, рыдали над разбитыми сердцами, сюда первым делом направлялись все, кто входил в дом. Роуз и Айрис уже были там.

Роуз щелкнула выключателем за холодильником, электричество загудело, и она радостно потерла ладони.

– Чаю?

– Отличная мысль, – согласилась Айрис, которая уже скинула уличные туфли и теперь сгибала и разгибала ноги в коленях, словно балерина перед выходом на сцену.

– У меня есть вино, – сказала Лорел.

– Другое дело. Чай отменяется.

Пока Лорел шарила в сумке, Айрис достала из буфета бокалы.

– А ты, Роуз? – Она подняла бокал и строго посмотрела на сестру поверх очков. Глаза Айрис были такого же темно-серого цвета, что и коротко остриженные волосы.

– Ох, даже не знаю. – Роуз поднесла круглые часики прямо к глазам. – Еще и шести-то нет.

– Брось, Рози, дорогая, – сказала Лорел, шаря среди слегка влажных столовых приборов в поисках штопора. – В вине сплошные антиоксиданты. – Найдя штопор, она прищелкнула липкими пальцами. – Не напиток, а эликсир здоровья.

– Ладно, так и быть.

Лорел вынула пробку и наполнила бокалы. Поймав себя на том, что по детской привычке проверяет уровень жидкости, она улыбнулась. Главное, чтобы Айрис была довольна. Всем поровну, гласил закон, но средние сестры следовали ему с маниакальной одержимостью. «Хватит считаться, ласточка, – обычно говорила мама. – Никто не любит девочек, которые хотят получать больше остальных».

– Мне глоточек, Лол, – попросила Роуз. – Не хочу выбыть из строя до приезда Дафны.

– Кстати, она звонила? – Лорел протянула самый полный бокал Айрис.

– А разве я не сказала? Вечно все забываю!.. Если не застрянет в пробке, будет к шести.

– Тогда неплохо бы заняться ужином, – сказала Айрис, открывая кладовку и разглядывая сроки годности на этикетках. – Если доверить ужин вам, будем жевать бутерброды с чаем.

– Помочь? – предложила Роуз.

– Нет-нет. – Айрис, не оборачиваясь, замахала руками. – Сама справлюсь.

Роуз посмотрела на Лорел, та передала ей бокал и указала в сторону двери. Этот обычай в семье соблюдался свято: готовила всегда Айрис, и всегда с видом мученицы, а остальные позволяли ей наслаждаться своим самопожертвованием: чего не сделаешь ради сестры?

– Ну, нет так нет, – сказала Лорел.


Роуз отправилась проверить, все ли в порядке в комнате Дафны, а Лорел, прихватив бокал, вышла во двор. Она полной грудью вдохнула свежий после дождя воздух, села на скамейку-качели и начала раскачиваться, отталкиваясь каблуками. Качели были их общим подарком матери на восьмидесятилетие. Дороти с порога заявила, что лучшего места, чем под дубом, для них не найти. Никто не стал возражать. Хотя в саду хватало куда более живописных уголков, Николсоны знали, чем дорога их матери эта пустая лужайка. Где-то здесь, на траве, умер их отец.

Память штука прихотливая. Память перенесла Лорел в тот вечер: она стояла на лужайке, прикрываясь от солнца рукой, и зоркими юными глазами высматривала отца, готовясь каждую секунду сорваться с места и повиснуть у него на шее. Он шел по траве, посреди поля остановился, посмотрел на розовые облака, заметил, что красный закат к непогоде, а потом неожиданно дернулся, начал задыхаться, схватился за грудь и упал.

На самом деле все случилось совсем иначе. В день смерти отца Лорел занесло на другой край света, и лет ей было не шестнадцать, а пятьдесят шесть. Она присутствовала на церемонии вручения «Оскара», гадая про себя, неужели она единственная здесь обходится без коллагена и ботокса, и ничего не знала, пока не пришло сообщение от Айрис.

Нет, в тот солнечный полдень на глазах шестнадцатилетней Лорел умер совсем другой человек.

Хмуро разглядывая горизонт, Лорел закурила и на ощупь сунула в карман коробок. Дом и сад еще были залиты солнцем, но дальние поля уже погрузились в тень. Она посмотрела вверх, где среди листвы проглядывали доски. Старую лестницу, что вела в дом на стволе, от времени перекосило. Кто-то украсил верхнюю ступеньку ниткой блестящих розовых бус. Наверняка внуки Роуз.

В тот летний день она не спешила спускаться по ступенькам.

Лорел глубоко затянулась, погружаясь в воспоминания.

Девочка на дереве очнулась и вспомнила все: незнакомого мужчину, нож с алой ленточкой, искаженное страхом лицо матери, и принялась медленно спускаться на землю.

Внизу она прижалась лбом к стволу, оттягивая решение: куда идти, что делать? В голове мелькнула странная мысль: нужно бежать к ручью, привести сестер, брата и папу с его кларнетом и мечтательной улыбкой…

Только сейчас Лорел заметила, что давно не слышит их голосов.

Крадучись и пряча глаза, она пошла по горячим каменным плитам дорожки. Покосилась в сторону: среди грядок что-то белело – что-то, чему здесь не было места. Лорел отвела глаза и ускорила шаг, по-детски надеясь, что, если не смотреть, все станет как прежде.

Она была не в себе, но внешне казалась неестественно спокойной. Словно кто-то накинул на плечи принцессе волшебный плащ и она исчезла, а когда вернулась, обнаружила, что весь замок спит крепким сном. Прежде чем войти в дверь, Лорел подняла с земли обруч.

В доме было тихо. Солнце зашло за крышу, и в углах коридора залегли тени. Она подождала, пока глаза привыкнут к темноте. Нагретые за день водосточные трубы, поскрипывая, остывали – этот звук принадлежал долгим летним сумеркам с мошкарой, что кружит и кружит вокруг лампы.

Лорел посмотрела на лестницу, покрытую ковром, и шестым чувством поняла, что сестер в доме нет. Тикали часы. Внезапно ей стало страшно: а вдруг все они ушли и оставили ее с тем, что лежит в саду под простыней? По спине прошла дрожь. Глухой стук, пришедший из гостиной, заставил Лорел обернуться. Отец опустил кулак на деревянную каминную полку и воскликнул:

– Ради бога, мою жену могли убить!

Из-за двери донесся спокойный мужской голос:

– Я понимаю вас, мистер Николсон, но и вы должны понять, что мы лишь выполняем свою работу.

Лорел на цыпочках подкралась к двери. Мама сидела в кресле, прижимая к груди дитя. Малыш спал, Лорел отчетливо видела его ангельский профиль и пухлые щеки.

Двое незнакомцев: лысый на диване, второй, помоложе, у окна – что-то строчили в блокнотах. Полицейские, догадалась Лорел. Произошло что-то ужасное. Посреди залитого солнцем сада лежала белая простыня.

– Вы встречались с ним раньше, миссис Николсон? – спросил полицейский постарше. – Могли бы узнать его издалека?

Мама не ответила, во всяком случае, ее бормотания никто не расслышал. Она задумчиво водила губами по детскому затылку, покрытому нежным пушком.

– Разумеется, нет, – ответил муж за нее. – Она уже сказала, что видела его первый раз в жизни. И я бы посоветовал вам сравнить его приметы с приметами того приятеля, о котором писали в газетах.

– Не сомневайтесь, мистер Николсон, мы ничего не упустим, но сейчас у нас есть только труп в саду и показания вашей жены.

– Этот человек напал на нее! – вспыхнул отец. – Ей пришлось защищаться!

– Вы видели это собственными глазами, мистер Николсон?

Уловив в тоне полицейского нотку недоверия, Лорел испуганно отпрянула от двери. Они не знают, что она здесь. И никогда не узнают. Она тихонько поднимется в спальню, стараясь, чтобы половицы под ногами не скрипели, и забьется под одеяло. Она тут ни при чем, пусть взрослые сами разбираются со своими загадочными взрослыми делами…

– Я спрашиваю, вы там были, мистер Николсон? Видели, что произошло?

…но ее неудержимо влекло в гостиную, из сумрачного коридора в комнату, залитую солнечным светом. Лорел всегда нравилось быть в центре событий, не рассуждая, бросаться на помощь. Ее вечно мучил страх проспать в жизни что-то очень важное.

Она была напугана, нуждалась в поддержке. Как бы то ни было, Лорел вышла из-за кулис прямо на авансцену.

– Я там была, – промолвила она. – Я все видела.

Отец удивленно воззрился на дочь, перевел взгляд на жену, потом снова на дочь.

– Лорел, – сказал он хрипло, почти прошипел, – не выдумывай.

Все глаза смотрели на нее. Следующая реплика решит дело, подумала Лорел, избегая папиного взгляда. Набрав воздуху в легкие, она выпалила:

– Этот человек выскочил из-за угла. Он хотел схватить малыша.

Хотел ли? Лорел была уверена, что хотел.

– Лорел… – нахмурился отец.

Тогда она заговорила, решительно и твердо. (Она не ребенок, которого можно отослать в постель. У нее своя роль в этой пьесе. И не последняя.) Огни рампы сияли, и Лорел бесстрашно встретила взгляд лысого.

– Завязалась борьба. Я все видела. Тот человек напал на мою маму, а потом… потом он упал.

Целую минуту никто не произносил ни слова. Лорел смотрела на мать, которая больше не водила губами по затылку спящего младенца, а смотрела куда-то поверх плеча дочери. А ведь к чаю никто так и не притронулся, спустя годы вспомнила Лорел. Полные чашки стояли на столе, одна – на подоконнике. Тикали часы.

Наконец лысый встал с дивана и кашлянул.

– Вы ведь Лорел?

– Да, сэр.

Отец выдохнул, словно из воздушного шара выпустили воздух.

– Моя дочь, – произнес он, уже не сопротивляясь. – Старшая.

Полицейский смерил Лорел внимательным взглядом, губы тронула улыбка, но глаза остались холодными.

– Не стойте на пороге, Лорел. Садитесь и расскажите нам все, что видели, по порядку.

5

Лорел сидела на диване, ожидая отцовского одобрения, а когда тот нехотя кивнул, начала рассказ обо всем, чем занималась с утра. Обо всем, что видела, по порядку. Она читала в доме на дереве, а потом заметила незнакомца.

– Почему вы на него посмотрели? В нем было что-то необычное? – По тону полицейского было невозможно угадать, о чем он думает.

Лорел нахмурилась, стараясь показать, что заслуживает доверия. Нет, он не бежал, не кричал, но было в нем что-то – в поисках нужного выражения она уставилась в потолок – зловещее. Лорел повторила слово, словно пробуя его на вкус. Незнакомец выглядел зловеще, и она испугалась. Нет, не чего-то определенного, просто испугалась.

Возможно, то, что случилось потом, наложило отпечаток на первое впечатление?

Нет, в нем определенно было что-то пугающее.

Полицейский помоложе строчил в блокноте. Лорел выдохнула. На родителей она не смотрела, чтобы не утратить присутствия духа.

– Итак, незнакомый мужчина подошел к дому. Что случилось потом?

– Он подкрался из-за угла, не просто подошел, как обычный прохожий, а коварно подкрался сзади, и тут мама с братом на руках вышла из дома.

– Ваша мама держала ребенка на руках?

– Да.

– В руках у нее было что-то еще?

– Да.

– Что именно?

Лорел прикусила щеку, вспоминая влажный серебряный блеск.

– Нож для торта.

– Вы его узнали?

– Он у нас только для праздников. У него вокруг ручки красная ленточка.

В манере полицейского ничего не изменилось.

– Что случилось потом?

Лорел не замедлила с ответом.

– Мужчина напал на маму.

Легкая тень сомнения, словно солнечное пятнышко на фотоснимке, омрачила мысли Лорел. Мгновение она сосредоточенно изучала собственные коленки, затем продолжила. Мужчина бросился к Джерри, она точно помнит, как он протянул руки к ребенку. Маме пришлось заслонить малыша собой, опустить его на землю. Незнакомец попытался отобрать у нее нож, завязалась борьба…

– И что потом?

Лорел сглотнула, во рту пересохло.

– Потом мама ударила его ножом.

В комнате стало тихо, только скрипела бумага. Лорел совершенно ясно видела перед собой картинку: ужасный человек с темным лицом и огромными ручищами набрасывается на ее мать, пытается схватить малыша…

– Незнакомец упал?

Ручка перестала скрипеть. Полицейский помоложе поднял глаза от блокнота и посмотрел на Лорел.

– Сразу после удара ножом незнакомец упал на землю?

Лорел робко кивнула.

– Да.

– Вы уверены?

– Больше я ничего не помню. Я потеряла сознание и очнулась в доме на дереве.

– Когда?

– Только что. И сразу вернулась сюда.

Полицейский постарше набрал воздуха в легкие и с шумом выпустил его наружу.

– Желаете добавить что-нибудь? Возможно, вы видели или слышали что-нибудь еще?

Полицейский провел рукой по лысине. Глаза у него были светло-голубые, почти серые.

– Не спешите, любая незначительная деталь может оказаться важной.

Все ли она рассказала? Возможно, она видела или слышала что-то еще? Лорел задумалась. Нет, она ничего не упустила.

– Значит, ничего?

Она кивнула. Папа хмуро смотрел исподлобья.

Полицейские обменялись взглядами, старший едва заметно кивнул, младший захлопнул блокнот. Допрос закончился.


Сидя на подоконнике, Лорел смотрела, как трое мужчин вышли за калитку. По дороге они не разговаривали, потом лысый что-то спросил, и папа ответил, показывая на темнеющее небо. Возможно, мужчины обсуждали погоду, виды на урожай или историческое прошлое Суффолка.

Фургон неуклюже въехал на аллею, полицейский помоложе, шагая по высокой траве, шел ему навстречу, махая руками. Лорел смотрела, как шофер вышел из машины, как с заднего сиденья извлекли носилки, как простыня (не такая уж белая, пятна крови успели почернеть) прошелестела по саду. Полицейские погрузили труп на носилки, фургон укатил, а папа вернулся в дом. Захлопнулась дверь. Ботинки полетели на пол – один, затем второй – и, неслышно ступая ногами в носках, папа вошел в гостиную, где сидела мама.

Лорел задернула шторы и отвернулась от окна. Полицейские ушли. Она сказала правду. Почему же теперь ей не по себе?

Лорел вздрогнула. Незнакомец назвал маму по имени.

Об этом она полицейскому не сообщила. Лысый спросил, не желает ли она что-нибудь добавить, не видела ли чего-нибудь еще, но она промолчала.

Дверь отворилась, и Лорел подскочила на месте, ожидая увидеть полицейского, который вернулся, чтобы продолжить допрос. Но это был папа, который зашел сказать, что заберет сестер у соседей. Малыш заснул, мама легла. У двери он остановился и принялся барабанить пальцами по косяку.

– Это было ужасно, – промолвил он наконец.

Лорел закусила губу, чтобы не разрыдаться.

– Твоя мать – очень храбрая женщина.

Лорел кивнула.

– Она держалась молодцом. И ты тоже.

– Спасибо, папа, – пробормотала Лорел, глотая слезы.

– Полиция считает, что это тот самый псих, который пугал женщин у реки, про него еще в газетах писали. Приметы совпадают, да и кому еще пришло бы в голову напасть на твою мать?

И впрямь, Лорел, заметив незнакомца, сразу же вспомнила газетные статьи. Ей стало немного легче.

– Выслушай меня, Лол. – Папа сунул руки в карманы и беспокойно пошевелил пальцами. – Мы с мамой решили, что не стоит ничего рассказывать твоим сестрам. Они еще маленькие, не поймут. Я бы предпочел, чтобы и тебя тут в это время не было, но уж что вышло, то вышло.

– Прости, папа.

– Тебе не за что извиняться. Ты помогла полиции, своей матери, и теперь все позади. Плохой человек пришел в наш дом, но все закончилось благополучно. И теперь все у нас будет хорошо.

В последний словах отца почудился скрытый вопрос, и она ответила:

– Да, папа, все у нас будет хорошо.

Он криво улыбнулся.

– Ты хорошая девочка, Лорел. Теперь я пойду за твоими сестрами, а все, что случилось сегодня, останется между нами.


Они исполнили уговор. То, что произошло тем летним полднем в саду, осталось великой тайной семейной истории. Сестрам ничего не сказали, а Джерри был маленьким и ничего запомнить не мог. Хотя, как показали дальнейшие события, в последнем пункте они заблуждались.

Конечно, сестры заподозрили неладное: в тот день их бесцеремонно отволокли к соседям и усадили перед новехоньким телевизором «Декка»; несколько недель родители ходили мрачнее тучи, а парочка полицейских зачастила в дом. Впрочем, они и на миг не усомнились в словах папы, который объяснил, что в день рождения Джерри какой-то несчастный бродяга умер на лужайке перед домом. Печально, но ничего не поделаешь, всякое бывает.

Лорел отчаянно грызла ногти. Полицейское расследование завершилось за несколько недель. Приметы убитого совпали с приметами эксгибициониста. Полицейские сказали, что у такого рода извращенцев часто развивается агрессивность, а показания Лорел окончательно убедили всех, что Дороти Николсон действовала в целях самообороны. Злодей получил по заслугам, мать и дитя спасены, а прессе незачем совать нос в детали расследования. К счастью, на дворе стояли времена, когда сдержанность и благоразумие еще были в чести, и джентльменские соглашения между полицией и газетчиками соблюдались. Занавес опустился.

И все же Лорел не находила себе места от беспокойства. Пропасть между нею и остальными членами семьи росла. События того злосчастного дня все время прокручивались в голове – то, что она сказала полицейским, и особенно то, чего не сказала. Порой Лорел почти задыхалась от страха. Где бы она ни была – в доме или в саду – воспоминания не давали проходу, и больше всего тревожила невозможность найти объяснение тому, что случилось.

Удачно пройдя прослушивание и не поддавшись на уговоры родителей, которые умоляли ее окончить школу, подумать о сестрах и братике, который души в ней не чает, она собрала вещи – как обычно, только самые необходимые – и оставила родной дом. Ее жизнь изменилась внезапно и бесповоротно, словно флюгер, пустившийся в пляс под мощным порывом ветра.


Лорел допила вино и теперь рассматривала грачей, кружащих над папиной лужайкой. Кто-то повернул выключатель, и мир начал погружаться во тьму. У всех актрис есть любимые слова, «закат» был коронным словом Лорел. Ей нравилось его произносить, нравилось ощущение надвигающейся темноты и беспомощности, и в то же время было в нем что-то, рождающее надежду, что-то, что рифмовалось со словом «восход».

Сумерки, закат были прочно связаны с детством, с жизнью до отъезда в Лондон. Вот папа возвращается с работы на ферме, мама у плиты пеленает Джерри, сестры наверху хохочут над Айрис, которая, как обычно, кого-то передразнивает (спустя много лет Айрис стала директором школы – самым очевидным объектом для пародий). Время теней, когда в доме пахнет мылом, а большой дубовый стол накрывают к ужину. Сейчас Лорел почти жалела, что так и не обзавелась собственным домом.

Что-то мелькнуло в той стороне, откуда папа обычно возвращался с фермы, и Лорел замерла, но это был всего лишь автомобиль. Она встала, допила из бокала последние капли и, обняв себя руками за плечи (уже заметно похолодало), медленно побрела к калитке. Дафна энергично замигала фарами, и Лорел приветственно вскинула руку.

6

Большую часть ужина Лорел изучала лицо младшей из сестер. Что-то с ним сделали, и результат впечатлял. «Потрясающий новый увлажняющий крем», – ответила бы Дафна, если бы Лорел пришло в голову спросить. Вместо этого она молча кивала, слушая рассказы сестры, которая трясла кудряшками, развлекая компанию историями из жизни шоу «Утро Лос-Анджелеса», где каждый день читала прогноз погоды и флиртовала с ведущим по имени Чип. О том, чтобы вклиниться в ее самозабвенный монолог, не приходилось и мечтать, и когда наконец такая возможность представилась, Роуз и Лорел заговорили одновременно.

– Давай ты. – Лорел качнула бокалом – опять опустевшим, отметила она про себя, – в сторону Роуз.

– Мне кажется, нужно обсудить мамин день рождения.

– Согласна, – подала голос Айрис.

– Очевидно…

– Само собой…

– Я считаю…

– А ты что думаешь, Рози? – спросила Лорел.

– Я думаю, – Роуз, привыкшая уступать бойким сестрам, смущенно откашлялась, – что придется праздновать в больнице. Тем более надо придумать что-нибудь особенное. Вы же знаете, как мама относится к дням рождения.

– Именно это я и хотела сказать. – Дафна подавила икоту, прикрыв рот розовыми ноготками. – К тому же это в последний раз.

Молчание за столом нарушало лишь грубое тиканье швейцарских часов.

– Должна сказать, с тех пор, как ты перебралась в Штаты, ты стала гораздо… бесцеремоннее, – фыркнула Айрис, приглаживая жесткий ежик седых волос.

– Я просто хотела сказать…

– Мы знаем, что ты хотела сказать.

– Но это правда!

– Тем более незачем упоминать об этом вслух.

Лорел внимательно разглядывала собеседниц. Айрис негодовала, Дафна обиженно моргала, Роуз так отчаянно теребила косу, что грозилась ее оторвать. За столько лет сестры ничуть не изменились.

– Хорошо бы чем-нибудь ее порадовать, – вздохнула Лорел. – Поставить пластинку из папиной коллекции. Ты это имела в виду, Рози?

– Да, – ответила Роуз с благодарной улыбкой, – именно это. А еще мы могли бы вспомнить те истории, которые она для нас сочиняла.

– Про дверцу в глубине сада, которая ведет в волшебную страну…

– Про драконьи яйца, которые мы нашли в лесу…

– Про то, как она сбежала из дома с бродячим цирком…

– Ты помнишь цирк, который мы построили? – неожиданно спросила Айрис.

– Мой цирк! – просияла Дафна.

– Твой, твой, – перебила Айрис, – но только потому…

– Потому что я заболела корью и пропустила выступление настоящего, когда он приехал в город на гастроли. – Дафна рассмеялась воспоминаниям. – Папа соорудил на лужайке шатер, вы были клоунами, Лорел изображала льва, а мама ходила по канату.

– И у нее отлично получалось, – заметила Айрис. – Ни разу не упала. Должно быть, тренировалась много недель подряд.

– Или и впрямь в детстве удрала из дома с цирком, – сказала Роуз. – Я почти готова в это поверить.

Дафна довольно хмыкнула.

– Нам повезло с мамой. Она так и не перестала быть ребенком. Не то что другие матери. Я всегда ощущала неловкость, когда к нам домой приходили одноклассники.

– Ты? Неловкость? – Айрис изобразила удивление.

– А что вы скажете, – вклинилась Роуз, желая прекратить назревающую перепалку, – если я испеку мамин фирменный бисквитный торт?

– Помнишь тот нож? – воскликнула Дафна. – Ну, тот, с ленточкой…

– Красной, – вставила Айрис.

– …и костяной ручкой. Мама разрезала торт только им.

– Она утверждала, что нож волшебный. Будто бы он исполняет желания.

– А ведь я и впрямь долго в это верила. – Дафна со вздохом оперлась щекой о ладонь. – Интересно, что с ним стало?

– Нож пропал, – ответила Айрис. – Я хорошо помню. Я спросила маму, и она ответила, что нож потерялся.

– Похоже, он уплыл туда же, куда в этом доме уплывали шариковые ручки и невидимки, – перебила Лорел. – Я умираю от жажды. Принесу еще вина.

– А что, если мы его найдем? – услышала она из коридора.

– Отличная мысль! Разрежем мамин торт маминым ножом…

По крайней мере, на кухне Лорел была избавлена от необходимости наблюдать за лихорадочными сборами поискового отряда. («Куда, ну куда же он подевался?» – вопрошала горящая искренним рвением Дафна).

Лорел щелкнула выключателем, и кухня пробудилась к жизни, словно старый верный слуга, давно отошедший от дел. При бледном искусственном свете она показалась печальнее, чем на первый взгляд: швы между плитками покрывала тонкая пленка жирного налета – свидетельство того, что зрение Дороти неуклонно ухудшалось. Лорел стало не по себе. Давно следовало нанять маме уборщицу. Почему она об этом не подумала? И если уж начистоту, почему не нашла времени приехать и вымыть кухню сама?

Холодильник, по крайней мере, был новехонький. Когда старый добрый «Келвинатор» приказал долго жить, Лорел заказала по телефону из Лондона новую модель: энергосберегающую, с приспособлением для приготовления льда, которым мама так ни разу и не воспользовалась.

Лорел вынула из холодильника бутылку шабли, которую привезла с собой, и захлопнула дверцу. Видимо, слишком сильно – на пол свалился магнит и бумажка, тут же исчезнувшая под холодильником. Лорел чертыхнулась и, встав на четвереньки, принялась шарить среди клубков пыли.

Клочок бумаги оказался вырезкой из «Садбери крониклз»: чрезвычайно солидная Айрис в коричневом твидовом костюме и черных чулках на фоне своей школы. От путешествия под холодильник вырезка не пострадала, и Лорел задумалась, куда ее приткнуть. Задачка не из легких: на дверце холодильника было не так-то просто найти свободное место, особенно после того, как кто-то додумался сделать из нее своего рода доску объявлений, и все, что заслуживало внимания членов семьи, приклеивалось скотчем на большую белую дверцу. Фотографии, хвалебные отзывы, визитные карточки и, разумеется, вырезки из газет.

Внезапно Лорел вспомнилось июньское утро шестьдесят первого года, за месяц до дня рождения Джерри: все семеро сидели за столом, дружно намазывая клубничное варенье на хлеб с маслом, а папа вырезал из газеты фотографию улыбающейся Дороти рядом с ее знаменитой фасолью. Потом, когда убирали посуду, он прикрепил вырезку на дверцу холодильника.

– Как ты?

Лорел обернулась. В дверях стояла Роуз.

– Отлично, а что случилось?

– Тебя долго не было, и я решила проверить. – Роуз сморщила нос, всматриваясь в сестру. – Должна сказать, выглядишь ты неважно.

– При таком свете любой похож на чахоточного. – Лорел возилась со штопором, пряча лицо. – Надеюсь, кампания по розыску великого и ужасного ножа идет полным ходом?

– Еще бы. Когда эти две встречаются…

– Их бы энергию да в мирных целях.

– Да уж.

Горячий воздух вырвался из духовки, где Роуз пекла малиновый пирог, фирменное мамино блюдо. Сладкий запах нагретых ягод разнесся по кухне, и Лорел закрыла глаза.

Ей потребовался целый месяц, чтобы набраться мужества и задать Дороти прямой вопрос. Родители твердо решили никогда не упоминать о случившемся. Вероятно, Лорел так и не осмелилась бы начать разговор, если бы тот человек не начал ей сниться. Каждую ночь незнакомец в черной шляпе выходил из-за угла дома и шел к ее матери…

– Неплохо, – заметила Роуз, выдвигая противень. – До маминого ему далеко, но я не волшебница.

Лорел нашла мать на кухне – там, где сейчас стояла Роуз, – за несколько дней до отъезда в Лондон и спросила без обиняков:

– Откуда тот человек знал твое имя, мам?

Не успев договорить, Лорел мысленно взмолилась: пусть мама скажет, что она ослышалась.

Дороти ответила не сразу. Она подошла к холодильнику, открыла дверцу и стала шарить внутри. Целую вечность Лорел разглядывала ее спину и совсем было потеряла надежду, когда мама произнесла:

– Из газеты. Полицейские сказали, что он мог прочесть обо мне в газете. Газету нашли у него в сумке.

Ясность, которую так жаждала Лорел, наступила. Незнакомец увидел фотографию Дороти в газете и отправился на поиски. Но почему? Еле слышный вопрос прозвучал где-то внутри, однако Лорел заставила его умолкнуть. Тот человек был сумасшедшим, вот и объяснение. Да и какая теперь разница? Все давно закончилось. Лорел не стала слишком пристально всматриваться в нити рисунка, и картинка не утратила цельности.

И оставалась таковой до сих пор – до сегодняшнего дня. Невероятно, но прошло полвека, прежде чем старая фотография и упоминание забытого женского имени дали мыслям Лорел новый толчок.

Противень со щелчком встал на место.

– Еще пять минут, – объявила Роуз.

Лорел отхлебнула вина и, старательно изображая беспечность, обратилась к сестре:

– Роуз?

– М-м-м?

– Я про ту фотографию… Та женщина, которая подарила маме книгу…

– Вивьен.

– Да. – Лорел вздрогнула и поставила бутылку на стол. Это имя оказывало на нее какое-то магическое воздействие. – Мама когда-нибудь о ней говорила?

– Совсем немного. После того, как я нашла фотографию. Они дружили.

Лорел вспомнила дату: тысяча девятьсот сорок первый.

– Во время войны?

Роуз кивнула, складывая кухонное полотенце аккуратным прямоугольником.

– Она сказала, что Вивьен была родом из Австралии.

– Из Австралии?

– Она переехала в Англию ребенком. Это все, что я знаю.

– Как они познакомились?

– Мама не рассказывала.

– Почему мы никогда с ней не встречались?

– Понятия не имею.

– Разве не странно, что мама никогда о ней не упоминала? – Лорел отхлебнула вина. – Интересно, почему…

Прозвенел таймер.

– Может быть, они поссорились, и их пути разошлись. Откуда мне знать? – Роуз натянула кухонные рукавицы. – А что тебя заинтересовало?

– Да так, ничего.

– Тогда пошли есть, – сказала Роуз, вынимая форму из духовки. – Выглядит весьма аппетитно…

– Она умерла, – промолвила Лорел с внезапной убежденностью. – Вивьен умерла.

– Откуда ты знаешь?

– Это всего лишь предположение, – тут же пошла на попятную Лорел. – Шла война. Все могло случиться.

– Все когда-нибудь случается. – Роуз проткнула вилкой корочку. – Иногда даже глазурь выглядит весьма достойно. Ты готова броситься в пасть львам?

– А знаешь, – Лорел ощутила необоримое желание подняться на чердак и проверить свои предположения, – пожалуй, ты была права. Мне действительно нехорошо.

– Даже пирога не будешь?

На полпути к двери Лорел мотнула головой.

– Придется лечь пораньше. Не хочу утром встать с больной головой.

– Принести таблетку? Горячий чай?

– Нет, спасибо. Если только…

– Что?

– Пьесу.

– Какую пьесу?

– «Питер Пэн», книжку, в которой лежала фотография. Ее можно найти?

– Порой ты бываешь такой странной, – улыбнулась Роуз. – Ладно, так и быть, принесу я тебе твою книжку. – Она кивнула в сторону пирога. – Только с этим покончим.

– Не спешите, я буду у себя. Приятного аппетита. И еще, Рози…

– Что?

– Прости, что оставляю тебя на съедение этим двоим.


Во всем была виновата Австралия. Стоило Роуз упомянуть о месте, где родилась Вивьен, как в мозгу Лорел что-то щелкнуло. Она вспомнила, где впервые услышала это имя и почему оно так важно.

Пока сестры ели пирог и охотились за ножом, который им никогда не найти, Лорел перерыла чердак в поисках своего чемодана. У каждого в семье был свой собственный чемодан, тут мама была непреклонна. Это все из-за войны, однажды объяснил им папа. Все, что Дороти любила, уничтожила бомба, упавшая на ее дом в Ковентри. Ей хотелось верить, что ее дети избегнут такой участи. И пусть она не могла защитить их от сердечных ран, зато знала: каждый из них найдет свои школьные фотографии в целости и сохранности. Страсть матери к вещам – предметам, которые можно взять в руки и наделить неким особым смыслом, – граничила с одержимостью, а перед ее любовью к собирательству было трудно устоять. Все сохранялось, ничего не выбрасывалось, традиции соблюдались почти с религиозным рвением. Взять, к примеру, тот самый нож.

Чемодан Лорел подпирал старый радиатор, который папе так и не удалось починить. На крышке по трафарету было выведено ее имя. Истертые кожаные ремни и сломанные застежки годились только на свалку. Сердце Лорел затрепетало. Странно, что предмет, о котором она не думала пятьдесят лет, так четко возник в ее мозгу. Она помнила, как он выглядит, представляла, как возьмет его в руки, какие чувства он всколыхнет. Бледный призрак юной Лорел опустился на колени рядом с ней.

Внутри пахло сыростью и старым одеколоном, название которого она успела забыть, но запах заставил ее вновь ощутить себя шестнадцатилетней. Чемодан был забит бумагами: дневники, фотографии, письма, школьные аттестаты, выкройки.

Наконец в дальнем левом углу чемодана она нашла то, что искала. Тоненькую книжицу, полную воспоминаний.

Несколько лет назад ей предложили сыграть роль Мэг в «Дне рождения». Лорел отказалась. Единственный раз она позволила личной жизни вмешаться в свою театральную карьеру. Лорел отговорилась плотным съемочным графиком, хотя причина была в другом: она не могла отрешиться от того летнего дня шестьдесят первого года, с которым была связана пьеса.

Юноша, в которого Лорел была влюблена, а теперь не помнила его имени, подарил ей эту книгу, и она читала и перечитывала ее много раз, испытывая гнев и отчаяние. А потом незнакомец вышел из-за угла дома, и все в ее жизни изменилось. Одна мысль о том, чтобы снова погрузиться в сюжетные перипетии старой драмы, причиняла Лорел физическую боль.

И теперь у нее на лбу выступил пот, а пульс участился. Они лежали там же, в целости и сохранности, края вырезок торчали между страниц. Две статьи: путаная заметка местного корреспондента и некролог в «Таймс», тайком выдранный из газеты, которую отец ее подруги привез из Лондона.

– Смотри, Лорел, – сказал он однажды, когда Лорел зашла навестить Ширли. – Статья про того несчастного, который умер рядом с вашим домом.

Из многословной статьи следовало, что незнакомец был человеком незаурядным. Задолго до того, как появиться на пороге их фермы, он познал уважение и славу. Детей он не оставил, но когда-то давным-давно был женат.

Света маленькой тусклой лампочки не хватало, чтобы разбирать строчки, поэтому Лорел захлопнула чемодан и, прихватив книжку, спустилась вниз.

Спать ей предстояло в их детской спальне (еще одно преимущество в сложной иерархии старшинства), и постель уже застелили свежим бельем. Кто-то – наверняка Роуз, больше некому – поднял наверх ее сумку, но Лорел не стала распаковывать вещи, а открыла окно и уселась на подоконнике.

Вытащив из книги некролог, она всмотрелась в газетные строчки. Знакомое имя ждало ее в третьей снизу строке.

Вивьен.

Лорел вернулась назад и прочла предложение с начала: «В тысяча девятьсот тридцать восьмом году Генри Дженкинс женился на мисс Вивьен Лонгмейер, родившейся в Квинсленде, Австралия, но воспитанной дядей в Оксфордшире». Ниже значилось: «Вивьен Дженкинс погибла в Ноттинг-хилле, в тысяча девятьсот сорок первом году во время авианалета».

Лорел глубоко затянулась, пальцы дрожали.

Возможно, существовали две Вивьен, обе австралийки. Возможно, подруга ее матери времен войны не имеет отношения к той Вивьен, муж которой умер на пороге «Зеленого лога». Верилось с трудом.

Выходит, мама знала Вивьен Дженкинс, а значит, и Генри Дженкинса.

«Привет, Дороти. Давненько не виделись», – промолвил он, и в глазах матери вспыхнул ужас.

Дверь открылась, вошла Роуз.

– Как ты? – спросила сестра, поморщившись от запаха табака.

– Это в лечебных целях. Только родителям не говори. Терпеть не могу оправдываться.

– Не бойся, я не подведу. – Роуз подошла ближе и протянула Лорел маленькую книжку. – Смотри, какая потрепанная.

«Потрепанная» было мягко сказано. Лицевая обложка держалась на честном слове, зеленая ткань под ней почернела и пахла горелым. Лорел аккуратно перевернула страницу. На титульном листе было написано черным: «Дороти. Истинный друг – свет в ночи. Вивьен».

– Наверное, эта книжка была для нее важна, – заметила Роуз. – Она не стояла на полке вместе с остальными, а лежала в чемодане. Мама хранила ее там все эти годы.

– Ты заглядывала в ее чемодан?

У мамы были очень строгие понятия относительно неприкосновенности личной жизни.

Роуз вспыхнула.

– Нечего так на меня смотреть, Лол! Я не взламывала замок пилкой для ногтей. Она попросила меня принести книжку месяца два назад, прямо перед тем, как ее забрали в больницу.

– Она дала тебе ключ?

– Неохотно. Только после того, как я застукала ее на лестнице. Собиралась сама влезть на чердак.

– Не может быть!

– И тем не менее.

– Мама неисправима.

– Ты такая же, Лол.

Роуз не имела в виду ничего плохого, но Лорел вздрогнула. Она вспомнила вечер, когда сказала родителям, что покидает родной дом. Их огорчило, что она втайне от всех ездила на прослушивание, они считали, что ей рано начинать самостоятельную жизнь, волновались, что Лорел не получит аттестат. Тогда за кухонным столом родители по очереди выдвигали возражения; Лорел слушала со скучающим видом, а когда они закончили, с пылом обиженного подростка выпалила:

– А я все равно уеду! Что бы вы ни говорили, я своего решения не изменю. Я этого хочу!

– Ты слишком молода, чтобы понимать, чего ты хочешь, – возразила мама. – Люди меняются, взрослеют, принимают более взвешенные решения. Я тебя знаю, Лорел…

– Нет, не знаешь!

– Я знаю твое упрямство. Знаю, что ты считаешь себя особенной, что тебя одолевают мечты. Ты так похожа на меня…

– Ничего подобного! Я ни капельки на тебя не похожа! – Слова Лорел больно ранили и без того расстроенную Дороти. – Я никогда не делала того, что сделала ты.

– Довольно! – Стивен Николсон обнял жену за плечи, давая понять дочери, что ей пора наверх, но разговор не окончен.

Ночью Лорел беспокойно металась в постели. Она понятия не имела, где сестры, наверное, их специально держат от нее подальше. Лорел впервые открыто выступила против родительской воли, она гордилась собой и одновременно себя стыдилась. Возникло чувство, что прежней жизни уже не вернуть.

Неожиданно дверь отворилась, и в спальню кто-то вошел. Постель прогнулась под весом тела, и Лорел услышала мамин голос. Мама плакала. Лорел захотелось упасть ей на грудь и никуда не уезжать.

– Мне очень жалко, что мы поссорились, – сказала Дороти, и луч лунного света из окна упал на ее лицо. – Как мы дошли до такого! Могла ли я представить, что когда-нибудь буду ругаться с собственной дочерью! В юности я думала, что не похожа на родителей. Я любила их, но мне казалось, они меня не понимают. Считала, что я лучше их знаю, как мне жить, и не прислушивалась к советам.

Лорел улыбнулась, не догадываясь, куда клонит мама, но, по крайней мере, внутри у нее уже не бушевала огненная лава.

– Мы с тобой очень похожи, – продолжила Дороти. – Я боюсь, что ты повторишь мои ошибки.

– Никакой ошибки! – Лорел села на кровати. – Неужели ты не понимаешь? Я хочу стать актрисой, и для этого нет лучшего места, чем Лондонская драматическая школа!

– Лорел…

– Вообрази, что тебе семнадцать, мам, и впереди у тебя целая жизнь. Неужели тебе не захотелось бы все бросить и укатить в Лондон?

Вопрос был явно не по адресу – Дороти никогда не выказывала ни малейшего желания съездить в Лондон.

В комнате стало тихо, черный дрозд за окном звал подругу.

– Нет, – промолвила Дороти мягко и печально, гладя дочь по волосам. – Нет, никогда.

Только сейчас Лорел пришло в голову, что в ту далекую ночь она была так поглощена собственной драмой, что не спросила маму, какой она была в семнадцать лет, чего хотела, от каких ошибок предостерегала дочь.

Лорел взяла книжку, которую принесла Роуз, и нетвердым голосом промолвила:

– Как странно держать в руках то, что принадлежало ей до всего.

– До чего?

– До нас. До этого дома. До того, как она стала нашей матерью. Только представь, когда ей подарили эту книгу, когда был сделан тот снимок с Вивьен, она не подозревала, что когда-нибудь мы появимся на свет.

– А на снимке она сияет.

Лорел не улыбнулась.

– Ты когда-нибудь думала о ней, Рози?

– О маме? Разумеется.

– Нет, о ней, когда она еще не стала нашей мамой. Мы ведь ничего не знаем о том, как она жила до нас. Ты когда-нибудь задумывалась, чего она хотела, как смотрела на мир, – тут Лорел украдкой посмотрела на сестру, – какие тайны хранила?

Роуз неуверенно улыбнулась, и Лорел покачала головой.

– Не обращай внимания. Что-то я расчувствовалась сегодня. Это все старый дом, старая спальня. – Ей хотелось сгладить впечатление от своих опрометчивых слов. – Помнишь, как Айрис храпела?

– Громче, чем папа! – рассмеялась Роуз. – Сомневаюсь, что с годами она стала храпеть тише.

– Скоро выясним. Ты уже ложишься?

– Хотела принять ванну, пока остальные сидят за столом. – Роуз понизила голос и пальцами оттянула кожу на висках. – Как думаешь, Дафна…

– Я бы не удивилась.

Роуз нахмурилась.

– Придет же такое в голову, – покачала головой сестра.

Когда за Роуз закрылась дверь, улыбка сползла с лица Лорел. Она отвернулась к окну и выглянула наружу. За стеной щелкнул замок, вода зашумела в трубах.

Пятьдесят лет назад, сказала Лорел далеким звездам, моя мать убила человека. Она называла это самообороной, но я была там и все видела. Она подняла руку и ударила того человека ножом, и он упал на землю, на вытоптанную траву и цветущие фиалки. Моя мать знала его, она была напугана, и я до сих пор не знаю почему.

В голову пришла неожиданная мысль: возможно, причина всех ее горестей и потерь, всех ночных кошмаров и приступов меланхолии кроется в том летнем дне? В тайне ее матери, которая все эти пятьдесят лет оставалась нераскрытой?

– Кто ты, Дороти? – произнесла Лорел шепотом. – Кем ты была до того, как стала нашей мамой?

7

Поезд Ковентри – Лондон, 1938 год

В семнадцать Дороти Смитэм окончательно уверилась, что ребенком ее похитили. Это было ясно как день. Дороти озарило в субботу, около одиннадцати утра, при виде отца, когда тот, покрутив карандаш между пальцами и облизнув верхнюю губу, аккуратно занес в карманный гроссбух цену поездки на такси до вокзала (три шиллинга пять пенсов за четверых плюс три шиллинга за багаж). Составлению списка расходов отец будет предаваться почти все время в Борнмуте, а по возвращении в Ковентри семью ждет увлекательный вечерок. Длиннющие фолианты, неизбежные сравнения с прошлыми поездками (хорошо, если дело ограничится последним десятилетием), призывы в следующий раз вести себя экономнее, прежде чем, взбодренный заслуженным отдыхом, отец вернется в кресло бухгалтера на фабрике по производству велосипедов Х.Д. Уокера и, засучив рукава, примется за работу.

Мать Долли сидела в углу купе, украдкой прикладывая к ноздрям носовой платок и больше всего на свете боясь побеспокоить мужа с его подсчетами. Как только Дженис Смитэм всякий раз умудрялась простыть прямо перед ежегодной летней поездкой к морю! Такое постоянство порадовало бы Долли, если бы не робкие виноватые звуки, издаваемые матерью в платок – засунуть бы в уши отцовский карандаш, лишь бы их не слышать! Следующие две недели Дженис будет хлопотать над мужем как наседка, пилить Дороти за слишком откровенный вырез купальника и следить, чтобы Катберт водился только с мальчиками из хороших семей.

Бедный Катберт. Милый веселый малыш, всегда готовый расплыться в улыбке или, напротив, удариться в слезы, стоило Долли выйти из комнаты. Впрочем, с годами ему предстояло стать двойником мистера Артура Смитэма. А это означало, что, как бы ни были близки Катберт и Долли, едва ли они родные по крови, а следовательно, вопрос открыт: кто ее настоящие родители и как ее занесло в эту семейку?

Циркачи? Знаменитые канатоходцы? Почему бы нет. Долли посмотрела на свои длинные стройные ноги. Она была весьма спортивной девушкой: учитель физкультуры мистер Энтони каждый год отбирал ее в первый состав школьной хоккейной команды. А когда они с Кейтлин откатывали ковер к стене и ставили в патефон пластинку Луи Армстронга, не приходилось сомневаться, кто из них двоих танцует лучше. Истинную грацию – Долли скрестила ноги и пригладила юбку – не скроешь.

– Папа, а мы купим конфет?

– Конфет?

– На станции, в том маленьком магазине.

– Вряд ли, Катберт.

– Ну, папа…

– Нам следует помнить об экономии.

– Мам, ты же обещала…

– Ну-ну, Катберт, перестань. Папе лучше знать.

Долли отвернулась к окну, за которым пролетали поля. Циркачи, как пить дать, циркачи.

Платье с блестками, ночи под куполом цирка, опустевшего, но еще помнящего крики восхищенной толпы. Блеск, волнение, романтика.

Возмущение родителей, когда Долли, по их мнению, привлекала внимание посторонних, также свидетельствовало в пользу гипотезы о циркачах.

– Что скажут люди, Дороти, – шипела мама, когда она надевала слишком короткую юбку, смеялась слишком громко или красила губы слишком ярко. – Ты привлекаешь внимание. Ты знаешь, папа этого не одобряет.

Долли знала. Как любил повторять Артур Смитэм, яблоко от яблони недалеко падает. Должно быть, он вечно жил в страхе, что рано или поздно цыганская бродяжья кровь дочери даст о себе знать.

Долли сунула в рот мятный леденец, языком прижала его к щеке и уткнулась лбом в стекло. С самим похищением дело обстояло еще загадочнее. Интересно, как они это провернули. Артур и Дженис Смитэм меньше всего на свете походили на грабителей. Вообразить, как они подкрадываются к оставленной без внимания детской коляске и выхватывают из нее спящего младенца, было крайне затруднительно. Людьми, решившимися на кражу, движет алчность или нужда, они относятся к предмету, который предстоит украсть, с подлинной страстью. По мнению Артура Смитэма, слово «страсть» следовало вымарать из английского языка, если не из английской души. Сходить в цирк? Еще чего. Пустая забава, он найдет своим деньгам лучшее применение.

Гораздо вероятнее – леденец разломился надвое, – малышку Долли нашли на пороге, и ее приемными родителями двигала не страсть, а чувство долга.

Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Тайная беременность, гнев инспектора манежа, поезд с циркачами прибывает в Ковентри. Какое-то время юные влюбленные пытаются свести концы с концами, однако скоро деньги заканчиваются, работы нет (умение ходить по канату – не слишком ходовой товар на рынке труда), и ими овладевает отчаяние. Они бредут по городу, младенец от слабости даже не хнычет, и тут их внимание привлекает один из домов: свет льется изнутри, ступени чище и опрятнее, чем у соседей, густой аромат тушеной говядины, фирменного блюда Дженис Смитэм, щекочет ноздри. Им ничего не остается…

– Я не могу больше терпеть!

Долли приоткрыла один глаз. Брат прыгал на одной ноге посреди купе.

– Уймись, Катберт, мы почти приехали…

– А я хочу писать сейчас!

Долли зажмурилась крепче прежнего. Так и есть – не трагическая история молодых циркачей, по-настоящему в нее она не верила, – но ее особость, ее непохожесть. Долли всегда чувствовала себя не такой, как все, более живой, чем остальные люди, и верила, что ее ждет иной, высокий удел. Это не пустые слова, у нее есть доказательства.

Так говорил отец Кейтлин, а он доктор и разбирается в подобных вещах. Они играли в Блотто[6], доктор предъявлял одну карточку с чернильными кляксами за другой, Долли не отставала, называя первое, что придет в голову.

– Потрясающе, – пробормотал отец Кейтлин на середине игры, не вынимая трубки изо рта. – Удивительно! – воскликнул он, качая головой. – Вот это да!

Доктор Руфус оказался куда симпатичнее, чем положено отцу подруги. Только кислая мина Кейтлин остановила Долли, готовую последовать за доктором в его кабинет, когда тот объявил ее варианты незаурядными и требующими дальнейшего изучения.

Незаурядными. Долли повторила про себя это слово. Ей не по пути с заурядными Смитэмами, она не собирается становиться такой, как они. Ее жизнь будет яркой и насыщенной событиями. Она не намерена держаться в рамках приличий. Вот возьмет и удерет с бродячим цирком.

При подъезде к станции Юстон поезд замедлил ход. В окне теснились дома, и у Долли перехватило дыхание. Лондон! Бурлящий водоворот большого города (как писали в путеводителе «Уорд Лок энд Ко», который она прятала в комоде, между панталонами), театры, ночные развлечения, бурная жизнь знаменитостей.

Когда Долли была ребенком, отец иногда брал работу в Лондоне. Вечером она тайком ждала его возвращения, прячась за перилами лестницы. Ключ скрипел в замке, Долли замирала, и вот появлялся отец, излучая ауру причастности к чему-то важному и значительному. Долли не осмеливалась расспрашивать его о поездках, словно втайне догадывалась, что правда окажется куда банальнее ее фантазий. И теперь она смотрела на отца в надежде поймать ответный взгляд и удостовериться, что его тоже охватило радостное возбуждение от близости великого города.

Ничего подобного. Артур Смитэм не отрывал глаз от записной книжки, на сей раз от последней страницы, куда тщательно перенес расписание поездов и номера платформ. Уголки его губ дергались. Не имело значения, что времени больше, чем нужно, что их маршрут не менялся много лет и что подобные нехитрые трюки с пересадками люди совершают каждый день. Сейчас раздастся – Долли заранее сжалась – боевой клич.

– Всем оставаться на местах, пока я буду искать такси. – Отважная попытка командира сохранить спокойствие в рядах войска перед лицом надвигающегося сражения.

Артур Смитэм снял шляпу с вешалки.

– Катберт, дай руку, – заволновалась мать.

– А если я не хочу…

– Каждый отвечает за вверенный ему багаж, – продолжил отец с воодушевлением. – Ракетки и клюшки из рук не выпускать. Избегать хромых и увечных. Никто не должен замедлить наше продвижение.

Хорошо одетый мужчина, деливший с ними купе, покосился на оратора, и Долли захотелось – уже не в первый раз – провалиться сквозь землю от стыда.


По незыблемой, освященной годами традиции поездок к морю семейство Смитэм отправлялось на пляж сразу после завтрака. Отец никогда не арендовал купальни, считая их неуместным и хвастливым расточительством, поэтому прибыть на место отдыха следовало раньше толпы отдыхающих. Однако в то утро миссис Дженингс задержала их в столовой пансиона «Бельвью», дольше обычного провозившись с чаем. Хотя с каждой минутой отец становился раздражительнее, Артур Смитэм не позволял себе быть невежливым. В конце концов выручил Катберт. Мальчик посмотрел на часы, висевшие над картиной с изображением морского причала, проглотил целиком яйцо-пашот и заявил:

– Ну и ну! Почти десять!

Спорить с этим утверждением не могла бы даже миссис Дженингс. Она отступила в кухню, заметив напоследок:

– А погодка-то в самый раз для пляжа!

Денек и впрямь выдался на славу, один из тех летних дней, когда небо сияет синевой и за каждым поворотом ждут чудеса и открытия. С высокомерием курортников, которые заказали пансион в феврале и оплатили в марте, мистер и миссис Смитэм рассматривали толпу любителей отдыха выходного дня. Самозванцы и самозванки, оккупировавшие их пляж, запрудившие их причал и создающие очередь к их лоткам с мороженым.

Возглавляемое бесстрашным командиром, семейство с победным видом преодолело ступени и заняло плацдарм прямо под каменной стеной. Отец поставил на землю корзину для пикника и, засунув пальцы за ремень брюк, принялся осматривать окрестности. Заключив, что место «что надо», он самодовольно добавил:

– И не более ста шагов от дома. Не более ста шагов.

Выдавив кривую улыбку, Долли занялась полотенцем. Разумеется, с пляжа пансион «Бельвью» не просматривался. Вопреки названию (неожиданно жизнерадостному для суровой миссис Дженингс, которая в юности провела «дивный» месяц в Париже) здание стояло на середине Литтл-Коллинз-стрит, пролегавшей вдали от променада. Вид из окон определенно не мог называться прекрасным: серые стены спереди и водосточные трубы сзади, но поскольку и сам дом ничуть не походил на французский, Долли не видела смысла роптать. Вместо этого она натерла плечи кольдкремом «Пондс» и углубилась в журнал, украдкой бросая взгляды в сторону купален, где проводила время публика побогаче.

Из толпы особенно выделялась одна девушка. У нее были светлые волосы, загорелая кожа и славные ямочки на щеках, которые появлялись, когда она смеялась, а смеялась девушка часто. Долли не могла отвести от нее глаз. Ее завораживала кошачья грация, с которой двигалась незнакомка, касаясь руки то одного, то другого собеседника; высокие скулы, тихая улыбка, приберегаемая для избранных друзей; свет, исходивший от ее серебристого атласного платья, раздуваемого летним бризом. Бризом. Даже природа была против Долли. Пока она поджаривалась посреди лагеря, разбитого семейством Смитэмов – капли пота скопились на лбу, купальник прилип к телу, – серебристое платье издевательски трепетало на ветру.

– Кто будет в крикет?

Долли поглубже зарылась в журнал.

– Я! Я буду! – Катберт принялся скакать то на одной, то на другой ноге (уже успевших обгореть). – Я буду подавать, пап! Ну пожалуйста, пап, ну можно я?

Тень отца на миг заслонила от нее палящее солнце.

– Дороти, а ты что же?

Перед глазами Дороти промелькнула бита, округлость отцовского торса, ошметки яичницы-глазуньи, приставшей к усам, а перед мысленным взором стояла прекрасная смеющаяся девушка в серебристом платье, флиртующая с друзьями без присмотра родителей.

– В следующий раз, пап, – промолвила она тихо. – Голова болит.

Головная боль относилась к категории женских штучек, и мистер Смитэм недовольно поджал губы.

– Тогда отдохни, – кивнул он, медленно удаляясь.

– Пап, ну где ты там? – позвал Катберт. – Боб Уайетт уже на поле. Покажи ему класс!

Разве можно устоять перед таким призывом? Повернувшись на каблуках, отец, словно постройнев и помолодев, бодрой походкой зашагал по пляжу с битой на плече.

Игра началась. Спортивное мастерство Артура Смитэма тоже было частью семейного предания, а обязательная игра в крикет во время летнего отдыха – традицией, освященной временем.

В глубине души Долли себя ненавидела – возможно, это ее последний отдых с семьей, – но не могла стряхнуть раздражение. С каждым днем пропасть между ней и ее родными расширялась. Она не переставала любить их, однако родители, а порой даже Катберт, выводили ее из себя. Долли всегда ощущала себя особенной, не такой, как все, с недавних же пор отношения между ней и родителями окончательно испортились.

Как-то за обедом отец завел разговор о том, чем она будет заниматься после окончания школы. В сентябре на велосипедной фабрике освободится вакансия секретарши, и после тридцати лет безупречной службы он надеется, что его влияния хватит, чтобы место получила Долли. Говоря про влияние, отец улыбался и подмигивал, словно делал дочери большое одолжение и теперь она должна испытывать к нему искреннюю благодарность, а Долли хотелось выть, словно героине фильма ужасов. Ничего страшнее и придумать нельзя! В голове не укладывалось, что Артур Смитэм, ее отец, за семнадцать лет так и не удосужился понять собственную дочь.

С пляжа донесся крик: «Шесть!» – и поверх журнала Долли бросила взгляд на отца, который закинул биту на плечо, словно ружье, и затрусил к импровизированной калитке. Рядом с ней Дженис Смитэм излучала искренний интерес, время от времени издавая негромкие возгласы: «Вот так удар!», перемежаемые вскриками: «Осторожно!», «Не так быстро!» и «Дыши, Катберт, помни о своей астме». Долли рассматривала ее аккуратный перманент, целомудренный крой купального костюма, отмечала ее манеру вести себя так, словно она боится лишний раз о себе напомнить.

Когда Долли поняла, что отец не шутил насчет места секретарши, она еще надеялась на заступничество Дженис. Пусть порой Долли воображала себя подменышем, но в глубине души знала, что это не так. Увидев мать и дочь рядом, никто бы не усомнился в их родстве. У Дженис и Дороти Смитэм были волосы шоколадно-коричневого цвета, высокие скулы и пышная грудь. И, как узнала Долли недавно, они с матерью были похожи не только внешне.

Однажды, роясь в гараже в поисках клюшки, Долли обнаружила на самой верхней полке зеленоватую коробку из-под обуви. Коробка показалась ей смутно знакомой; потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: мать сидит на краю кровати в спальне, на коленях та самая коробка, на лице странная задумчивость. Долли сразу поняла, что не стоит докучать матери в такую минуту, но впоследствии часто спрашивала себя, что означал этот мечтательный, растерянный вид, заставлявший Дженис выглядеть и старше, и моложе одновременно.

В тот день в гараже Долли подняла крышку коробки – и тайное стало явным. Коробку заполняли обрывки другой жизни: программки музыкальных вечеров, синие наградные ленты победительницы конкурса молодых непрофессиональных певцов, дипломы на имя Дженис Уильямс. Была даже газетная вырезка с портретом юной девушки: у нее была точеная фигурка и сияющие глаза, и она явно не собиралась по примеру одноклассниц прожить тусклую предсказуемую жизнь.

Однако вышло именно так. Долли пристально всматривалась в девушку на фотографии. Некогда ее мать обладала талантом – настоящим природным даром, делавшим ее особенной, не такой, как все. Однако за семнадцать лет Долли ни разу не слышала, чтобы мать пела. Что могло заставить замолчать женщину, некогда сказавшую: «Я люблю петь больше всего на свете. Когда я пою, мне кажется, я отрываюсь от земли и лечу. Моя мечта – однажды выступить перед королем».

Долли казалось, она знает ответ.

– Держи спину ровнее, Катберт, – донесся голос отца. – Не сутулься.

Артур Смитэм: бухгалтер по призванию, один из столпов велосипедной фабрики, поборник всего, что хорошо и прилично. Враг всего незаурядного и необычного.

Долли вздохнула, наблюдая, как отец изгибается, подавая Катберту мяч. Артуру Смитэму удалось подавить все, что делало особенной ее мать, но Долли не уступит.

– Мама, – промолвила она, опуская журнал.

– Что, дорогая? Хочешь сэндвич с креветочной пастой?

Долли набрала воздуху в легкие. Она и представить себе не могла, что когда-нибудь решится сказать матери правду.

– Мама, я не хочу работать на велосипедной фабрике.

– Не хочешь?

– Да.

– Понятно.

– Каждый день делать одно и то же – это не по мне. Печатать бесконечные письма, где будет все про велосипеды, поставки, и ужасные «искренне ваш».

По лицу матери было трудно прочесть, о чем она думает.

– Ясно.

– Вот так.

– А чем ты хочешь заниматься?

Долли не знала ответа. Ничего определенного, просто она была уверена, что судьба приготовила для нее нечто особенное.

– Не знаю. Я просто… Велосипедная фабрика – не место для такой, как я.

– Но почему?

Долли не хотелось отвечать. Она была уверена, что мама не станет приставать с расспросами. Она пыталась найти правильные слова, чувствуя, как на смену надежде приходит разочарование.

– Пришло время взяться за ум, Дороти, – сказала мать мягко. – Ты почти взрослая.

– Да, но…

– Пора забыть детские фантазии. Он хотел сказать сам, сделать сюрприз, но, раз уж так вышло, я открою тебе тайну: отец уже договорился с миссис Левин о встрече.

– Что?

– Тебя ждут в первую неделю сентября. Нам повезло, что твой отец – человек со связями.

– Но я…

– Папе лучше знать. – Дженис потянулась, намереваясь похлопать дочь по ноге, потом передумала. – Вот увидишь.

За фальшивой улыбкой Дженис прятался страх, словно она понимала, что в каком-то смысле предает дочь, однако не желала об этом задумываться.

Долли вскипела. Ей захотелось встряхнуть мать, напомнить ей, что когда-то и она была особенной, не такой, как все. Пусть расскажет, почему она изменилась (хотя Долли и сознавала, что просить об этом жестоко). Ибо ее дочь напугана и больше всего на свете боится стать такой же, как мать.

– Осторожнее!

Крик, донесшийся с берега, отвлек внимание Долли и спас Дженис Смитэм от неприятного разговора.

У кромки воды, в купальнике прямо со страниц журнала «Вог», стояла она, девушка в серебристом платье, и, поджав губки, терла ушибленную руку. Вокруг, охая и причитая, сгрудились ее прекрасные спутники, и Долли наконец поняла, что случилось. Юноша примерно ее лет нагнулся и поднял с песка – Долли в ужасе зажала рот рукой – крикетный мяч.

– Простите, молодежь, – извинился отец.

Глаза Долли расширились: что, черт возьми, он собирается делать? Хорошо хоть, ему хватает ума оставаться на месте. Но нет – щеки Долли вспыхнули, – отец направился прямо к ним! Долли хотелось сгинуть, провалиться сквозь землю со стыда. Подойдя к компании, отец остановился, виновато пожал плечами, мимически изобразил замах. Молодые люди закивали, юноша с мячом в руке что-то сказал отцу, девушка дотронулась до своей руки и улыбнулась. Долли выдохнула – кажется, пронесло.

Однако отец, вероятно, зачарованный светским лоском новых знакомых, вместо того, чтобы поспешно ретироваться, обернулся и махнул рукой в сторону Долли и ее матери. Дженис Смитэм засуетилась (заставив дочь поморщиться с досады), привстала, вновь села, замерла в неудобной позе и помахала рукой.

Долли совсем приуныла. Ничего хуже нельзя было даже вообразить.

Впрочем, тут она ошибалась.

– Смотрите! Смотрите, что я могу!

Зрителям пришлось последовать призыву. Катберт, привыкший быть в центре внимания, решил напомнить о себе. Забыв про крикет, малыш нашел новую забаву, попытавшись взобраться на спину ослику, бродившему по пляжу. Зрелище было жалким, но Долли пришлось смотреть. Увы – она украдкой огляделась, – как и всем остальным.

Выходка Катберта оказалась последней соломинкой. Вероятно, ей следовало помочь брату, но это было выше ее сил. Буркнув про больную голову, Долли захлопнула журнал и бросилась вон с пляжа, в укрытие крохотной темной комнатки с жалким видом на соседские водостоки.


Молодой человек с нестриженой шевелюрой и в неряшливом костюме наблюдал за сценкой на пляже из-за эстрады. Казалось, он мирно дремал, сдвинув на глаза шляпу, но крик разбудил его. Он протер глаза и в поисках источника шума оглядел местность. Им оказались отец с сыном, все утро игравшие в крикет.

Поднялась суета, отец помахал рукой компании молодых богачей, ранее коротавших время в купальном домике на мелководье. Теперь домик опустел, лишь трепетало на ветру серебристое платье на перилах балкона. Молодой человек успел заметить его раньше, оно бросалось в глаза; такому платью место не на пляже, а на балу.

– Смотрите! Смотрите, что я могу! – донесся крик.

Молодой человек послушно перевел глаза. Парнишка, до сей поры прилежно игравший в крикет, принялся потешать публику, взявшись за ослика. Толпа радостно внимала новому развлечению.

Все, кроме него. У него были дела поважнее. Девушка с розовыми губками и прелестными округлостями, заставлявшими сердце биться чаще, оказалась предоставлена сама себе. Она встала и направилась в сторону променада. Молодой человек закинул за плечи рюкзак и натянул на лоб шляпу. Теперь-то он не упустит своего шанса.

8

Борнмут, 1938 год

Долли заметила его не сразу. Поначалу она не видела ничего сквозь пелену обжигающих слез. Горячий песок, чайки и отвратительные ухмыляющиеся лица слились в дрожащее марево. Конечно, смеялись не над ней, но это не имело ровно никакого значения. Долли не место на фабрике, неужели они не понимают? Что ее ждет впереди? Выйдет замуж за отцовского двойника, только моложе, мало-помалу станет копией матери? Родители не роптали на судьбу, однако Долли хотелось большего… Просто она еще не знала, чего именно.

Она резко остановилась. Резкий порыв ветра, словно дождавшись Долли, сорвал атласное платье с перил и швырнул на песок к ее ногам. Но почему – Долли задохнулась от возмущения, – почему симпатичная блондинка с ямочками на щеках не позаботилась приколоть платье к перилам? Как можно не ценить такую роскошную вещь? Долли покачала головой: эта растяпа недостойна владеть шедевром портновского искусства! Подобные платья носят принцессы, кинозвезды, манекенщицы и богатые наследницы, проживающие на Французской Ривьере. И если Долли не поторопится, платье будет непоправимо испорчено.

Новый порыв ветра – и платье заскользило по песку, исчезнув за стеной купальни. Долли бросилась за ним: пусть та девушка сглупила, Долли не собирается повторять ее ошибку и не даст шикарному платью пропасть.

Только вообразите, как обрадуется девушка с ямочками, когда Долли вернет ей ее собственность! Долли объяснит, что случилось – осторожно, щадя ее чувства, – а потом они примутся увлеченно беседовать, и девушка предложит гостье стакан холодного лимонада, настоящего, не того водянистого пойла, которое подает миссис Дженингс. Они сразу поймут, сколько у них общего, а когда солнце сядет, новая подруга не захочет отпускать Долли и скажет, положив руку ей на локоть: «Приходите завтра утром. Мы собираемся поиграть в теннис на пляже. Будет весело!»

Преследуя серебристую добычу, Долли обогнула угол купальни, но было поздно: ветер швырнул платье к ногам незнакомца в шляпе. Тот наклонился, его пальцы коснулись ткани, и песчинки скользнули с атласа вместе с Доллиными надеждами.

В первое мгновение Долли была готова разорвать незнакомца на части! Сердце стучало как бешеное. Она обернулась: отец с каменным выражением на лице направлялся к бедняге Катберту, мать застыла в виноватой позе, а приятели девушки с ямочками на щеках согнулись от смеха, стуча ладонями по коленкам.

Происходящее на пляже – ослику все-таки удалось сбросить юного шалопая – так захватило Долли, что, не сознавая, к кому обращается, она крикнула:

– Эй ты…

Незнакомец явно собирался похитить платье, и теперь только Долли могла ему помешать.

– Что ты задумал?

Мужчина поднял лицо, и от неожиданности Долли задохнулась.

– Я спрашиваю, – взволнованно повторила она, – что ты задумал? Это платье не твое.

Мужчина в шляпе открыл было рот, и тут перед ними вырос констебль Саклинг, который совершал обход пляжа.

Констебль Бэзил Саклинг патрулировал пляж все утро. Темноволосая девушка сразу привлекла его внимание, и с тех пор констебль не сводил с нее глаз, отвлекшись только на ослика и его незадачливого седока, а когда снова взглянул в сторону девушки, ее и след простыл. Несколько тревожных минут констебль искал ее глазами, прежде чем обнаружил за углом купальни. Девушка подозрительно горячо беседовала с каким-то оборванцем, который все утро торчал за эстрадой, надвинув на лоб шляпу.

Сжав дубинку на поясе, констебль устремился через пляж. Ноги вязли в песке, выходило не слишком изящно, но он старался, как мог. «Это платье не твое», – услышал констебль, оказавшись рядом с купальней.

– Все в порядке? – спросил Бэзил Саклинг, втягивая живот.

Вблизи девушка была еще краше, чем издали. Губки бантиком, кожа нежная, словно персик, гладкие пряди обрамляют лицо в форме сердечка.

– Этот малый к вам пристает, мисс? – добавил констебль.

– Ах нет, сэр, ничего подобного! – воскликнула красотка, и ее щечки очаровательно вспыхнули. Еще бы, не каждый день встретишь бравого мужчину в форме. А девушка и впрямь очень мила. – Этот джентльмен хотел вернуть мне одну вещь.

– В самом деле? – нахмурился констебль, изучая высокие скулы и дерзкие черные глаза оборванца. Эти глаза придавали наглецу вид чужака, определенно ирландский вид, и констебль сузил зрачки. Молодой человек развязно переступил с ноги на ногу, издав тихий печальный вздох, который окончательно вывел констебля из себя.

– Так и было? – повторил он тверже.

Ответа вновь не последовало. Рука констебля вцепилась в верную дубинку на поясе, пальцы покалывало от приятных воспоминаний, и он почти расстроился, когда нахал, вероятно, смекнув, что шутки кончились, кивнул.

– Хорошо, – сказал констебль. – Так не тяни, верни леди ее вещь.

– Спасибо, констебль, вы очень добры, – улыбнулась девушка, и от ее улыбки констебль ощутил в брюках приятное шевеление. – Видите ли, платье унес ветер.

Констебль прочистил горло и, придав лицу самое важное выражение, произнес:

– В таком случае, мисс, не позволите ли проводить вас до дому? Подальше от ветра и прочих напастей.


У дверей «Бельвью» Долли не без труда избавилась от назойливых любезностей констебля Саклинга. Вышло не слишком гладко – слуга закона рвался войти внутрь и успокоить нервы чашкой чаю, – однако Долли удалось убедить констебля, что без его неусыпного надзора жителей Борнмута ждут неисчислимые беды.

– Не забывайте, констебль, сколько граждан нуждается в вашей защите!

Сердечно простившись с констеблем, Долли нарочито громко хлопнула дверью, но осталась у порога, наблюдая в щелочку, как он важно удаляется в сторону променада. И только когда констебль почти скрылся из виду, Долли бросилась к себе, сунула серебристое платье под подушку и выскочила за порог.

Молодой человек ждал ее, подпирая спиной колонну живописного пансиона. Не моргнув глазом, Долли важно прошествовала мимо. Он следовал за ней по дороге – Долли спиной ощущала его присутствие, – затем свернул в узкую аллею, уходившую в сторону от пляжа. Долли ускорила шаг. Парусиновые туфельки шелестели по бетону, дыхание сбилось, но Долли упрямо шла вперед. Она узнала это место – темный переулок, где однажды заблудилась маленькой.

На перекрестке Долли остановилась, но так и не оглянулась. Она молча стояла, слушая, как он приближается, и вот он уже рядом, его дыхание на ее шее, а его близость опаляет кожу жаром.

Мужчина коснулся ее руки, и Долли судорожно вдохнула. Она позволила ему осторожно развернуть себя, и когда он взял ее ладонь и потерся губами о нежную кожу, ее пронзила радостная дрожь.

– Что ты здесь делаешь? – шепотом спросила Долли.

Он не отнимал губ от ее запястья.

– Я скучал по тебе.

– Меня не было всего три дня.

Он пожал плечами, и непослушная прядь черных волос упала на лоб.

– Ты приехал на поезде?

Он медленно кивнул.

– На один день?

Еще один кивок, слабая улыбка.

– Джимми, в такую-то даль!

– Я должен был тебя увидеть.

– А если бы я проторчала на пляже весь день? Если бы вернулась вечером вместе с родителями?

– Я все равно бы тебя увидел.

Польщенная, но не желающая в этом признаваться, Долли покачала головой.

– Отец убьет тебя, если узнает.

– Придется его очаровать.

Долли расхохоталась. Джимми всегда удавалось ее рассмешить.

– Ты сошел с ума.

– Из-за тебя.

Он без ума от нее. Внутри у Долли все перевернулось.

– Пошли, – сказала она. – Здесь тропинка, в поле нас никто не увидит.


– Надеюсь, ты понимаешь, что мой арест был бы на твоей совести.

– Не глупи, Джимми!

– Судя по физиономии того полицейского, ему не терпелось засадить меня под замок, а ключ выбросить в море. Я уже не говорю о том, как он на тебя смотрел.

Они лежали в мягкой высокой траве. Долли уставилась в небо, бубня танцевальную песенку и складывая фигуры из пальцев. Джимми обвел взглядом ее профиль: мягкую выпуклость лба, ложбинку, ведущую к точеному носу, пухлую верхнюю губу. Господи, как она хороша. Тело ломило от желания, и Джимми стоило больших усилий не поддаться порыву. Больше всего на свете ему хотелось отвести руки Долли за голову и впиться в губы жарким поцелуем.

Он сдержался, он всегда сдерживался. Даже когда желание переполняло его, Джимми помнил, что Долли еще школьница, а он взрослый мужчина, ей всего семнадцать, а ему уже девятнадцать. Хотя два года – не очень много, они принадлежали к разным мирам. Она жила в славном милом домике вместе со своей славной милой семьей, а ему пришлось бросить школу в тринадцать и после браться за любую грязную работу, лишь бы свести концы с концами.

Джимми намыливал головы у парикмахера за пять шиллингов в неделю, служил мальчиком на побегушках у пекаря за семь шиллингов шесть пенсов, таскал тяжести на стройке – за сколько заплатят, а вечером, разжившись обрезками у мясника, спешил домой к отцу. А потом – Джимми не понимал, за что ему выпало такое счастье, и больше всего на свете боялся его спугнуть – в его жизни возникла Долли, и мир уже не казался таким безнадежным.

С первого мгновения, когда он увидел Долли с друзьями за столиком кафе, Джимми потерял голову. Он поднял глаза от мешка, который тащил в бакалейную лавку, и она улыбнулась ему, словно старому другу. А потом рассмеялась и смущенно опустила глаза, и Джимми решил, что, проживи он хоть сотню лет, ничего прекраснее уже не встретит.

Это была любовь с первого взгляда. Ее смех, который заставлял его снова ощущать себя ребенком, исходивший от нее запах леденцов и детского масла, холмики грудей под легкой тканью… Джимми помотал головой, пытаясь сосредоточиться на шумных чайках.

Небо сияло безоблачной синевой, дул легкий ветерок, пахло летом. Джимми выдохнул, выбрасывая из головы события сегодняшнего утра: серебристое платье, нахального полицейского – заподозрить его в том, что он способен причинить вред Долли!.. Теперь все это не имело значения. В такой прекрасный день обидно ссориться. Его смущали игры Долли, он не понимал ее желания постоянно воображать себя кем-то другим, но раз это нравилось ей, значит, понравится и ему.

Чтобы доказать Долли, что больше не сердится, Джимми вытащил из рюкзака верный фотоаппарат «Брауни».

– Не желаете ли сняться, мисс Смитэм? Маленькое воспоминание о свидании у моря?

Долли, обожавшая позировать, оживилась – на что Джимми и рассчитывал. Он посмотрел на солнце и отошел к дальнему краю лужайки.

Долли привстала на руках и по-кошачьи потянулась.

– Так подойдет?

Ее щеки горели от солнца, пухлые губы покраснели от земляники, которую Джимми купил в придорожном магазинчике.

– Отлично, – ответил он, не кривя душой. – Очень удачное освещение.

– И что мне прикажешь делать в твоем удачном освещении?

Джимми потер щеку, притворяясь, будто размышляет.

– Что я должна делать? Подумай хорошенько, Джимми, не упусти свой шанс. Думай, черт подери, думай…

Долли рассмеялась, Джимми вслед за ней.

– Будь сама собой, – сказал он, почесав голову. – Я хочу запомнить этот день. И если я не увижу тебя еще целых десять дней, буду хотя бы носить тебя в кармане.

Она улыбнулась и загадочно скривила губы.

– Значит, хочешь меня запомнить…

– Вот именно. А теперь подожди, я настрою аппарат.

Солнце заливало лужайку, поэтому Джимми выставил диафрагму поменьше. Лучше перестраховаться. Из тех же соображений Джимми вытащил из кармана салфетку и тщательно протер объектив.

– Готово, – сказал он, закрывая один глаз, а другим глядя вниз, в видоискатель.

Джимми вертел аппарат, не осмеливаясь посмотреть вверх.

Долли глядела на него из центра видоискателя, волосы, растрепавшиеся на ветру, прильнули к шее. Она расстегнула пуговицы на платье, спустила его с плеч, и, глядя прямо на фотографа, принялась стаскивать бретели купальника.

Черт. Джимми сглотнул. Надо что-то сказать. Пошутить, съязвить, рассмешить ее. Но перед ней, сидящей на траве, с дерзко поднятым подбородком и обнаженной грудью… все слова вылетели у Джимми из головы. И тогда, раз уж мозги ему не повиновались, он сделал единственное, что никогда его не подводило, – нажал на спуск.


– Только прояви сам, – сказала Долли, трясущимися пальцами застегивая пуговицы. Сердце колотилось как бешеное. Никогда еще Долли не ощущала себя такой живой и привлекательной, такой сильной и властной. Ее милый, выражение его лица, когда он поднял глаза, и то, что он до сих пор избегал смотреть на нее, – от всего этого голова у Долли шла кругом. Но главное, теперь она знала точно. Она, Дороти Смитэм, особенная. Как и сказал доктор Руфус. Велосипедная фабрика не для нее, ее ждет иная, необыкновенная жизнь.

– Неужели ты думаешь, я позволю другому мужчине это увидеть? – спросил Джимми, не сводя глаз с аппарата.

– Мало ли бывает случайностей.

– Тогда мне придется его убить, – тихо промолвил чуть дрогнувшим голосом Джимми.

Долли похолодела. Неужели и вправду убьет? Там, откуда Долли родом, в бездушных пригородах, в новехоньких домах, имитирующих тюдоровскую старину, такого отродясь не водилось. Ей было трудно представить Артура Смитэма, который закатывает рукава, намереваясь постоять за честь жены. Но Джимми не такой, как ее отец. У него сильные руки и честное лицо, а от его улыбки в животе у Долли все переворачивается. Она притворилась, что не расслышала ответа, отняла у Джимми фотоаппарат и, держа его на вытянутой руке, промолвила:

– Опасная вещица, мистер Меткаф. Только подумайте, сколько лишнего она знает! Того, что люди предпочли бы сохранить в тайне.

– Например?

– Ну, – Долли игриво повела плечиком, – люди часто делают то, чего не следует. Взрослый мужчина обольщает невинную девушку – интересно, что скажет ее отец?

Закусив губу, испуганная, но храбрящаяся Долли подвинулась ближе, почти коснувшись его крепкой загорелой руки.

– Если не хочешь нажить неприятностей, лучше держаться подальше от тебя и твоего фотоаппарата.

– Еще неизвестно, кто из нас опаснее, – улыбнулся Джимми исподлобья. Его улыбка погасла так же быстро, как вспыхнула.

Он не сводил с нее глаз, и у Долли перехватило дыхание. Внезапно все изменилось. Его пристальный взгляд… преграды рухнули, и Долли утратила самообладание. Что-то надвигалось на нее, она сама запустила это движение и теперь была бессильна его остановить.

Не разжимая губ, Джимми тихо вздохнул, поднял руку, заправил ей за ухо выбившийся локон, затем рука напряглась и сжала ее затылок. Долли чувствовала, как дрожат его пальцы. Внезапно Долли ощутила себя маленькой девочкой, хотела было что-то сказать (сама не зная что), но Джимми резко мотнул головой – и Долли послушно закрыла рот. Его подбородок дернулся, Джимми глубоко вдохнул и притянул Долли к себе.

Тысячи раз Долли представляла свой первый поцелуй, однако реальность превзошла ожидания. На экране, когда Кэтрин Хэпбёрн целовалась с Фредом Макмюрреем, это выглядело мило. После сеанса они с Кейтлин практиковались на сгибе локтя, но она и представить себе не могла, что ее ждет! Жар, сила, натиск. Долли ощущала вкус солнца, земляники, солоноватой мужской кожи. А слаще всего было сознавать, как сильно Джимми ее хочет, чувствовать его прерывистое дыхание, его сильное мускулистое тело, выше, крупнее, чем ее – тело, сражающееся с собственным желанием.

Долли отстранилась и открыла глаза. Джимми с облегчением рассмеялся, хрипловато и удивленно.

– Я люблю тебя, Дороти Смитэм, – промолвил он, прижавшись лбом к ее лбу, и осторожно оттянул пуговку на платье. – Я люблю тебя, и когда-нибудь мы поженимся.


Они молча спускались с поросшего травой холма, но внутри у Долли все пело. Джимми собирался просить ее руки: его приезд, поцелуй, сила его желания… что еще это могло означать, как не предложение руки и сердца? Больше всего на свете Долли хотелось, чтобы Джимми произнес эти слова вслух. Даже пальчики на ногах ломило от предвкушения.

Это было грандиозно. Именно то, о чем спрашивала мать. Тогда она не нашлась с ответом, теперь она знала: больше всего на свете ей хотелось стать женой Джимми.

Долли скосила глаза, отмечая блаженное выражение на лице Джимми, его непривычную сдержанность, сознавая, что они думают об одном и что даже сейчас он ищет нужные слова. Долли была на седьмом небе от счастья, тянуло прыгать, кружиться, танцевать.

Они не впервые заговаривали о свадьбе, им уже случалось полушутя обсуждать свою будущую семейную жизнь. Этот предмет всегда невероятно волновал Долли, хотя, игриво описывая фермерский дом, где они будут жить, она ни разу она не упомянула о закрытых дверях и общей постели, о том обещании свободы – физической и моральной, – что неудержимо влекло школьницу, мать которой до сих пор утюжила и крахмалила ее форменные юбки.

Долли хихикнула и сжала руку Джимми. Они миновали луг и теперь шли по тенистой аллее. Почувствовав ее прикосновение, Джимми остановился, потянул Долли за собой и прислонил спиной к стене дома. Его улыбка показалась Долли немного нервной.

– Долли.

– Да.

Сейчас или никогда. Долли едва дышала.

– Я хочу сказать тебе кое-что очень важное.


Долли улыбалась, и ее улыбка, такая открытая и зовущая, переполнила сердце Джимми. Ему не верилось, что наконец-то он отважился поцеловать ее, поцеловать так, как ему давно хотелось. Самое удивительное, что она ответила на его поцелуй. И пусть они родом из разных миров, теперь это не имело значения. Ее нежная рука лежала в его руке, и Джимми решился произнести вслух то, что весь день вертелось в голове:

– Вчера мне позвонили из Лондона, один человек, его фамилия Лорант[7].

Долли кивнула.

– Он хочет издавать журнал, где будут печатать фотографии, за которыми стоит какая-то история. Этот Лорант увидел мой снимок в «Телеграф» и предложил мне работу.

Джимми ожидал, что Долли радостно взвизгнет и крепко сожмет его руку. Мечта, не покидавшая Джимми с тех пор, как он нашел на чердаке старый отцовский фотоаппарат и штатив, была близка к осуществлению. Однако Долли молчала. Улыбка сползла с ее лица.

– В Лондоне? – спросила она.

– Да.

– Ты поедешь в Лондон?

– Да. Туда, где много домов, часов и тумана.

Джимми пытался шутить, но Долли не рассмеялась. Недоуменно моргнув, она тихо спросила:

– Когда?

– В сентябре.

– Будешь там жить?

– И работать.

Джимми запнулся, что-то явно шло не так.

– Фотографический журнал, – произнес он неуверенно и нахмурился. – Долл?

Ее верхняя губа задрожала, и Джимми испугался, что сейчас она разревется.

– Долл? Что случилось?

Она не плакала, нет. Джимми отпустил руки Долли и сжал в ладонях ее лицо.

– Мы собирались пожениться, – пробормотала Долли.

– Что?

– Ты сам сказал, и я подумала…

К удивлению Джимми, Долли была в ярости. Бешено жестикулируя обеими руками, с горящими щеками, она бормотала что-то бессвязное, Джимми уловил лишь «ферма», «отец» и, как ни странно, «велосипедная фабрика».

Джимми пытался что-то сказать, она не слушала, и ему осталось лишь стоять и молча смотреть на нее. Завершив свой взволнованный и сбивчивый монолог, Долли глубоко вздохнула и возмущенно уставилась на него. Недолго думая, Джимми заключил ее в объятия и принялся гладить по волосам, словно расшалившегося ребенка. Это возымело действие, и Джимми улыбнулся про себя. Сдержанного и уравновешенного Джимми порой заставали врасплох бурные эскапады Долли, но ему нравилась ее горячность: она никогда не бывала просто довольной, а прыгала от радости, никогда не дулась, а сразу вскипала.

– Я-то думала, ты хочешь на мне жениться, а вместо этого ты уезжаешь в Лондон!

Джимми расхохотался.

– Не вместо, Долли!.. Я буду откладывать деньги. Больше всего на свете я хочу на тебе жениться, просто я должен знать, что все делаю правильно.

– Все и так правильно, Джимми! Мы любим друг друга, мы хотим быть вместе. Наша ферма, толстые куры, гамак, и мы танцуем босиком на веранде…

Джимми улыбнулся. Он рассказывал Долли о детстве своего отца, проведенном на ферме, незамысловатые истории, которые сам слышал когда-то, а Долли, как всегда, присвоила их себе, сильно приукрасив. Джимми изумляла способность Долли расцвечивать любую заурядную историю блестками своей фантазии.

Джимми сжал ее лицо в ладонях.

– У меня нет денег, чтобы купить ферму, Долл.

– Тогда давай купим цыганскую кибитку. С занавеской в маргаритках. И одну курицу… или двух, чтобы не скучали.

Не выдержав, Джимми прижался губами к ее губам. Долли так молода, так романтична… Долли, его девушка.

– Подожди, Долл, когда-нибудь мы сможем позволить себе все, о чем мечтаем. Я обещаю работать как вол, ты только потерпи.

Чайки чертили небо над ними. Джимми нашел ее руку, крепко сжал и повел Долли обратно к морю. Он любил ее фантазии, восхищался ее мятежным духом. Никогда он не чувствовал себя таким живым, как рядом с Долли. Однако Джимми приходилось думать об их совместном будущем. Они не могут позволить себе предаваться мечтам, ничего хорошего из этого не выйдет. Джимми был умен, об этом твердили все учителя до того, как из-за болезни отца ему пришлось оставить школу. Он схватывал на лету, прочел почти все книги из публичной библиотеки. Единственное, чего ему не хватало, это везения, но, кажется, теперь все налаживалось.

Остаток пути они проделали молча. Когда вдали показался променад, кишащий отпускниками, которые дожевывали бутерброды с креветочной пастой, Джимми остановился.

– Пора.

– Пора.

– Увидимся через десять дней.

– Если я не примчусь раньше.

Джимми потянулся к губам Долли, но какой-то малыш, преследующий мячик, неожиданно подскочил сбоку. Момент был упущен, и Джимми неловко отстранился.

Долли махнула рукой в сторону променада.

– Мне нужно возвращаться.

– Держись подальше от всяких подозрительных типов.

Долли рассмеялась и неожиданно чмокнула Джимми прямо в губы. С улыбкой, от которой у Джимми заныло все тело, она шагнула навстречу заходящему солнцу, подол ее летнего платья бился по голым ногам.

– Долл! – крикнул он ей вслед. Она обернулась, солнце позолотило ее темные волосы. – Тебе ни к чему модное платье, Долл, ты в тысячу раз прекраснее той девушки.

Она улыбнулась (по крайней мере, Джимми так показалось, потому что лицо Долли было в тени), махнула рукой и убежала.

Солнце ли, земляника или то, что ему пришлось нестись сломя голову к поезду, были тому виной, но Джимми проспал почти всю обратную дорогу. Ему приснилась мать – старый привычный сон, повторявшийся годами. Они были на ярмарке, смотрели выступление иллюзиониста. Иллюзионист захлопнул за своей хорошенькой помощницей крышку ящика (ящик сильно смахивал на гробы, которые отец мастерил в подвале «У. Г. Меткаф и сыновья. Гробовщики и игрушечных дел мастера»), а мать наклонилась к нему и сказала:

– Он пытается отвлечь твое внимание, Джим. Ни в коем случае не смотри в сторону.

Восьмилетний Джимми кивнул, расширил глаза и честно не мигал, хотя совсем скоро в глазах появилась нестерпимая резь. И все-таки он проморгал: крышка ящика распахнулась – опля! – женщины там не было. Мать расхохоталась, и Джимми стало не по себе, однако когда он поднял глаза, мать сидела внутри ящика, уговаривая Джимми не спать на ходу, а ее духи благоухали так сильно, что…

– Ваш билет, пожалуйста.

Джимми встрепенулся и первым делом нащупал кофр на сиденье рядом с собой. Слава богу. Глупо так отключаться, особенно если берешь фотоаппарат, твой пропуск в будущее. А если бы его украли?

– Ваш билет, сэр.

Глаза кондуктора стали как щелочки.

– Да-да, извините. Минутку.

Джимми начал рыться в карманах.

– Едете в Ковентри?

– Да, сэр.

Явно досадуя, что не удалось поймать нарушителя, кондуктор вернул Джимми билет и приложил руку к козырьку.

Джимми вытащил из рюкзака книгу, но чтение не шло. Воспоминания о Долли, мысли о предстоящей поездке в Лондон мешали сосредоточиться на повести «О мышах и людях»[8]. Из головы не выходил сегодняшний разговор с Долли. Он хотел обрадовать ее новостями и вовсе не собирался обижать – настоящее кощунство расстраивать такую страстную и светлую натуру. Однако Джимми знал, что все сделал правильно.

Она не захочет связать свою жизнь с мужчиной, у которого нет ничего за душой. Долли любит безделушки и красивые вещи. Он наблюдал, как она глазела на ту компанию и на девушку в серебристом платье. И пусть Долли мечтает о ферме, ей не чужды обольщения богатой жизни. Ничего удивительного. Долли умна и очаровательна, и ей всего лишь семнадцать! Она не привыкла ни в чем себе отказывать, да и незачем ей привыкать. Долли нужен муж, который даст ей самое лучшее, а не мясные обрезки и каплю сгущенки в чае, когда нет денег на сахар. Джимми готов работать не покладая рук, и тогда, бог свидетель, он женится на Долли.

Джимми не понаслышке знал, что бывает с бедняками, женившимися по любви. Его мать оставила богатых родителей ради отца Джимми, и первое время они были на седьмом небе от счастья. Но долго это не продлилось. Джимми до сих пор помнил тот день, когда, проснувшись утром, обнаружил, что мать ушла.

Вышла из дома и была такова, шептались соседи, а Джимми вспоминал волшебную сказку, которую они с матерью неделей раньше смотрели в театре. Он воображал, как мать растворяется в воздухе. Если кто и способен на такое волшебство, так только она, решил Джимми.

Как случается со всеми великими детскими тайнами, глаза ему раскрыли сверстники, задолго до того, как этим озаботились взрослые доброхоты. «Мама у Джимми сбежала с богачом, маленький Джимми остался ни при чем; сидит Джимми без гроша, не получит ни шиша».

Джимми принес дразнилку со двора, но особого толка от отца не добился. С каждым днем тот грустнел, худел и почти не отходил от окна, притворяясь, будто ждет почтальона с важным письмом. Отец похлопал сына по руке, сказав, что все образуется, что вдвоем они не пропадут. Маленькому Джимми не понравился его тон: отец словно сам себя пытался убедить.

Джимми прижался лбом к стеклу, глядя на пролетающие мимо рельсы. Отец. Единственное слабое звено в его лондонских планах. Отца нельзя оставлять в Ковентри, но он так привязан к дому… Разум отца по-прежнему блуждал в потемках, и Джимми не раз заставал его за приготовлением ужина для жены или, того хуже, у окна, в ожидании ее прихода.

Поезд втащился на вокзал Ватерлоо, и Джимми закинул рюкзак за плечи. Ничего, он что-нибудь придумает. Его ждет великое будущее, и Джимми не подкачает. Крепко сжимая кофр с фотоаппаратом, он выпрыгнул из вагона и поспешил к метро.


Долли стояла перед зеркалом в своей комнате, облаченная в сверкающий серебристый атлас. Она непременно вернет платье хозяйке, но разве это преступление – примерить его хотя бы раз? Приосанившись, Долли разглядывала себя в зеркале. От дыхания холмики грудей то поднимались, то опускались, атлас нежно льнул к коже. Долли никогда не доводилось носить таких великолепных вещей. Платья, подобного этому, не было ни в скучном гардеробе ее матери, ни даже у матери Кейтлин.

Платье совершенно преобразило Долли.

Если бы сейчас ее видел Джимми!.. Долли провела пальцами по губам, и при воспоминании о поцелуе, о том, как он смотрел на нее, когда щелкал затвором, соски напряглись. Это был ее первый настоящий поцелуй, отныне она уже не та, что была утром. Интересно, заметят ли родители то, что буквально бросается в глаза? Взрослый мужчина с руками, загрубевшими от тяжелой работы, мужчина, который скоро уедет в Лондон, где ему предложили настоящую работу, смотрел на нее с такой жаждой во взоре, целовал ее с такой страстью!

Долли пригладила платье на бедрах, кивнула невидимому собеседнику, рассмеялась воображаемой шутке и, широко раскинув руки, рухнула поперек узкой девичьей кровати.

– Лондон, – сказала она лепнине на потолке.

Долли приняла решение. Она поедет в Лондон. Признается родителям перед отъездом в Ковентри. Они будут вне себя, но это ее жизнь, и она не намерена подчиняться глупым условностям. Ей нет дела до велосипедной фабрики, она будет заниматься тем, к чему лежит душа. В большом мире ее ждут увлекательные приключения, надо лишь шагнуть им навстречу.

9

Лондон, 2011 год

Снаружи было серо и пасмурно, и Лорел порадовалась, что надела пальто. Продюсеры хотели прислать за ней машину, но она отказалась, до отеля было рукой подать. Лорел всегда любила пешие прогулки, да и доктора в последнее время советовали больше гулять. В глубине души Лорел надеялась, что прогулка прояснит голову. Предстоящее интервью заставляло ее волноваться: от мысли о слепящих прожекторах, немигающем оке камеры, почтительных и дружелюбных вопросах молодого журналиста рука сама тянулась к сумочке за сигаретой. Вот и правильно, хватит ублажать докторов.

На углу Кенсингтон-черч-стрит она остановилась, чтобы зажечь спичку, и посмотрела на часы. Репетиции завершились раньше срока, интервью начнется в три. Если поторопиться, времени как раз хватит. Лорел посмотрела в сторону Ноттинг-хилл: не так уж далеко, успеет. И все-таки она колебалась. За простым на вид решением клубился ворох смутных перспектив. Нет, долой сомнения. Глупо, оказавшись так близко, не воспользоваться случаем. Прижав сумочку локтем, она уверенно зашагала в противоположную сторону от Хай-стрит. («Только вперед, детка», – как говорила их мать).

Лорел поймала себя на том, что во время вечеринки по случаю дня рождения Дороти не сводит взгляда с материнского лица, словно пытаясь разгадать загадку. (Откуда ты знаешь Генри Дженкинса, мам? Как я понимаю, вы друг друга недолюбливали.) В четверг они устроили прием в больничном саду. День выдался на славу, и, как заметила Айрис, грех было не воспользоваться такой погодой.

Какое правильное у Дороти лицо. В молодости мать слыла красавицей, куда красивее Лорел, да и остальных дочерей, за исключением, возможно, Дафны. Уж Дороти режиссеры не стали бы предлагать характерные роли. Увы, красота и молодость не вечны, время шло, и мать старела. Кожа повисла, покрылась морщинами и пятнами, кости словно просели, волосы истончились. И все же в лице осталось прежнее озорство. В усталых глазах светился огонек, уголки губ изгибались, словно Дороти только что вспомнила отличную шутку. Такие лица очаровывают незнакомых людей. В присутствии Дороти казалось, что, несмотря на страдания, о которых она знала не понаслышке, рядом с ней все пойдет хорошо. В этом проявлялась подлинная мамина красота, ее магнетизм. А еще неутомимое желание притворяться, воображать себя кем-то другим.

– Мой нос слишком велик для лица, – сказала она однажды маленькой Лорел. – Я не использую Богом данный талант. Мне следовало стать парфюмером.

Отвернувшись от зеркала, Дороти лукаво улыбнулась. От ее улыбки сердце Лорел замерло в предвкушении.

– Хочешь узнать секрет?

Лорел, сидевшая на краю родительской кровати, кивнула. Мать склонилась над ней, кончиком носа коснувшись пуговки детского носика.

– Давным-давно, когда я еще не стала мамой, я была крокодилом.

– Крокодилом? – Лорел задохнулась от удивления.

– Да, но потом мне надоело. Плавать и щелкать зубами. А еще тяжело таскать за собой хвост, особенно когда намокнет.

– Поэтому ты решила стать тетей?

– Не совсем. Таскать хвост тяжело, но это не повод пренебрегать своими обязанностями. Однажды я лежала на берегу реки…

– В Африке?

– Разумеется. Ты же не думаешь, что крокодилы водятся в Англии?

Лорел замотала головой.

– Так вот, однажды, когда я лежала на берегу, мимо прошла маленькая девочка с мамой. Они держали друг друга за руки. И я поняла, что тоже так хочу. Вот я и превратилась в человека. А потом у меня появилась ты. Так что все сложилось не так уж плохо, за исключением носа.

– Как у тебя получилось? – удивленно заморгала маленькая Лорел. – Как тебе удалось превратиться в человека?

– Ну, – Дороти отвернулась к зеркалу и расправила на плече бретельку от платья, – ты же не ждешь, что я выболтаю все свои секреты. Спроси меня как-нибудь в другой раз. Когда подрастешь.


Чего-чего, а воображения маме было не занимать.

– А что ей оставалось! – фыркнула Айрис, которая везла их домой с вечеринки. – Пятеро детей! Тут любая спятит.

Спорить с этим было трудно. Лорел точно сошла бы с ума. Пятеро орущих, вечно скандалящих отпрысков, протекающая крыша, птицы, свившие гнезда в трубе… Кошмар, да и только.

Вот только никакого кошмара не было и в помине. Их идиллическую жизнь было впору описывать в романах, которые критики именуют ностальгическими. (Если выкинуть историю с ножом. Тоже мне идиллия, хмыкнули бы критики.)

Лорел смутно помнила, как, будучи подростком, недоумевала, неужели можно выбрать жизнь, состоящую только из домашних хлопот? В далеком тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году за увлечением Кингсли Эмисом ей было не до «Листочков майскою порой»[9]. Впрочем, она была вполне довольна выбором родителей. Молодость заносчива, и Лорел думала, что, в отличие от нее, им просто недостает авантюризма и отваги. Ей даже в голову не приходило, что Дороти не всегда была счастливой женой и матерью, что у нее есть прошлое и это прошлое скрывает тайну.

Нынче прошлое Дороти окружало Лорел со всех сторон. Оно обрушилось на нее в больнице, когда Лорел увидела фотографию Вивьен. Прошлое подстерегало на каждом углу, отзывалось шепотами в ночной тишине. С каждым днем его груз становился все тяжелее, принося с собой кошмарные сны. Лорел не могла сосредоточиться ни на фильме, который запускался на следующей неделе, ни на интервью. Она должна узнать тайну своей матери – все остальное неважно.

А тайна и впрямь существовала. Не будь Лорел так в этом уверена, она получила бы подтверждение из уст самой Дороти. На ее девяностолетии – правнучки плели венки из маргариток, внук перевязывал носовым платком разбитую коленку собственному сыну, а дочери хлопотали, чтобы всем хватило чая с тортом, – кто-то крикнул: «А теперь речь!»

Очаровательно улыбнувшись на фоне поздних осенних роз, Дороти сплела тонкие пальцы, нервно поправила сползающие кольца и вздохнула.

– Мне очень повезло, – произнесла она старческим надтреснутым голосом. – Посмотрите на себя, посмотрите на моих детей. Я так благодарна, так счастлива, что мне был дан… – Губы Дороти задрожали, веки затрепетали, все бросились обнимать и целовать бабушку, и пропустили конец фразы: – второй шанс.

Все, но не Лорел. Она пристально всматривалась в прекрасное, усталое, загадочное лицо в поисках ответа. Ибо те, чья жизнь скучна и безгрешна, не благодарят за что, что получили второй шанс.


Лорел свернула на Кемпден-гроув, и ветер швырнул ей под ноги осенние листья. Листья хрустнули под ногами, время сделало петлю, и девятилетняя Лорел вновь оказалась в лесу за фермой.

– Хорошенько набивайте пакеты. Наш костер должен вспыхнуть до небес!

Мамин голос, ночь Гая Фокса. Лорел и Роуз в резиновых сапогах и шарфах, Айрис в коляске. Джерри – дальний шепот, светлячок на фоне розовеющего неба, Дафна, тоже еще не родившаяся, плавает и кувыркается в мамином животе: «Я здесь, я здесь!» («Это произошло, когда ты была неживой», – обычно добавляли старшие сестры, говоря о событиях до ее рождения. Смерть вовсе не пугала Дафну, куда досаднее было, что шумное празднование прошло без нее).

Дойдя до половины улицы, как раз напротив Гордон-плейс, Лорел остановилась. Вот он, двадцать пятый номер. Как и полагается, втиснут между двадцать четвертым и двадцать шестым. Дом ничем не отличался от соседей-викторианцев: белая штукатурка, черные балконные решетки, мансардное окно в ветхой шиферной крыше. Детская коляска, напоминающая луноход, на мощенной разноцветными плитками дорожке, гирлянда тыквенных голов в окне первого этажа. Синей мемориальной таблички на доме нет, только номер. Очевидно, некому было убедить Комиссию по охране исторических зданий, что дом Генри Рональда Дженкинса заслуживает внимания. Интересно, догадываются ли сегодняшние обитатели, что некогда дом принадлежал известному писателю? Едва ли. Множество лондонцев спокойно живут в домах, где до них обитала знаменитость. К тому же слава Генри Дженкинса давным-давно миновала.

Впрочем, Лорел удалось обнаружить его в Интернете. Здесь все с точностью до наоборот – ни за любовь, ни за деньги тебе не изъять себя из Всемирной паутины. Генри Дженкинс – один из миллионов призраков, бесплотным видением кружащий в сети, пока нужная комбинация букв не вызовет его к жизни. На ферме Лорел попыталась выйти в Интернет с мобильного, но стоило ей ввести буквы в поисковую строку, как телефон разрядился. Просить ноутбук у Айрис означало признаться в цели своих поисков, поэтому Лорел провела несколько часов перед отъездом, отскребая вместе с Роуз плесень в ванной и изнывая от любопытства.

Всю обратную дорогу они с Марком дружески проболтали о пробках, предстоящем театральном сезоне и вероятности того, что дорожные работы завершат до начала Олимпиады. Благополучно прибыв на место, Лорел заставила себя постоять у порога, махая Марку рукой, пока автомобиль не скрылся из виду, неспешно поднялась по ступенькам, недрогнувшей рукой вставила ключ в замок. Дверь за ней закрылась, и лишь тогда, в тишине собственной гостиной, Лорел швырнула на пол дорожную сумку и сбросила маску. Не зажигая свет, она включила ноутбук и ввела в поисковик фамилию и имя. За ту долю секунды, пока на экране появились результаты, Лорел вспомнила детскую привычку грызть ногти.

Страницу Генри Дженкинса в Википедии нельзя было назвать излишне подробной. Родился в Йоркшире в 1901 году, женился в Оксфорде в 1938 году, жил в Лондоне, в доме 25 по Кемпден-гроув, умер в Суффолке в 1961 году. Его романы продавались на двух сайтах, торгующих подержанными книгами (Лорел заказала два). Имя Генри Дженкинса упоминалось также в «Списке выпускников школы Нордстром» и в статье «Куда там вымыслу: таинственные литературные смерти». Лорел ознакомилась с оценкой литературных трудов Генри Дженкинса: мрачная полуавтобиографическая проза, антигерои из рабочего класса, но гораздо чаще упоминалось его разоблачение в качестве «суффолкского извращенца». С замиранием сердца она листала страницу за страницей, опасаясь обнаружить знакомое имя или адрес.

Однако тревоги были напрасны. Ни единого упоминания о Дороти Николсон, матери оскаровской лауреатки и победительницы опроса «Лицо нации» (второе место), ни единого намека о ноже для особых случаев, плачущем младенце и семейном пикнике на берегу ручья. Место, где умер Генри Дженкинс, описывалось как «сельская местность вблизи Левенхэма, Суффолк». Разумеется. Иначе и быть не могло. Нынешние сетевые историки оказались достойными продолжателями благородных фальсификаторов из далекого тысяча девятьсот шестьдесят первого: слава Генри Дженкинса пришлась на довоенные годы, по окончании Второй мировой его звезда закатилась. Он потерял деньги, влияние, друзей и постепенно утратил всякое понятие о приличиях, взамен обретя бесчестье. Впрочем, даже о его позоре успели забыть. Лорел читала и перечитывала историю Генри Дженкинса, и с каждым разом карандашный набросок обретал краски. Она сама уже почти поверила в ту версию событий, которая стала общепринятой.

А потом Лорел случайно открыла безобидный на вид сайт «Имаджинариум Руперта Холдстока», и на экране, словно в окошке, возникла фотография. На снимке он выглядел моложе, но это, несомненно, был он, Генри Дженкинс. Лорел бросило в жар. Фотографии Генри Дженкинса не было ни в одной газете, и Лорел видела его лицо впервые после того, как заметила на садовой дорожке странного незнакомца в шляпе.

Не в силах устоять, она запустила поиск по картинкам. Спустя двадцать семь сотых долей секунды Гугл выдал целый экран одинаковых снимков слегка измененных пропорций. В таком виде Генри Дженкинс выглядел зловеще. (Или это ее домыслы? Скрип калитки, рычание Барнаби, белая рубашка, побуревшая от крови). Ряды одинаковых черно-белых снимков: официальный костюм, темные усы, тяжелые брови, пугающе прямой взгляд. «Привет, Дороти». Ей показалось, что тонкие губы на экране шевельнулись. «Давненько не виделись».

Она захлопнула ноутбук, и комната погрузилась во тьму.


Лорел отказывалась смотреть на фотографию Генри Дженкинса, но не могла перестать думать о нем, о его доме, за углом от ее собственного, а когда пришла первая книга, прочла ее от корки до корки.

«Бывшая служанка», восьмая книга Генри Дженкинса, опубликованная в сороковом году, повествовала о романе известного писателя с горничной его жены. Служанка по имени Салли – весьма распутная девица, главный герой, несчастный малый, его красивая, но холодная жена. Чтение оказалось по-своему увлекательным, если вы не против мрачноватой тяжеловесной прозы: яркие персонажи, проблема выбора, вставшая перед героем, особенно когда Салли и его жена подружились. В финале главный герой почти решается разорвать опостылевшую связь и мучительно размышляет над последствиями своего поступка. Бедная девушка совершенно потеряла голову, и неудивительно. Судя по тому, как Генри Дженкинс описывал себя – то есть главного героя, – было из-за чего.

Лорел снова посмотрела на чердачное окно дома номер двадцать пять. Всем известно, что Генри Дженкинс заимствовал сюжеты из жизни. Маме приходилось работать прислугой (именно в качестве горничной она и попала в пансион бабушки Николсон); мама дружила с Вивьен и, совершенно очевидно, не испытывала дружеских чувств к Генри Дженкинсу. Могла ли история Салли оказаться историей ее матери? Возможно ли, что Долли когда-то жила под этой крышей и была влюблена в хозяина? И не объясняется ли то, чему Лорел стала свидетельницей тем давним летним днем, гневом отвергнутой женщины?

Возможно.

Пока Лорел размышляла, как разузнать, работала ли юная особа по имени Дороти в доме писателя Генри Дженкинса, парадная дверь распахнулась, и крыльцо заполонили пухлые ножки в колготках и вязаные шапочки с помпонами. Домовладельцы не жалуют незнакомцев, которые шляются возле их дверей без дела, поэтому Дороти опустила голову и сделала вид, будто роется в сумочке, однако, как и полагается записной любительнице совать нос в чужие дела, краем глаза продолжала наблюдать. Вскоре из дома показалась женщина с младенцем на руках, трое детишек крутились возле ее ног, четвертый – ничего себе! – детский голосок раздавался откуда-то из недр дома.

Женщина пятилась по ступенькам, и Лорел уже готова была предложить ей помощь, когда из дверей возник четвертый ребенок, мальчик лет пяти-шести. Вместе с матерью они стащили коляску вниз, после чего семейство направилось в сторону Кенсингтон-Черч-стрит. Одна из девочек вприпрыжку скакала впереди, а мальчик отстал. Малыш совершенно ушел в себя, он волнообразными движениями сводил и разводил руки и наблюдал, склонив голову набок, как они вращаются, словно падающие листья, и одновременно шевелил губами, словно бормоча про себя какую-то песенку. Он напомнил Лорел ее брата, Джерри.

Милый Джерри. Он всегда был особенным. Первые шесть лет младший брат не промолвил ни слова, и малознакомые люди считали, что малыш отстает в развитии. (Соседям, привыкшим к шумным сестрам Николсон, его молчание казалось неестественным). Впрочем, они ошибались, Джерри был умен, невероятно умен. Он собирал факты и доказательства, аксиомы и теоремы, ответы на вопросы, которые никогда не приходили в голову Лорел, о времени и пространстве, и о том, что лежит между ними. Когда шестилетний Джерри решил наконец воспользоваться для общения языком, он спросил, что они думают о способах выпрямления Пизанской башни (об этом говорили в программе новостей несколько дней назад).

– Джулиан!

Воспоминания рассеялись, и Лорел поняла, что мать малыша зовет его.

Левая рука мальчика опустилась, он посмотрел вверх, и его глаза удивленно расширились.

Удивление, затем узнавание. Лорел давно привыкла к подобной реакции, впрочем, узнавание не всегда следовало за удивлением. («Мы знакомы? Вы из банка?»)

Она кивнула и уже хотела уходить, когда мальчик уверенно промолвил:

– Вы – папина тетя.

– Джу-ли-ан!

Лорел обернулась, встречая взгляд странного малыша.

– Что?

– Вы – папина тетя.

Не успела Лорел ничего сказать, а малыш уже унесся вслед за матерью, его распахнутые руки следовали за невидимыми течениями Кемпден-гроув.

10

На Кенсингтон-хай-стрит Лорел поймала такси.

– Куда едем? – спросил таксист, когда Лорел укрылась на заднем сиденье от внезапно припустившего дождя.

– В Сохо. Отель «Шарлотт-стрит».

Таксист внимательнее взглянул на ее лицо в зеркале заднего вида, а когда машина тронулась с места, спросил:

– Мы не встречались? Чем занимаетесь?

«Ты – папина тетя». Что, черт подери, это значит?

– Работаю в банке.

Пока таксист рассуждал о коварстве банкиров и глобальном кредитном кризисе, Лорел уткнулась в экран мобильного, листая телефонную книжку в поисках номера Джерри.

Он опоздал на вечеринку по случаю дня рождения Дороти и сразу принялся чесать в затылке, пытаясь вспомнить, куда дел подарок. Иного никто от него и не ждал. Как обычно, приезд Джерри вызвал бурную радость. В свои пятьдесят два он остался тем же очаровательным рассеянным мальчишкой в брюках не по фигуре и коричневом свитере крупной вязки, который Роуз связала ему тридцать лет назад на Рождество. Сестры наперебой бросились ухаживать за братом, пичкать его чаем с тортом. Даже мама очнулась от дремы, и ее лицо озарила улыбка чистой радости.

Из всех своих детей Дороти больше всего скучала по Джерри. Об этом Лорел узнала от любезной медсестры, которая остановила ее в коридоре и сказала:

– Хорошо, что я вас застала.

– Что случилось? – успела переполошиться Лорел.

– Не волнуйтесь, ничего страшного. Ваша мать кого-то звала. Кажется, Джимми. Кто это? Она хотела его увидеть. Почему он ее не навещает?

Лорел покачала головой. Нет, никаких Джимми ее мать не знает. Она не стала добавлять, что вопрос не по адресу и среди сестер она не самая образцовая дочь. (Хотя ей далеко до Дафны. Хорошо, что есть Дафна. Не слишком приятно ощущать себя худшей из сестер.)

– Не беспокойтесь. – Медсестра ободряюще улыбнулась. – Временами она забывается. Перед концом такое бывает.

Прямолинейное «перед концом» заставило Лорел вздрогнуть, но тут появилась Айрис, потрясая неисправным чайником и сетуя на состояние британского здравоохранения. И только потом, когда Лорел украдкой курила во внутреннем дворике больницы, до нее дошло. Никакого Джимми не было в помине, Дороти ошиблась. Разумеется, она имела в виду Джерри.


Таксист резко свернул на Бромптон-роуд, и Лорел вцепилась в сиденье.

– Стройка, – пояснил он, объезжая магазин «Харви Николс». – Апартаменты класса люкс. Эти чертовы краны торчат тут целый год.

– Ужасно неудобно.

– Небось уже продали все с потрохами. Четыре миллиона фунтов квартирка. – Таксист присвистнул сквозь зубы. – Четыре лимона! Можно купить остров.

Лорел сухо улыбнулась, от души надеясь, что улыбка не вышла поощрительной – она терпеть не могла разговоры о чужих деньгах, – и поднесла телефон к глазам.

Неудивительно, почему при взгляде на странного мальчишку с Кемпден-гроув ей на ум пришел Джерри. В детстве они были близки, но все изменилось, когда Джерри исполнилось семнадцать. Перед тем, как отправиться в Кембридж, брат гостил у нее в Лондоне («полный стипендиат», – сообщала Лорел всем, кто проявлял интерес, и даже тем, кто не проявлял), и они прекрасно проводили время. Совместный просмотр «Монти Пайтона и священного Грааля», на ужин карри навынос из соседнего ресторана. Потом, отдав должное превосходному тикка масала и прихватив с собой подушки и одеяло, они вылезли из окна ванной на крышу.

Ночь выдалась особенно звездной и тихой, внизу раздавались крики подвыпивших компаний. Сигарета сделала Джерри разговорчивым, и это приводило Лорел в восторг. Он пытался объяснить происхождение всего на свете, показывая кластеры и галактики, соединял длинные нервные пальцы, изображая взрыв. Лорел щурилась, звезды расплывались перед глазами, а слова Джерри журчали, словно ручеек. Она совсем потерялась среди туманностей и сверхновых и не сразу поняла, что Джерри обращается к ней, причем, похоже, не в первый раз.

– Лол…

– А?

Она поочередно закрывала глаза, заставляя звезды прыгать на небе.

– Я хотел кое-что спросить.

– Ну?

Он рассмеялся.

– Господи, я столько раз повторял это про себя, а теперь чертовы слова не хотят складываться… – Джерри взъерошил волосы и фыркнул. – Хм! Ладно, скажи мне, Лол, когда мы были детьми, не случилось ли у нас дома какого-нибудь… какого-нибудь насилия, – закончил брат шепотом.

Лорел поняла сразу. Сердце заколотилось в груди. Джерри помнил. Они решили, что он маленький и все забудет, а он помнил.

– Насилия?

Она выпрямилась, старательно отводя взгляд.

– Ты хочешь сказать, какого-то особенного насилия? За исключением сражений Айрис и Дафны за ванну?

Джерри не рассмеялся.

– Я понимаю, звучит глупо, но порой меня охватывает странное чувство.

– Чувство?

– Лол…

– Если тебя одолевают странные чувства, лучше поговори с Роуз…

– Господи.

– Хочешь, позвоним прямо в ашрам?

Джерри запустил в нее подушкой.

– Я серьезно, Лол. Я решил спросить у тебя, потому что ты не станешь мне врать.

Джерри улыбнулся, он не умел долго хмуриться, и Лорел в миллионный раз подумала, как же она его любит. Даже своих будущих детей она не будет любить сильнее, чем Джерри.

– Мне порой кажется, что я что-то помню, но не могу понять, что именно. Словно то, что случилось, давно миновало, а его тень, ужас и страх остались. Ты понимаешь, о чем я?

Лорел кивнула. Она понимала его, как никто.

– Ну? – Джерри поднял плечо, словно защищаясь, хотя Лорел никогда на него не нападала. – Так было что-то или нет?

Что ей оставалось? Сказать правду? Нет. Есть вещи, которые невозможно рассказать собственному ребенку. Даже если завтра он уезжает учиться в университет, даже если вы сидите на крыше под звездами. И даже если больше всего на свете тебе хочется разделить с ним твою тайну.

– Ничего такого, Джи.

Он не стал переспрашивать, не подал виду, что не поверил. Спустя некоторое время Джерри снова вернулся к звездам и черным дырам. Сердце Лорел разрывалось от любви и раскаяния. Она старалась не смотреть ему в глаза, снова видя перед собой крепкого малыша, который заплакал от страха, когда мама посадила его на землю рядом с глициниями.

На следующий день Джерри уехал в Кембридж и остался там навсегда, уважаемый ученый, из тех светил, что движут науку вперед. Порой они виделись, иногда переписывались: наспех нацарапанные отчеты о закулисных интригах (она), все более загадочные заметки на оборотах салфеток из кафетериев (он), однако необъяснимым образом их отношения изменились. Дверь, когда-то широко распахнутая, захлопнулась. Понимает ли Джерри, что конец их дружбе положил тот вечер на крыше? Со временем Лорел начала жалеть, что утаила от него правду. Она оберегала Джерри, но, возможно, ей следовало поступить иначе.

– «Шарлотт-стрит». С вас двенадцать фунтов.

– Спасибо. – Лорел сунула телефон в сумочку и подала шоферу две купюры в десять и пять фунтов, внезапно осознав, что Джерри – единственный, кроме матери, с кем она готова обсудить эту историю. В тот злополучный летний день он тоже был там, в саду.

Лорел распахнула дверь, едва не задев Клэр, которая маячила на тротуаре с раскрытым зонтом в руке.

– Господи, Клэр, ты меня напугала, – сказала она, когда такси отъехало.

– Это я умею. Как себя чувствуешь?

– Прекрасно.

Они расцеловались и поспешили в сухой теплый вестибюль.

– Техники еще работают, свет, оборудование и прочее, – сказала Клэр, стряхивая зонт. – Хочешь чего-нибудь перекусить? Чай, кофе?

– Джину, да покрепче.

Клэр подняла тонкую бровь.

– Тебе он ни к чему. Ты сотни раз давала интервью, к тому же я буду начеку. Если журналист отклонится от списка вопросов, я его тут же осажу.

– Одна надежда на тебя.

– В этом мне нет равных.

– Не сомневаюсь.

Они разливали чай, когда девушка с конским хвостом и в футболке с надписью «Пофигистка» объявила, что все готово. Клэр махнула официанту, и он обещал принести чай наверх.

– Все хорошо? – спросила Клэр в лифте.

– Да, – ответила Лорел, от всей души желая, чтобы и впрямь было так.

Киногруппа арендовала все тот же старый номер: не слишком удобно снимать интервью в течение недели, и, чтобы избежать неувязок, Лорел велели принести с собой блузку, в которой она записывалась раньше.

Продюсер встретил их в дверях, костюмер провела Лорел в уборную, где был включен утюг. Вероятно, она поморщилась, потому что Клэр спросила:

– Мне пойти с тобой?

– Незачем, – бросила Лорел через плечо, усилием воли выкидывая из головы мысли о матери, Джерри и темных тайнах прошлого. – Я еще в состоянии одеться без посторонней помощи.


Интервьюер – «можно просто Митч» – просиял и указал Лорел на кресло рядом со старинным портновским манекеном.

– Я очень рад, – сказал журналист, с горячностью сжав ее руку в ладонях. – По-моему, все идет как по маслу. Я смотрел записи прошлой недели, они великолепны, ваше интервью станет гвоздем всей серии.

– Приятно слышать.

– Сегодня мы ненадолго – есть несколько деталей, которые мне хотелось бы прояснить, если не возражаете. Несколько темных пятен, которые мешают увидеть картину целиком.

– Разумеется.

Меньше всего на свете ей хотелось исследовать перед камерой темные пятна своего прошлого – уж лучше сверлить зубные каналы.

Несколько минут спустя, накрашенная, с приколотым микрофоном, Лорел сидела в кресле. Наконец свет установили, ассистент глянул на поляроидные снимки, сделанные на прошлой неделе, убедился, что обстановка осталась без изменений, всем велели замолчать, и кто-то щелкнул перед ее лицом хлопушкой. Словно клацнули крокодильи челюсти.

Митч подался вперед.

– Мотор, – сказал оператор.

– Мисс Николсон, – начал Митч, – мы много говорили о спадах и подъемах вашей театральной карьеры, но зрителя гораздо больше волнует, откуда берутся герои? Расскажите о вашем детстве.

Сценарий был предельно ясен, Лорел сама его писала. На ферме среди холмов в дружной любящей семье жила-была девочка. У девочки было много сестер, крошка-брат и родители, которые души не чаяли друг в друге. Жизнь ее текла ровно и размеренно, наполненная играми на свежем деревенском воздухе, а когда размеренные пятидесятые подошли к концу и закружились бурные шестидесятые, девочка устремилась к ярким огням Лондона и погрузилась в вихрь культурной революции. Ей везло (в интервью полезно показать, что ты не зазналась, а по-прежнему благодарна судьбе и людям), она упорно шла к намеченной цели (удача удачей, а главное – труд) и с тех пор, как завершила актерское образование, ни разу не сидела без работы.

– Ваше детство кажется полной идиллией.

– Оно таким и было.

– Безмятежным, совершенным…

– Совершенных семей не бывает.

Внезапно во рту у Лорел пересохло.

– Вы считаете, что именно ваше детство сформировало вас как актрису?

– Надеюсь. Все мы родом из детства, по-моему, так говорят те, кто знает все на свете.

Митч улыбнулся и что-то нацарапал в блокноте. Глядя, как ручка скользит по бумаге, Лорел внезапно вспомнила. Ей шестнадцать, полицейский в гостиной «Зеленого лога» записывает каждое ее слово…

– Вас было пятеро. Вы сражались за внимание родителей?

Лорел срочно требовалась вода. Она подняла глаза, но, как назло, Клэр куда-то запропастилась.

– Напротив. Такое количество сестер и маленький брат позволяли мне уйти на второй план.

Играя в прятки, забраться в дом на дереве, когда все собираются на пикник.

– Нельзя сказать, что на сцене вы часто уходите на второй план.

– Актерская игра не рисовка, не привлечение внимания, а наблюдение.

Так ей сказал однажды один человек у служебного выхода из театра. Спектакль только что закончился, и внутри у нее еще все бурлило.

– У вас огромный талант к наблюдению, – сказал он. – Глазами, ушами, сердцем, всем сразу.

Слова показались знакомыми, цитата из какой-то пьесы, сразу и не вспомнишь какой.

Митч кивнул.

– Вы наблюдательны?

Как странно, что она подумала о том человеке у служебного выхода. Лорел никак не могла вспомнить, откуда цитата. Когда-то это сводило ее с ума. Вот и теперь. Мысли путались, в горле пересохло. Клэр смотрела на нее из тени возле дверей.

– Мисс Николсон?

– Да?

– Вы наблюдательны?

– Да, да, разумеется.

Девочка, затаившаяся в доме среди ветвей. Сердце Лорел колотилось. Жар от юпитеров, все эти люди, глазеющие на нее, яркий свет…

– Вы упоминали, что ваша мать была сильной женщиной. Пережила войну, потеряла семью во время бомбежек, сумела начать все заново. Вы унаследовали ее стойкость? Не она ли помогла вам выстоять и добиться успеха в вашем нелегком деле?

Следующая реплика напрашивалась сама, Лорел было не впервой отвечать на этот вопрос. Однако слова не шли с губ. Перед мысленным взором проносились картины: дом на Кемпден-гроув, улыбающиеся Дороти и Вивьен, старенькая Дороти на больничной кровати – секунды тянулись, словно года. Оператор выпрямился, ассистенты зашептались, но Лорел не реагировала, захваченная мельканием ярких огней, видя перед собой мать, девушку на черно-белой фотографии, бежавшую из Лондона в поисках второго шанса.

Кто-то дотронулся до ее колена. Митч озабоченно склонился над Лорел: возможно, ей нужно отдохнуть, стакан воды, глоток свежего воздуха?

Лорел заставила себя кивнуть.

– Воды, стакан воды, пожалуйста.

– Что случилось?

Рядом стояла Клэр.

– Ничего, здесь слишком душно.

– Лорел Николсон, я твой агент и, что важнее, твоя старая подруга. Поэтому я жду объяснений.

– Мама, – сказала Лорел, пытаясь совладать с дрожащими губами, – она больна.

– Дорогая моя. – Клэр прикрыла ладонью ее руку.

– Она умирает, Клэр.

– Скажи, что тебе нужно.

Лорел закрыла глаза. Ей были нужны ответы, правда, уверенность в том, что ее счастливая семья, ее детство не были обманом.

– Время, – произнесла она ровно. – Мне нужно время. Времени осталось немного.

Клэр сжала ее руку.

– Считай, оно у тебя есть.

– Но фильм…

– Я обо всем позабочусь.

Подошел Митч со стаканом воды. Пока Лорел пила, он с озабоченным видом топтался на месте.

– Все хорошо? – спросила у нее Клэр, затем обратилась к журналисту: – Еще один вопрос и на сегодня придется закончить. У мисс Николсон запланирована важная встреча.

– Разумеется. – Митч сглотнул. – Надеюсь, я не… меньше всего мне хотелось бы задеть…

– Все в порядке. – Клэр одарила его ледяной улыбкой. – Продолжим?

Лорел поставила стакан и собралась с мыслями. С плеч будто свалился тяжкий груз. Одно она знала твердо: во время войны, когда бомбы падали на Лондон, а его отважные жители днем разбирали завалы, а ночи проводили в ненадежных убежищах, мечтая об апельсинах и проклиная Гитлера – одни, находя в себе мужество, о котором раньше не подозревали, другие, испытывая страх, которого не чаяли испытать, – ее мать была среди них. Ее окружали соседи и друзья, она выменивала продуктовые карточки на яйца, радовалась, если случалось раздобыть новую пару чулок, и однажды ее пути пересеклись с Вивьен и Генри Дженкинс. Подругой, которую ей было суждено вскоре утратить, и мужчиной, которого через много лет предстояло убить.

Что-то ужасное случилось тогда между ними – вот единственное объяснение. И оправдание. Лорел намеревалась выяснить, что именно. Возможно, правда больно ранит ее, но она не отступится.

– Последний вопрос, мисс Николсон. На прошлой неделе мы говорили о вашей матери, Дороти. Она пережила войну, потеряла семью во время бомбежки в Ковентри, после войны вышла замуж за вашего отца и начала все сначала. Вы унаследовали ее стойкость? Не она ли помогла вам добиться успеха?

На этот раз Лорел подготовилась. Она заранее выучила ответ, никакой импровизации.

– Моя мать из тех, кто выживает, несмотря ни на что. Если мне удалось унаследовать хотя бы половину ее мужества, я могу считать себя очень сильной женщиной.

Часть вторая

Долли

11

Лондон, декабрь 1940 года

– Полегче, глупая девчонка! – Старая дама со стуком уронила трость на кровать. – Мне обязательно напоминать, что я леди, а не вьючная кобыла, которую нужно подковать?

Долли очаровательно улыбнулась и отодвинулась от греха подальше. Не все в нынешней работе нравилось Долли, но если спросить, что вызывало у компаньонки леди Гвендолен Колдикотт наибольшее отвращение, то это обязанность поддерживать в идеальном состоянии ногти на ногах хозяйки. Еженедельная повинность не доставляла удовольствия обеим, однако выбирать не приходилось, и Долли не жаловалась. (Впрочем, вечером, в гостиной, ее жалобы, украшенные пикантными подробностями, заставляли Китти и остальных девушек плакать от смеха и молить о пощаде.)

– Вот и все, – объявила Долли, засовывая пилку в футляр и стряхивая с рук пыльцу. – Готово.

– Хм.

Леди Гвендолен поправила тюрбан – пепел упал с почти потухшей сигареты, о которой она успела забыть, – и окинула взглядом громаду тела, облаченного в фиолетовый шифон, и крошечные отполированные ступни, которые Долли приподняла для обозрения.

– Надеюсь, что так, – кивнула хозяйка и принялась бурчать про добрые старые времена, когда превосходных камеристок было хоть пруд пруди.

Долли изобразила улыбку и начала прибираться. Она уехала из Ковентри два с лишним года назад, но лишь недавно ее дела пошли в гору. Джимми помог ей найти комнату (в хорошем районе, не то что его собственная) и работу продавщицы в отделе готового платья. А потом началась война, и Джимми ее оставил.

– Люди хотят знать, что происходит на фронте, – объяснял он перед отъездом во Францию. Они сидели у пруда Серпентайн, Джимми запускал бумажный кораблик, Долли задумчиво курила. – Кто-то должен им рассказать.

В тот первый год в Лондоне Долли выпадало не слишком много радостей: любоваться на красиво одетых дам, спешащих мимо универмага «Джон Льюис» в сторону Бонд-стрит, да рассказывать постояльцам пансиона миссис Уайт, как кричал на нее отец, как клялся, что ноги дочери больше не будет на его пороге. Долли упивалась своим бесстрашием, в красках расписывая, как за ней закрылась калитка и как, закинув шарф за плечо, она устремилась к станции, ни разу не оглянувшись. Но позже, скорчившись на узкой кровати в тесной комнатке пансиона, Долли вспоминала, как ушла из дома, и вздрагивала.

Все изменилось после того, как она потеряла работу продавщицы в универмаге. (Глупое недоразумение, она не виновата, что откровенность теперь не в чести, к тому же короткие юбки идут не всем, кто в здравом уме станет с этим спорить?) На помощь пришел доктор Руфус, отец Кейтлин. Когда Долли упомянула о том, что случилось, он вспомнил, что его приятель ищет компаньонку для тетушки.

– Совершенно незаурядная старая дама, – сказал он за завтраком в «Савойе», куда ежемесячно водил Долли во время визитов в Лондон, пока жена и дочь отправлялись по магазинам. – Довольно эксцентричная, очень одинокая. Так и не оправилась после того, как ее любимая сестра вышла замуж. Вы хорошо ладите со стариками?

– Да, – кивнула Долли рассеянно, сосредоточившись на ощущениях после ее первого в жизни коктейля с шампанским. Голова немного кружилась, но в целом было скорее приятно. – Вроде да. Что тут сложного?

Любезного доктора Руфуса вполне удовлетворил ответ. Он написал приятелю и вызвался отвезти Долли на собеседование. Племянник хотел на время закрыть старый фамильный особняк, объяснял доктор по дороге в Кенсингтон, но тетушка решительно воспротивилась. Старая упрямица (со временем вы оцените ее стойкость и силу духа) наотрез отказалась жить в загородном поместье с семьей племянника, угрожая изменить завещание, если ее не оставят в покое.

Следующие десять месяцев, которые Долли работала у леди Гвендолен, ей не раз пришлось выслушать эту историю. Старуха, находившая особое наслаждение в смаковании обид, утверждала, что проныра-племянник обманом пытался заставить ее покинуть особняк, но она сказала, что останется «там, где я когда-то была счастлива. Здесь мы с Цыпочкой выросли. И я покину этот дом только в гробу, но и оттуда дотянусь до Перегрина, если он осмелится осуществить свой коварный замысел!» Решимость старой леди восхищала Долли, ибо только благодаря ее упрямству та попала в дом на Кемпден-гроув.

Классический особняк номер семь по Кемпден-гроув был восхитителен. Три этажа и подвал, белизна штукатурки, подчеркнутая черными решетками, палисадник перед домом и сплошное великолепие внутри: обои по рисункам Уильяма Морриса[10], величественная мебель, гордо хранящая въевшуюся пыль веков, полки, прогнувшиеся под тяжестью редкого хрусталя, серебра и фарфора. Разве можно сравнить с пансионом миссис Уайт на Риллингтон-плейс, где за половину месячного жалованья Долли снимала комнату, переделанную из чулана, и где нестерпимо воняло дешевой готовкой?

Едва переступив порог дома леди Гвендолен, Долли поняла, что пойдет на любые жертвы, лишь бы тут остаться.

Так и случилось, и Долли была на седьмом небе от счастья. Все портила сама леди Гвендолен. Доктор Руфус справедливо назвал старую даму эксцентричной, однако забыл упомянуть, что ее добровольное заточение продолжается около тридцати лет. Одиночество не пошло на пользу характеру, и первые полгода Долли всерьез верила, что порой леди Гвендолен готова ее убить. Ей потребовалось время, чтобы научиться пропускать мимо ушей хозяйкины эскапады и понять, что за резкостью скрывается подлинная привязанность.

– Не хотите ознакомиться с заголовками? – спросила Долли, устраиваясь на краешке кровати.

– Пожалуй, – леди Гвендолен протяжно зевнула и скрестила маленькие влажные ладошки на животе, – я не возражаю.

Долли открыла последний выпуск «Леди», откашлялась и, придав голосу должную почтительность, пустилась в рассказ о людях, чья жизнь казалась ей вечным праздником. Раньше Долли ничего не знала об их мире. В Ковентри ей случалось видеть роскошные загородные особняки, отец порой с придыханием сообщал о заказах от лучших семейств, но истории леди Гвендолен – о вечеринках в «Кафе Рояль», о том, как они с сестрой Пенелопой (старуха называла ее Цыпочкой) жили в Блумсбери и позировали скульптору, который был влюблен в обеих, – выходили за пределы даже Доллиного неуемного воображения.

Леди Гвендолен с удобством раскинулась на атласных подушках, притворяясь рассеянной, но на самом деле ловя каждое слово. Ее любопытство не знало границ.

– Похоже, в семействе лорда и леди Хорсквит снова разлад.

– Неужели разводятся? – фыркнула старуха.

– Если читать между строк. Леди Хорсквит опять сошлась с этим художником.

– Ничуть не удивляюсь. У нее никакого понятия о сдержанности, только и знает, что потакать своим страстям! – презрительно фыркнула леди Гвендолен. (Иногда, оставаясь одна, Долли пыталась подражать ее шикарному выговору.) – Совсем как мать!

– Это кто?

Леди Гвендолен возвела глаза к лепнине на потолке.

– Кажется, Лайонел Руфус не упоминал о вашей недалекости. Я не одобряю умных женщин, но и дуру не потерплю. Вы глупы, мисс Смитэм?

– Надеюсь, что нет, леди Гвендолен.

– Хм, – фыркнула старая дама, словно еще не приняла окончательного решения на сей счет. – Мать леди Хорсквит, леди Пруденс Дайер, славилась отчаянным занудством. Только и знала, что разглагольствовать о женском избирательном праве. Цыпочка любила ее передразнивать – она умела быть забавной. Наконец леди Пруденс так всех утомила, что больше никто в обществе не хотел с ней водиться. Ты можешь быть вздорной, грубой, упрямой или безнравственной, но никогда, Долли, никогда не будь скучной. Спустя какое-то время леди Пруденс внезапно исчезла.

– Исчезла?

Леди Гвендолен взмахнула рукавом, рассыпая пепел, словно волшебный порошок.

– Уплыла в дальние страны. Индия, Танганьика, Новая Зеландия… Бог весть куда. – Старуха по-рыбьи оттопырила губы, словно что-то пережевывала: остатки ленча или застрявший между зубами лакомый кусочек чужой тайны. – Ах да, птичка на хвосте принесла, что она сошлась с аборигеном и прозябает в ужасном месте, именуемом Занзибар, – добавила леди Гвендолен с лукавой улыбкой.

– Не может быть.

– Представьте себе.

Леди Гвендолен так жадно затянулась, что глаза у нее стали словно щелки. Для женщины, тридцать лет не покидавшей своего будуара, она была на удивление хорошо осведомлена. Она знала почти всех, о ком писали на страницах «Леди», и испытывала непреодолимую потребность влиять на их судьбы. Даже Кейтлин Руфус вышла замуж с одобрения леди Гвендолен – жених был немолод и не блистал остроумием, зато обладал солидным капиталом. После свадьбы Кейтлин превратилась в худшую из зануд; она могла часами жаловаться, какой ужас наконец-то выйти замуж («Да так удачно, Долли») и обзавестись собственным домом в то самое время, когда из магазинов исчезли приличные обои. Долли хватило нескольких встреч с мужем Кейтлин, чтобы понять: она найдет другой способ проникнуть в мир красивых вещей, чем брак с мужчиной, у которого всех мыслей – как сыграть в вист или облапать горничную в темном углу.

Леди Гвендолен нетерпеливо похлопала ладошкой по кровати, и Долли послушно продолжила:

– А вот хорошая новость! Объявление о помолвке лорда Дамфи с достопочтенной Евой Хастингс.

– Что хорошего в помолвке?

– Ничего, леди Гвендолен.

Эту тему следовало обходить стороной.

– Разве только для девиц, которые спят и видят, как бы захомутать мужчину… Берегись, Долли, для мужчин это вроде спорта. Они стремятся заполучить первый приз, но как только цель достигнута, игре конец. – Леди Гвендолен нетерпеливо замахала рукой. – Дальше, что там дальше?

– В субботу будет дан прием по случаю помолвки.

Новость вызвала легкое бурчание.

– В Дамфи-хаусе? Чудесный дом. Однажды мы с Цыпочкой были там на балу. Под утро все сбросили туфли и танцевали прямо в фонтане… Ведь прием состоится в Дамфи-хаусе?

– Нет. – Долли дочитала объявление до конца. – Они пригласили гостей в «Клуб 400».

Пока леди Гвендолен негодовала, обличая низменные вкусы людей, приглашающих гостей в ночные клубы, Долли унеслась мыслями далеко. Она была в «Клубе 400» всего один раз, вместе с Китти и очередным ее приятелем-военным. Клуб располагался в глубоком темном подвале рядом с театром «Альгамбра» на Лестер-сквер: алый шелк стен, плюшевые банкетки, бархатные шторы, словно кто-то выплеснул бокал красного вина на алый ковер.

Смех, суетливые официанты, пары, медленно кружащиеся под музыку. И пока приятель Китти, который перебрал виски и теперь ощущал стеснение в брюках, прижимался к Долли и пьяно шептал, что сделает с ней наедине, она разглядывала золотую молодежь. Эти люди – более красивые, более модные, чем остальные посетители клуба, – проходили за алый канат, где их поклонами встречал маленький человечек с длинными черными усами («Луиджи Росси, – заметила Китти со знающим видом, когда они, спрятавшись на кухне, пили джин с лимоном в доме на Кемпден-гроув. – Ты разве не знала? Он там всем заправляет»).

– На сегодня хватит. – Леди Гвендолен так яростно загасила сигарету, что сбила на пол баночку с мозольной мазью. – Я устала, чувствую себя нехорошо и хочу конфету. Боюсь, мне уже недолго осталось. Прошлую ночь я почти не сомкнула глаз, а все этот шум, этот ужасный шум!

– Бедная леди Гвендолен! – отложив журнал в сторону, Долли вытащила мешочек с леденцами. – А все мистер Гитлер и его самолеты…

– При чем тут самолеты, глупая девчонка? Я про них! С их отвратительным… – леди Гвендолен содрогнулась и театрально понизила голос, – хихиканьем.

– Ах, про них.

– Ужасные девицы! – провозгласила леди Гвендолен, в глаза не видевшая этих самых девиц. – Видите ли, машинистки всегда должны быть под рукой. О чем только думает военное министерство? Я понимаю, их нужно где-то разместить, но почему в моем милом доме? Перегрин прислал письмо, он сходит с ума от одной мысли, что эти создания разгуливают рядом с нашими бесценными семейными реликвиями!

Досада племянника порадовала бы леди Гвендолен, но обида на жизнь, составлявшая основу ее существования, оказалась сильнее ехидства.

Леди Гвендолен взяла Долли за локоть.

– Они ведь не сожительствуют с мужчинами в моем доме, Долли?

– Что вы, леди Гвендолен! Им прекрасно известны ваши убеждения.

– Потому что я этого не допущу. Никакого распутства под моей крышей.

Долли торжественно кивнула. В свое время доктор Руфус поведал ей историю сестры леди Гвендолен, Пенелопы. С юности они были неразлучны, настолько схожие внешностью и повадками, что люди принимали сестер за близняшек, хотя одна была на полтора года старше другой. Они вместе танцевали на балах, вместе гостили в загородных домах друзей, пока Пенелопа не совершила то, за что сестра так и не смогла ее простить.

«Она влюбилась и вышла замуж, – провозгласил доктор Руфус с облегчением рассказчика, добравшегося до коронной фразы повествования, – чем навеки разбила сердце сестры!»

– Что вы, что вы, леди Гвендолен, они не осмелятся, – сказала Долли мягко. – А потом, не успеете оглянуться, война закончится, и они вернутся туда, откуда пришли.

Долли понятия не имела, как будет на самом деле, но искренне надеялась, что это случится не скоро: по ночам они с Китти и остальными девушками отлично проводили время. Однако разве расскажешь такое несчастной страдалице, потерявшей единственную родственную душу?

Леди Гвендолен откинулась на подушки. Язвительная диатриба против ночных клубов, воображаемые картины вавилонского блуда в их стенах, воспоминания о сестре, а также предполагаемое распутство под собственной крышей истощили ее силы. Леди Гвендолен обмякла, словно сдутый аэростат заграждения, который на днях опустился на Ноттинг-хилл.

– Смотрите, леди Гвендолен, какие чудесные ириски, – сказала Долли. – Возьмем одну в ротик – и на бочок.

– Так и быть, – проворчала старая дама, – сосну часок-другой. Только разбуди меня до трех, Дороти, не хочу проспать игру в карты.

– Проспать? Тоже мне придумали, – пожурила Долли хозяйку, опуская конфету в сморщенные старческие губы.

Когда старуха громко засопела, Долли подошла к подоконнику задернуть защитные шторы. Ее взгляд упал на окно дома напротив, и сердце Долли подпрыгнуло.

Вивьен снова была там. Сидела за столом, словно статуя, под заклеенным крест-накрест окном, теребя рукой нитку жемчуга на шее. Долли энергично замахала, но Вивьен, целиком ушедшая в свои мысли, не ответила.

– Дороти?

Долли моргнула. Вивьен (повезло же, зовут как Вивьен Ли) была самой красивой женщиной из всех, кого она знала. Изящной формы лицо, блестящие темно-каштановые волосы, полные губы, накрашенные алой помадой. Широко посаженные глаза под красиво изогнутыми бровями, совсем как у Риты Хейворт и Джин Тирни. Однако не только отличная кожа и превосходные блузки составляли прелесть Вивьен, но и то, как естественно несла она свою красоту. Нитка жемчуга вокруг шеи, коричневый «Бентли», который Вивьен водила до того, как легко, словно пару поношенных ботинок, передала службе «Скорой помощи». Долли бережно собирала любые обрывки сведений о ее непростой истории: осиротела в детстве, выросла в семье дяди, вышла замуж за красивого и богатого писателя Генри Дженкинса, занимающего важный пост в Министерстве информации.

– Дороти? Расправь простыню и подай маску для сна.

Окажись на ее месте любая другая женщина, Дороти ей позавидовала бы. Но Вивьен была особенная. Всю свою жизнь Долли мечтала о такой подруге. Подруге, которая понимала бы ее с полуслова (не то что зануда Кейтлин или пустая ветреница Китти), с которой не стыдно пройтись под руку вдоль Бонд-стрит, и чтобы все встречные оборачивались и шептались, восхищаясь их длинными ногами, их шармом и беззаботной элегантностью. Наконец-то ее мечты сбывались. С первого мгновения, когда они встретились взглядами и обменялись понимающими улыбками, каждая почувствовала в другой родственную душу.

– Дороти!

Долли подпрыгнула на месте и отвернулась от окна. Раскрасневшаяся леди Гвендолен – гора фиолетового шифона и перевернутых подушек – вертелась на месте, грозно хмуря брови.

– Я потеряла маску для сна!

– Давайте поищем вместе! – воскликнула Долли, еще раз взглянула на Вивьен и задернула шторы.

Поиски увенчались успехом: маска лежала на кровати, примятая увесистым левым боком леди Гвендолен. Долли сняла с головы старой дамы темно-красный тюрбан, водрузила его на мраморный бюст, стоящий на комоде, и занялась маской.

– Осторожнее, – буркнула леди Гвендолен. – Ты сейчас меня задушишь.

– Что вы, леди Гвендолен, как можно!

– Хм. – Старуха высоко откинулась на подушки, ее лицо, словно остров, возвышалось над океаном жировых складок. – Семьдесят пять лет, и что я имею? Оставленная всеми, кого любила, в компании девушки, которая заботится обо мне за деньги.

– Ну что вы говорите, леди Гвендолен, – пожурила Долли хозяйку, словно капризного ребенка, – я заботилась бы о вас, даже если бы вы не платили мне ни пенни.

– Да-да, – пробормотала старуха, – и хватит об этом.

Долли расправила складки на одеяле. Внезапно старая дама подняла голову и спросила:

– А знаешь, что я задумала?

– Что, леди Гвендолен?

– Оставить все тебе. Будет урок моему коварному племяннику. Совсем как его отец, мальчишка готов наложить лапу на все, что мне дорого. Пора поговорить с моим адвокатом.

Что на такое ответишь? Преисполненная гордости, Долли отвернулась и принялась расправлять складки на тюрбане.


Именно доктор Руфус дал Долли понять, как далеко простираются намерения леди Гвендолен. Спустя несколько недель они, как обычно, завтракали в «Савойе», и после обсуждения ее жизни («Как дела с кавалерами? Уверен, такую красавицу окружают толпы поклонников. Однако я бы советовал вам, Долли, обратить внимание на солидного мужчину в возрасте, способного обеспечить девушке достойное существование») доктор Руфус спросил, как ей живется на Кемпден-гроув. Когда Долли ответила, что все хорошо, доктор опрокинул стаканчик виски и подмигнул:

– Я бы сказал, не хорошо, а отлично! Только на прошлой неделе я получил письмо от старины Перегрина Уолси. Его тетя в таком восторге от «своей девочки», как она вас называет, – тут доктор Руфус впал в задумчивость, затем, быстро опомнившись, продолжил, – что он всерьез опасается за свое наследство. Перегрин сожалеет, что свел вас с леди Гвендолен.

Доктор расхохотался, Долли лишь задумчиво улыбнулась, однако весь день и всю следующую неделю продолжала размышлять о его словах.

В разговоре с доктором Руфусом Долли была откровенна. Если в самом начале их отношения с хозяйкой не складывались, то спустя некоторое время леди Гвендолен, известная (в том числе со своих собственных слов) презрением ко всему роду человеческому, уже души не чаяла в компаньонке. Что, согласитесь, справедливо. Слишком высокую цену заплатила Долли за покровительство старой дамы.

Телефонный звонок раздался в ноябре. Трубку взяла кухарка, она же позвала Долли к телефону. Вспоминать об этом было нестерпимо, но тогда, гордая тем, что ее приглашают к телефону в большом доме, она опрометью кинулась вниз по лестнице и деловым тоном ответила:

– Слушаю. Говорит Дороти Смитэм.

Голос принадлежал миссис Поттер, приятельнице ее матери, жившей в соседнем доме, которая прокричала в трубку:

– Все погибли! Зажигательная бомба, не успели убежать в убежище.

Земля разверзлась под ногами у Долли, внутри у нее все оборвалось. Сжимая трубку в руке, она стояла в громадном вестибюле, ощущая себя маленькой, никому не нужной, готовой рухнуть под следующим порывом ветра. Все, из чего состояла ее предыдущая жизнь, рассыпалось, словно карточный домик. Вошла кухарка и пожелала ей доброго утра, и Долли захотелось крикнуть: какое доброе, ведь все кончено! Но она лишь молча улыбнулась в ответ и поспешила к леди Гвендолен, которая потеряла очки и яростно трезвонила в колокольчик.

Поначалу Долли никому не призналась, даже Джимми, который не понимал, что с ней творится. Когда наконец Долли все ему рассказала, ее голос не дрожал – что поделаешь, война, – и Джимми восхитился ее стойкостью, но спокойствие Долли объяснялось другим. Ее переживания были так глубоки, а воспоминания об уходе из дома так свежи, что Долли боялась ворошить недавнее прошлое. Она не виделась с родителями с тех пор, как уехала в Лондон: отец объявил, что знать ее не желает, пока Долли не «возьмется за ум», мать писала не слишком нежные письма. В последнем письме она намекала, что хочет своими глазами увидеть «тот великолепный дом и ту знатную даму, о которой ты так часто упоминаешь». Теперь об этом следовало забыть. Ее матери никогда не переступить порог дома номер семь на Кемпден-гроув, не быть принятой леди Гвендолен, не насладиться невероятным успехом, которого добилась дочь.

При мыслях о малыше Катберте Долли и вовсе делалось нехорошо. Она без конца вспоминала его последнее письмо, каждую строчку: рассказ о бомбоубежище Андерсона[11] на заднем дворе, рисунки «Спитфайров» и «Харрикейнов»[12], которыми Катберт собирался украсить стены убежища, а также подробное описание того, что он намерен сделать с немецкими пилотами, которых возьмет в плен. Такой наивный, нескладный и неуклюжий, такой беззаботный и радостный малыш. И вот его не стало. Горе было так велико, осознание, что теперь она круглая сирота, так пугающе, что Долли с удвоенным рвением погрузилась в работу – лишь бы забыть про мрачные мысли.

Пока однажды старая дама не упомянула о дивном голосе, которым славилась в юности, и внезапно Долли вспомнила мать и синюю коробку в гараже, набитую мечтами и воспоминаниями, которым не дано было осуществиться. Против воли слезы брызнули у Долли из глаз.

– Что такое? – Старая дама от удивления разинула рот, словно Долли сорвала с себя одежду и принялась плясать по комнате нагишом.

Застигнутой врасплох Долли пришлось поведать леди Гвендолен обо всем без утайки. Об отце и матери, о малыше Катберте: какими они были, как порой выводили ее из себя, как мать расчесывала ей волосы, а Долли артачилась, а еще о поездках к морю, о крикете и ослике. Наконец, Долли призналась, что ушла из дома со скандалом и даже не обернулась, когда мать крикнула ей вслед – Дженис Смитэм, которая ни за что на свете не повысила бы голоса в присутствии соседей! – и побежала за ней, размахивая книгой, своим прощальным подарком.

– Хм, – буркнула леди Гвендолен. – Не ты первая, не ты последняя теряешь близких.

– Я понимаю. – Долли затаила дыхание. В комнате еще висело эхо ее жалоб, и Долли гадала, не выставят ли ее теперь на улицу. Леди Гвендолен не жаловала бурных проявлений чувств у других.

– Когда Цыпочка ушла от меня, я думала, что умру.

Долли кивнула, все еще ожидая, что топор упадет.

– Впрочем, ты еще молода, ты справишься. Бери пример с соседки напротив.

И впрямь, жизнь в конце концов улыбнулась Вивьен, но разве можно их сравнивать?

– Вивьен приютил богатый дядя. Она была богатой наследницей и вышла замуж за знаменитого писателя. А я… а мне… – Долли закусила губу, боясь снова разреветься.

– Но и ты не одна на этом свете, верно, глупышка?

И впервые с тех пор, как Долли устроилась к ней на работу, леди Гвендолен протянула ей мешочек со сладостями. Долли потребовалось время, чтобы сообразить, чего от нее ждут. Она с опаской опустила руку в мешочек, вытянула зелено-красный леденец и сжала в ладони, где он сразу начал таять.

– У меня есть вы, – ответила Долли твердо.

Леди Гвендолен шмыгнула носом и отвернулась.

– Мы есть друг у друга, – промолвила она, и голос старой дамы дрогнул от забытых чувств.


У себя в спальне Долли сложила журнал в стопку. Позже она вырежет самые красивые картинки, чтобы вклеить в альбом, но сейчас у нее есть дела поважнее.

Встав на четвереньки, она выудила из-под кровати банан, который мистер Хоптон, зеленщик, продал ей из-под прилавка. Напевая себе под нос, Долли, крадучись, двинулась по коридору. Откровенно говоря, красться не было никакой нужды: Китти и остальные стучали на машинках в министерстве, воинственно настроенная кухарка застряла в очереди у мясника, сжимая в кулаке продуктовые карточки, леди Гвендолен мирно храпела в кровати, но красться куда приятнее, чем просто идти. Особенно если впереди целый час свободы.

Взлетев по ступенькам, Долли вставила ключ в замок и проскользнула в гардеробную леди Гвендолен. Не в тесную каморку, где каждое утро выбирала для хозяйки новую цветастую хламиду. Эта гардеробная хранила бесчисленные платья, туфли, шляпы, словно сошедшие со страниц светской хроники. Шелка и меха висели в громадных открытых шкафах, шитые по мерке атласные туфельки стояли в ряд на длиннющих полках. Круглые шляпные коробки с названиями модных домов – Скьяпарелли, Коко Шанель, Роз Валуа – высились до самого потолка, добраться до верхушки можно было лишь по стоявшей тут же изящной белой стремянке.

Напротив окна, забранного бархатными шторами до пола (из-за налетов их не раздвигали), на столике с гнутыми ножками стояло овальное зеркало, лежали гребенки и щетки с серебряными ручками. Кроме них на столике располагались фотографии в изящных рамках. На всех карточках были запечатлены две девушки: Пенелопа и Гвендолен Колдикотт, иногда в студии, иногда на светских раутах. Одна фотография неизменно приковывала взгляд Долли. Сесил Битон[13] снял сестер Колдикотт, которым было в ту пору лет по тридцать пять, на огромной винтовой лестнице. Леди Гвендолен, уперев руку в бок, смотрела прямо в камеру, взгляд ее сестры был устремлен на что-то (или кого-то) за кадром. В тот вечер Пенелопа влюбилась, а жизнь ее сестры пошла кувырком.

Бедная леди Гвендолен. Как она была хороша! В тот злополучный вечер она понятия не имела, что счастливые дни миновали. Невозможно было поверить, что эта юная красавица и старуха наверху – одна и та же женщина (Долли, как свойственно молодым, не задумывалась, что и ее ждет такая же участь). Всему виной, думала Долли, потери и предательство, которые разрушают человека не только изнутри, но и снаружи. На леди Гвендолен было вечернее платье темного атласа, мягко облегавшее фигуру. Долли обшарила весь гардероб и наконец нашла его. Какова же была ее радость, когда платье оказалось темно-красным – самым эффектным из цветов!

Это было первым платьем леди Гвендолен, которое она примерила, однако далеко не последним. Вечерами, пока Китти и остальные девушки еще не вернулись и особняк на Кемпден-гроув принадлежал ей одной, Долли играла в переодевания. Усаживалась за столик, припудривала декольте, перебирала бриллиантовые заколки и расчесывала волосы, воображая, что на серебряной щетке выгравировано ее имя…

Впрочем, сегодня Долли было не до переодеваний. Усевшись по-турецки на диванчик, она принялась очищать банан. Покончив с этим, Долли закрыла глаза, откусила первый кусочек и блаженно вздохнула. И впрямь, запретный плод сладок. Доев банан, она аккуратно положила шкурку рядом с собой на диван, после чего, сытая и довольная, приступила к работе. Долли кое-что обещала Вивьен и собиралась сдержать обещание.

Прежде всего Долли вытянула из-под шкафа пустую шляпную коробку. Вчера она освободила ее, вставив шляпки одну в одну. Теперь следовало сложить в коробку одежду, которую она успела отобрать. Такой работой вполне могла бы заниматься ее мать, не случись то, что случилось. Женская добровольческая служба собирала, чинила, перешивала вещи, чтобы пожертвовать нуждающимся, и Долли стремилась внести свой вклад в общее дело. Однако, по правде сказать, больше всего ей хотелось потрясти сообщниц щедрым даром и, разумеется, поддержать Вивьен, которая все это затеяла.

На последнем собрании речь зашла о бинтах, игрушках для бездомных детей и пижамах для раненых. Когда пожилые матроны яростно заспорили, кто из них лучшая швея и чью выкройку следует использовать для тряпичных кукол, Дороти и Вивьен обменялись заговорщическими взглядами и спокойно принялись за работу, игнорируя стоявший вокруг гвалт.

Именно для того, чтобы проводить время с Вивьен, Долли и вступила в ряды добровольческой службы (кроме того, она надеялась, что теперь биржа труда не мобилизует ее в какое-нибудь ужасное место вроде военного завода). Учитывая привязчивость леди Гвендолен (та соглашалась отпускать Долли от себя лишь на одно воскресенье в месяц) и загруженность Вивьен, которой приходилось делить свое время между обязанностями идеальной жены и добровольца, они могли видеться только на собраниях общества.

Долли пристально разглядывала блузку, прикидывая, достаточно ли она невзрачна (несмотря на ярлык Диора на внутреннем шве), чтобы окончить жизнь в качестве перевязочного материала, когда внизу раздался топот. Дверь распахнулась, кухарка прикрикнула на приходящую уборщицу… Почти три, а значит, пора будить медведя от спячки. Прикрыв коробку крышкой и засунув ее подальше, Долли расправила юбку и приготовилась к ежевечернему сеансу карточной игры.


– Еще одно письмо от твоего Джимми, – сказала Китти, протягивая конверт.

Китти с ногами забралась на кушетку, напротив нее Бетти и Сьюзен листали старый номер «Вог». С месяц назад, к ужасу кухарки, девушки задвинули рояль в угол, и теперь Луиза в одном белье проделывала на восточном ковре весьма рискованные гимнастические упражнения.

Долли закурила и уселась в старое кожаное кресло, негласно принадлежавшее ей, – высокое положение компаньонки леди Гвендолен никем не оспаривалось. Неважно, что Долли поселилась на Кемпден-гроув всего за месяц-два до девушек, они неизменно обращались к ней за разъяснениями или спрашивали разрешения осмотреть дом. Поначалу это смешило Долли, потом она привыкла и стала относиться к просьбам как к должному.

Держа сигарету на отлете, Долли разорвала конверт. Письмо оказалось коротким, Джимми писал его наспех, в поезде, забитом солдатами: он фотографировал последствия бомбежек на севере, а теперь возвращается в Лондон и ждет не дождется ее увидеть: как насчет субботы?

Долли взвизгнула.

– Кажется, наша кошечка добралась до сметаны, – заметила Китти. – Ну, что он пишет?

Долли опустила глаза. В письме Джимми не было ничего непристойного, но разве она обязана в этом признаваться? Особенно Китти, не упускавшей случая поделиться с подругами пикантными подробностями своих интрижек.

– Это личное, – наконец произнесла Долли, хитро улыбнувшись.

– Вечно ты так! – Китти надула губки. – Держит своего летчика на коротком поводке. Когда наконец мы его увидим?

– Вот именно, – присоединилась к разговору Луиза: наклон в пояс, руки на бедрах. – Привела бы его как-нибудь вечерком, мы бы оценили, достоин ли он нашей Долл.

Долли смотрела, как поднимается и опускается грудь Луизы, выполнявшей комплекс упражнений. Она уже успела забыть, кто первым высказал предположение, будто ее кавалер служит в военно-воздушных силах. Тогда идея так понравилась Долли, что она не стала разубеждать подруг, а теперь было поздно.

– Простите, девочки, – сказала она, складывая письмо. – Он сейчас на задании, секретная миссия. Я не вправе разглашать подробности, а потом вы же знаете правила…

– Брось! – фыркнула Китти. – Старая перечница не спускалась сюда с тех пор, как из моды вышли кареты! К тому же мы умеем держать язык за зубами.

– Она знает больше, чем вы думаете, – возразила Долли. – И доверяет мне как самому близкому человеку. Леди Гвендолен выставит меня из дома, если узнает, что я привела сюда мужчину.

– Подумаешь! С нами не пропадешь. Одна улыбочка – и, считай, работа у тебя в кармане. Наш начальник довольно скользкий тип, но к нему можно найти подход.

– Точно! – вскрикнули Бетти и Сьюзен, имевшие забавное обыкновение говорить одновременно. – Переходи к нам!

– И отказаться от ежедневной порки? Ни за что!

Китти расхохоталась.

– Ты ненормальная, Долл. Или храбрая. Сама не пойму.

Долли пожала плечами. Она не собиралась откровенничать со сплетницей Китти.

Долли взяла книгу со столика, где оставила ее вчера вечером. Это была ее первая собственная книга (за исключением «Руководства отличной хозяйки» миссис Битон, которую с затаенной надеждой вручила ей мать). В один из выходных Долли специально ходила за новой книжкой на Чаринг-кросс-роуд.

– «Строптивая муза». – Китти наклонилась, чтобы прочесть название на обложке. – Неужели ты это прочла?

– И даже дважды.

– Понравилось?

– Очень.

Китти сморщила хорошенький носик.

– Чтение не для меня.

– Правда?

То же самое Долли могла сказать о себе, но сообщать об этом Китти не стала.

– Генри Дженкинс? Знакомое имя… Постой, не так ли зовут типа из дома напротив?

Долли рассеянно покрутила сигаретой.

– Кажется, он и впрямь живет где-то поблизости.

Именно поэтому Долли и купила книжку. После того как леди Гвендолен упомянула, что Генри Дженкинс не брезгует заимствовать сюжеты своих романов из жизни («Слышали бы вы, как рассвирепел тот мой знакомый, когда Дженкинс вытащил на свет его грязное белье! Грозился подать в суд, но внезапно скончался – бедняге не везло, впрочем, как и его отцу. А Дженкинс вышел сухим из воды»), Долли не находила себе места от любопытства. Заключив из разговора с продавцом, что «Строптивая муза» – история любви писателя и его молодой жены, Долли бестрепетно выложила на прилавок свои сбережения. Следующую неделю она смаковала подробности семейной жизни Дженкинсов, о которых никогда бы не посмела расспросить Вивьен.

– А он чертовски хорош, – сказала Луиза, лежа на животе и выгибая спину, словно змея. – Женат на той брюнетке, которая вечно задирает нос.

– А! – воскликнули Бетти и Сьюзен. – На этой.

– Повезло ей, – заметила Китти. – Ради такого мужа я бы не остановилась перед убийством. Видели, как он на нее смотрит? Словно она невесть какая драгоценность, и он никак не может поверить, что она ему досталась.

– Я бы перед ним не устояла, – сказала Луиза. – Интересно, как такого встретить?

Долли знала, как Вивьен встретила Генри – об этом было написано в книге, – но промолчала. Вивьен была ее подругой. Обсуждать ее поведение, гадать о мотивах ее поступков, делить Вивьен с другими!.. Уши Долли запылали от возмущения.

– Говорят, она нездорова, – сказала Луиза. – Поэтому он с ней так носится.

– Тоже мне больная! – хмыкнула Китти. – Я видела, как она шла в благотворительную столовую на Черч-стрит. – Китти понизила голос, и девушки наклонились ближе. – Говорят, у нее рыльце в пушку.

– Ого! – воскликнули Бетти и Сьюзен. – Любовник!

– Разве вы не видите, как она осторожна? Всегда встречает его у порога, одетая с иголочки, со стаканом виски в руке. Кого она хочет обмануть? Попомните мои слова: эта женщина что-то скрывает, известно что.

Чаша терпения Долли переполнилась. Права леди Гвендолен: чем скорее эти невоспитанные девицы покинут дом на Кемпден-гроув, тем лучше.

– Мне пора, – сказала она, захлопнув книгу. – Приму ванну.


Долли дождалась, пока вода дойдет до отметки в пять дюймов, и большим пальцем ноги завернула кран, потом засунула палец внутрь, чтобы из трубы не капало. Давно следовало бы пригласить мастера, но где теперь его найдешь? Сантехники тушат пожары и перекрывают взорванные водопроводы, им не до крошечной струйки. Долли оперлась затылком о холодный край ванны, чтобы бигуди не впивались в кожу, а чтобы кудряшки не развились, перевязала голову шарфом, – напрасный труд, она успела забыть, когда в последний раз от воды поднимался пар.

Долли уставилась в потолок, слушая танцевальную мелодию из радиоприемника снизу. Симпатичная ванная: черно-белые плитки и множество блестящих металлических кранов и поручней. Видел бы Перегрин, ужасный племянник леди Гвендолен, панталоны, лифчики и чулки, которые сушатся на трубах! Эта мысль рассмешила Долли.

Приподнявшись повыше, чтобы не замочить книгу и сигарету (излишняя предосторожность – что такое каких-то пять дюймов), она нашла нужное место. Старый учитель приглашает Хамфри – талантливого писателя, но глубоко несчастного человека, – прочесть лекцию о литературе и отобедать с ним в тишине его скромного жилища. После ужина Хамфри медленно бредет через темнеющий сад к машине, размышляя о превратностях жизни и «жестоком беге времени», доходит до озера, и тут его взгляд привлекает нечто особенное:

«Хамфри погасил фонарик и затаился в тени купальни. Стеклянные светильники свисали с веток, огоньки свечей трепетали в теплом ночном воздухе. Босоногая девушка, совсем дитя, в простеньком летнем платьице до колен, стояла посреди огней. Темные волосы падали на плечи, лунный свет подчеркивал изысканный профиль. Хамфри заметил, что губы девушки движутся, словно она шепчет стихи. Ее лицо отличалось совершенной красотой, но Хамфри очаровало не оно, а руки. Тело оставалось неподвижным, а руки двигались: аккуратными точными и необыкновенно изящными движениями она перебирала пальцами, словно пряла невидимую пряжу.

Хамфри знавал женщин красивых и соблазнительных, но куда им было до этой девушки. Причудливым образом в ней сочетались детская чистота и женская привлекательность. И то, что он увидел ее в естественном окружении, наблюдал свободные движения ее тела, иступленная мечтательность ее лица… это завораживало.

Хамфри вышел из тени. Девушка заметила его, однако не испугалась, а с улыбкой промолвила:

– Какое волшебство – плавать в лунном свете!..»


Здесь глава кончилась, а с ней и сигарета; вода остывала. Тщательно намыливая руки, Долли размышляла, способен ли Джимми на такие чувства, как герой книги.

Долли встала, потянулась за полотенцем, и ее взгляд упал на собственное отражение в зеркале. Интересно, как она выглядит со стороны? Каштановые волосы, карие глаза – слава богу, не слишком близко посаженные, – и дерзкий курносый носик. Отличается ли ее красота от красоты Вивьен? Остановился бы мужчина вроде Генри Дженкинса, словно громом пораженный, при виде Долли, шепчущей стихи в лунном свете?

Ибо Виола, героиня книги, несомненно, была списана с Вивьен. На это указывали не только сходство биографии, но и резко очерченные губы героини, кошачий разрез глаз, манера застывать, вглядываясь в то, что видела только она. Именно такой наблюдала ее Долли из окна особняка леди Гвендолен.

Долли придвинулась ближе к зеркалу. В тишине ванной раздавалось ее дыхание. Что Вивьен почувствовала, когда поняла, что очаровала такого мужчину, как Генри Дженкинс? Мужчину старше и опытнее, мужчину, вхожего в мир литературы и высший свет? Когда он предложил ей руку и сердце, вырвал из серых будней и увез в Лондон, где из юной дикарки она превратилась в изысканную даму в жемчужном ожерелье, благоухающую духами «Шанель номер пять»?

Тук-тук.

– Есть кто живой?

Голос Китти из-за двери застал Долли врасплох.

– Минутку, – отозвалась она.

– Слава богу, а то я решила, что ты утонула.

– Нет, не утонула.

– Закончила?

– Да, выхожу.

– Уже почти полдесятого, Долл, а у меня встреча с очень симпатичным летчиком в клубе «Карибы». Не хочешь потанцевать? Он обещал привести приятелей. Один из них о тебе спрашивал.

– Не сегодня.

– Ты меня слышишь, Долл? Летчики! Бравые герои!

– Если помнишь, у меня уже есть один. К тому же сегодня я дежурю в благотворительной столовой.

– Неужели вдовы и старые девы разок без тебя не обойдутся?

Долли не ответила.

– Ладно, как знаешь, – сказала Китти после паузы. – Луиза рвется занять твое место.

Куда ей, подумала Долли.

– Повеселитесь там хорошенько, – пожелала она Китти и дождалась, пока та ушла.

Только когда шаги девушек стихли, Долли стянула с головы шарф и начала распутывать кудряшки, оттягивая волосы вниз, чтобы они легли гладкими волнами.

Так-то лучше. Она удовлетворенно вздохнула и принялась нашептывать что-то поэтическое (стихов Долли не знала, но слова «Чаттануга-чуча» оказались отличной заменой). Затем подняла руки и стала перебирать в воздухе пальцами, словно пряла невидимую пряжу. То, что она увидела в зеркале, вызвало на губах Долли легкую улыбку. Ну чем не Виола из книжки?

12

На следующей неделе, декабрь 1940 года

Наконец наступил вечер субботы. Стоя перед зеркалом, Джимми тщетно пытался укротить особенно непослушные темные пряди. Без бриолина пустая трата времени, однако позволить себе лишнюю баночку в этом месяце он не мог. При помощи воды и уговоров ему удалось достигнуть кое-каких результатов, впрочем, весьма скромных. Лампочка мигнула. Только бы не погасла. Он уже вывернул одну в гостиной, на очереди ванная. Чего доброго скоро придется мыться в темноте. Джимми стоял в полумраке, слушая обрывки музыки, долетавшие из радиоприемника снизу. Лампочка снова вспыхнула, Джимми воспрянул духом и принялся насвистывать «В настроении» Гленна Миллера.

Смокинг принадлежал отцу, остался со времен «У. Г. Меткаф и сыновья» и был самой парадной одеждой, какую он когда-либо носил. Откровенно говоря, Джимми ощущал себя в нем по-дурацки: идет война, мало того что ты не в форме, так еще вырядился, словно хлыщ. Однако Долли велела одеться как можно лучше: «Как джентльмен, Джимми!» – написала она в записке, а в его гардеробе было не так уж много вещей, отвечавших этому определению. Костюм они взяли с собой из Ковентри: у Джимми не поднялась рука его выбросить. К тому же, если Долли что взбредет в голову, лучше ей не перечить.

В последнее время – с тех пор, как погибла ее семья, – они отдалились друг от друга: Долли избегала проявлений его сочувствия, замыкалась в себе и ежилась, когда он пытался ее обнять. Она ни разу не заговорила с ним о том, что случилось, неизменно переводя разговор на свою хозяйку, о которой отзывалась с необычной теплотой. Джимми радовался, что кто-то сумел утешить Долли, но предпочел бы, чтобы она пришла за утешением к нему.

Джимми помотал головой. Надо же быть таким самовлюбленным болваном, чтобы жалеть себя, а Долли, между тем, замкнулась в своем горе!

Подобная сдержанность была несвойственна Долли, и это задевало Джимми больше всего. Словно небо затянули низкие облака. Оставалось гадать, как долго продлится ее отчуждение. Именно поэтому нынешний вечер так важен. Ее записка, желание, чтобы он вырядился, словно франт… Впервые после той бомбежки в Долли проснулся старый энтузиазм, и он просто не имел права ее подвести.

Джимми снова занялся костюмом. Его удивило, что смокинг сидел будто влитой: отец в нем всегда казался ему великаном. А теперь и он стал таким, как отец.

Джимми сел на старое одеяло и занялся носками. В одном зияла дыра, которую он давно собирался зашить; впрочем, если сдвинуть носок набок, дыры словно и нет. Джимми пошевелил пальцами ног и посмотрел на сияющие ботинки рядом с кроватью. Затем перевел взгляд на часы. Целый час до условленного времени. Слишком рано он собрался. Впрочем, ничего удивительного: от волнения Джимми не находил себе места.

Закурив, он лег на кровать, заложив руку под голову. Под подушкой что-то топорщилось. Библиотечная книжка, «О мышах и людях». Он так дорожил ею, что предпочел заплатить за потерянный экземпляр, вместо того чтобы вернуть. Джимми понравилась повесть, но хранил он ее не поэтому. Книжка была с ним в тот памятный день на побережье, и один взгляд на обложку рождал в душе сладкие воспоминания. К тому же внутри хранилось его главное сокровище: фотография Долли. Джимми вытащил снимок, затянулся, выдохнул дым и обвел пальцем очертания ее волос, плеч, груди…

– Джимми?

Судя по звуку, отец за стеной возился со столовыми приборами. Джимми понимал, что должен встать и помочь ему, однако медлил. По опыту он знал, что для отца любое занятие лучше, чем безделье.

Он снова перевел взгляд на снимок, который знал наизусть: прядка волос, которую Долли наматывает на палец, очертания ее подбородка, ее показная храбрость («Значит, хочешь меня запомнить?»). Джимми почти ощущал соленый запах моря, солнечные лучи на коже, жар ее тела, когда он прижал Долли к себе и поцеловал…

– Джимми, мальчик мой, не знаешь, куда подевалась эта штуковина?

Джимми вздохнул.

– Иду, пап.

С сожалением бросив последний взгляд на снимок – неловко разглядывать обнаженную девичью грудь, когда твой отец возится за стеной, – он сунул фотографию в книгу и встал с кровати.

Завязав шнурки на ботинках, Джимми вытащил сигарету изо рта и огляделся: с начала войны он работал не покладая рук, и теперь выцветшие зеленоватые обои были покрыты лучшими из его снимков. Те, что он сделал в Дюнкерке: группа солдат, еле бредущих от усталости, один закинул руки на плечи товарищей, у другого забинтована голова; босой солдат, заснувший на пляже, сжимая фляжку с грязной водой; устрашающее скопление лодок и самолеты, солдаты, пытающиеся вырваться из этого ада и убитые прямо в воде.

А еще он снимал в Лондоне. Джимми подошел к дальней стене. Вот семья из Ист-Энда катит на тележке жалкие пожитки, оставшиеся после бомбежки; женщина развешивает белье на кухне у всех на виду – стену снесло взрывом; в бомбоубежище мать читает шестерым детям сказку на ночь; игрушечная панда с оторванной взрывом лапой; женщина в кресле на фоне пламени, которое бушует там, где был ее дом; старик ищет среди развалин собаку.

Эти снимки не отпускали Джимми. Несчастные люди смотрели на него со стены, и он чувствовал, что теперь перед ними в долгу и обязан сохранить истории их жизни. Джимми слушал мрачные сообщения по Би-би-си: «Погибли трое пожарных, пятеро полицейских и сто пятьдесят три гражданских жителя» (простые, сдержанные слова не передавали того ужаса, который он пережил ночью), читал те же гладкие слова в газетах. Ни цветов, ни эпитафий, ибо следующей ночью все повторялось. Повторялось снова и снова. Война не оставила места для скорби, которую Джимми наблюдал мальчишкой в доме отца-гробовщика, но ему хотелось верить, что фотографии сохранят память о том, чему он стал свидетелем. Когда-нибудь война закончится, и люди будут разглядывать его фотографии и восклицать: «Так вот как все было!»

К тому времени, как Джимми добрался до кухни, отец успел забыть, что за таинственный столовый прибор он искал, и теперь сидел за столом в пижаме и майке и крошил канарейке купленное по дешевке печенье.

– Кушай, Финчи, – приговаривал он, просовывая кусочки сквозь прутья, – вот так, хорошая птичка.

Услышав шаги, отец повернул голову.

– А ты приоделся, сынок.

– Да ладно, пап.

Однако отец продолжал пристально его разглядывать. Только бы не вспомнил, откуда взялся костюм! Отец отдал бы ему все, что имел, но Джимми боялся, что костюм вызовет воспоминания, которые расстроят старика.

Закончив осмотр, отец довольно кивнул.

– Отлично выглядишь, Джимми, – заявил он, и его нижняя губа затряслась. – Я тобой горжусь.

– Спасибо, пап, – сказал Джимми мягко. – Ты поосторожнее с комплиментами, зазнаюсь, и со мной не станет сладу.

Отец, все еще кивая, слабо улыбнулся.

– А где твоя рубашка, пап? В спальне? Не хватало еще, чтобы ты простудился. Постой, сейчас принесу.

Отец зашаркал за ним по коридору, но на полпути остановился. Когда Джимми вышел из спальни, он по-прежнему стоял посреди коридора. На лице застыло изумление, словно он силился вспомнить, куда шел. Взяв отца под локоть, Джимми отвел его обратно на кухню, помог застегнуть рубашку и усадил на привычный стул – старик не любил перемен.

Чайник успел остыть, и Джимми поставил его на плиту. К счастью, снова дали газ. Несколько ночей назад бомба повредила газопровод, и отец лишился любимого чая с молоком. Джимми засыпал в заварочный чайник неполную ложку. Запасы были на исходе, приходилось экономить.

– Останешься ужинать, Джимми?

– Нет, пап. Помнишь, я говорил, что уйду? Сосиски оставлю на плите.

– Хорошо.

– Кроличьи, ты уж извини, зато на десерт кое-что особенное. Никогда не догадаешься. Целый апельсин!

– Апельсин? – Лицо старика оживилось. – Однажды на Рождество мне подарили апельсин.

– Да что ты говоришь!

– Я был тогда мальчишкой, батрачил на ферме. Красавец апельсин. Арчи съел его, когда я отвернулся.

Чайник зашумел, и Джимми залил заварку кипятком. Отец тихо плакал, как всегда при упоминании брата Арчи, погибшего в окопах лет двадцать пять тому назад, но Джимми делал вид, будто не замечает его слез. По опыту он знал, что отцовские слезы высохнут так же быстро, как пролились.

– Не волнуйся, пап, никто не тронет твой апельсин.

Он плеснул в отцовскую чашку добрую порцию молока. Отец обожал чай с молоком, за которое они не уставали благодарить мистера Эванса и двух коров, которых тот держал в сарае рядом с магазином. С сахаром дела обстояли не так радужно, и вместо него Джимми влил в чай капельку сгущенки. Размешав чай, он поставил на стол чашку и блюдце.

– А теперь слушай меня внимательно, пап. Сосиски в кастрюльке, они не успеют остыть, поэтому газ не зажигай.

Отец молча сметал со стола крошки от печенья.

– Ты меня понял, пап?

– Что?

– Я сварил сосиски, поэтому тебе не нужно зажигать газ.

– Хорошо. – Отец отхлебнул чай из чашки.

– Ты понял, пап? Не трогай конфорки.

Отец тревожно взглянул на него, затем промолвил:

– Ты отлично выглядишь, мальчик мой. Куда-то собрался?

– Собрался, пап, – вздохнул Джимми.

– Решил развлечься?

– У меня назначена встреча.

– Свидание?

Джимми не удержался от улыбки.

– Свидание, пап.

– Она хорошенькая?

– Красавица.

– Ты должен привести ее к нам.

В глазах отца загорелось прежнее озорство, и у Джимми защемило сердце. Каким когда-то был отец!.. Впрочем, Джимми сразу одернул себя: бога ради, ему уже двадцать два, сколько можно горевать о старых временах!

Джимми стало совсем нехорошо, когда отец радостно, хоть и немного неуверенно улыбнулся и сказал:

– Приведешь ее к нам, Джимми? Мы с твоей матерью должны решить, подходит ли она нашему мальчику.

Джимми наклонился, чтобы поцеловать отца в макушку. Он не собирался в который раз объяснять ему, что мать ушла больше десяти лет назад, оставила их ради человека с красивой машиной и большим домом. Зачем? Пусть думает, будто она отоваривает карточки в бакалейной лавке. Кто он такой, чтобы открыть старику глаза на горькую правду? Жизнь и так не балует…

– Ну, я пошел, пап. Запру за собой дверь, но у миссис Хэмблин из соседней квартиры есть ключ, и если начнется налет, она отведет тебя в убежище.

– Вряд ли. Скоро шесть, а фрицев не видать. Может, решили устроить передышку?

– Сомневаюсь. Луна сегодня что фонарь грабителя. Миссис Хэмблин придет за тобой, когда завоют сирены.

Отец теребил прутья клетки.

– Все хорошо, пап?

– Да, да, все хорошо, Джимми. Развлекайся, не думай обо мне. Никуда твой старик не денется. Пережили последний налет – и новый переживем.

Джимми улыбнулся, проглатывая комок в горле. Любовь и грусть сплелись в одно, грусть, которую он не мог выразить словами, грусть сильнее и глубже, чем простая тревога за больного отца.

– Так держать, пап. Пей чай, слушай радио. И оглянуться не успеешь, как я вернусь.


Долли спешила по залитым лунным светом улицам Бейсуотера. Два дня назад на картинную галерею с чердаком, забитым красками и лаками, упала бомба. Владелец отсутствовал, и место до сих пор пребывало в запустении: развороченные кирпичи и почерневшее дерево, сорванные с петель окна и двери, груды битого стекла. Долли видела пожар с крыши особняка на Кемпден-гроув: взрыв, ревущее пламя и клубы дыма в ночном небе.

Направив фонарик вниз, она обогнула мешки с песком, едва не оставив каблук в яме, а после ей пришлось убегать от бдительного охранника, который засвистел и прокричал ей вслед, что негоже разумной девушке выходить на улицу в такой вечер – разве она не видит, какая яркая сегодня луна?

Когда-то Долли, как и остальные лондонцы, боялась выходить во время налетов, но затем полюбила гулять под бомбами. Когда она рассказала об этом Джимми, он испугался, решив, что после гибели семьи Долли ищет смерти. Однако Джимми ошибался. Во время налетов Долли испытывала странное воодушевление. Бомбежки заставляли ее ощущать себя особенно живой. Того, что происходило сейчас в Лондоне, не случалось нигде и никогда и, вероятно, больше не повторится. Долли ни капельки не боялась – откуда-то она знала, что ей не суждено погибнуть под бомбами.

Смотреть опасности в лицо, упиваться своим бесстрашием было восхитительно. Долли испытывала необычайное возбуждение, да и не только она. Город охватило странное безумие; порой казалось, что все лондонцы влюблены.

Сегодня к ее обычному воодушевлению добавилось нечто иное. Она могла бы не спешить – Долли вышла из дома заблаговременно, проследив, чтобы леди Гвендолен проглотила свои три глотка хереса, после которых ей был нипочем любой налет (гордая старая леди и мысли не допускала о том, чтобы спуститься в бомбоубежище), но ее захлестывали чувства. Долли казалось, что она способна пробежать сотню миль и даже не запыхаться.

Хотя нет, а как же чулки? Ее последняя целая пара. Одно неверное движение – и придется рисовать стрелки на ногах карандашом для глаз, как простушке Китти. Ну уж нет, ни за что.

Чтобы не искушать судьбу, Долли вошла в автобус возле Мраморной арки и устроилась на задней площадке, где какой-то самоуверенный тип с несвежим дыханием вещал о способах жарки печенки. Вот сам и ешь свою требуху, едва не выпалила она напоследок, выскакивая сразу за площадью Пиккадилли.

– Доброй ночи, детка! – пожелал ей пожилой мужчина в форме бойца противовоздушной обороны.

В ответ Долли махнула рукой. Двое солдат, выводивших пьяными голосами «Нелли Дин», подхватили ее под руки, закружили и чмокнули в обе щеки. Долли расхохоталась, а бравые вояки, явно прибывшие домой на побывку, продолжили свой путь.

Джимми ждал ее на углу Чаринг-кросс-роуд и Лонг-акр. Долли увидела его на освещенной луной площади – именно там, где он обещал быть, – и задохнулась от радости. Все-таки Джимми Меткаф очень красив. Он оказался выше и худее, чем запомнилось Долли, но непослушные темные пряди и скулы, при взгляде на которые казалось, будто сейчас он скажет что-то на редкость остроумное, она узнала с первого взгляда. Долли приходилось видеть красивых мужчин (шла война, и строить глазки солдату, прибывшему на побывку, считалось гражданским долгом любой девушки), но в Джимми было что-то особенное, какая-то мрачная животная сила в сочетании с силой характера, заставлявшая сердце тревожно замирать в груди.

Джимми был таким правильным, таким честным и прямодушным, что порой Долли не верилось, что он принадлежит ей. При виде Джимми в черном смокинге, который она сама велела ему надеть, Долли чуть не взвизгнула. Вечерний костюм сидел на нем как влитой, и не знай Долли правды, она решила бы, что перед ней – настоящий джентльмен. Вытащив из сумочки помаду, она поправила линию губ и защелкнула зеркальце.

Затем оглядела коричневое пальто, отороченное на воротнике и манжетах норкой (так ей хотелось думать), хотя возможно, что и лисой. Фасон вышел из моды лет двадцать назад, но выбирать не приходится. Кроме того, такие вещи никогда не устаревают. Так говорила леди Гвендолен, а она знала в этом толк. Долли поднесла рукав к носу – запах нафталина еще ощущался, хотя Долли проветрила пальто перед окном ванной, а потом щедро опрыскала духами. Неважно, в запахе гари, что висел над Лондоном в эти дни, никто и не заметит. Поправив бриллиантовую брошку на воротнике, распрямив плечи и взбив кудряшки на затылке, Долли выступила из тени – сказочная принцесса, богатая наследница, девушка, у ног которой лежит весь мир.

Джимми успел продрогнуть и только-только поднес к губам сигарету, как увидел ее. Ему пришлось всмотреться, чтобы узнать свою Долли: шикарное пальто, темные волосы, блестящие в лунном свете, уверенная поступь длинных ножек. Сердце Джимми сжалось – она была так хороша, так свежа и элегантна! С тех пор, как они виделись в последний раз, Долли неуловимо изменилась. Эх, если бы только это, поежился он в старом отцовском смокинге. Хуже всего, что с тех самых пор Долли от него отдалилась. Внезапно Джимми особенно остро ощутил глубину разделяющей их пропасти.

Она подошла, благоухая духами. Джимми хотелось быть остроумным и светским, хотелось сказать ей, что она самая красивая девушка на свете и что он любит ее, как никто никогда не любил. Ему хотелось найти слова, которые преодолели бы отчуждение, хотелось, чтобы она узнала о его работе военного фотокорреспондента, о славе и деньгах, которые предрекал ему издатель, «когда все это закончится». Но ее красота посреди разрухи, сотни ночей, проведенных в думах о будущем, тот далекий летний день у моря… чувства переполнили Джимми. Он смущенно усмехнулся, притянул Долли к себе и крепко поцеловал.

Его поцелуй был словно сигнал к бою, и Долли сразу успокоилась. Целую неделю она предвкушала этот вечер. Ей хотелось потрясти Джимми, хотелось, чтобы он увидел, как она повзрослела, настоящая светская дама, а не скромная школьница, которую он встретил когда-то в Ковентри. Долли приосанилась, как требовалось по роли, и заглянула Джимми в глаза.

– Привет, – промолвила она с хрипотцой, вылитая Скарлетт О’Хара.

– И тебе привет.

– Как мило тебя видеть. – Долли запустила пальчики под лацканы его смокинга. – Ты сама элегантность.

– Ты про эти обноски?

Долли чуть не прыснула, но сдержалась (Джимми всегда умел ее рассмешить).

– Нам пора, – промолвила она важно, потупив глаза. – Впереди много дел, мистер Меткаф.

Долли продела руку под локоть Джимми и потащила его по Чаринг-кросс-роуд – туда, где змеился хвост очереди в клуб. К востоку слышался гул канонады, прожекторы лестницами Иакова уходили в ночное небо. У дверей «Клуба 400» самолет пролетел прямо у них над головами, но Долли было не до него: даже полноценный налет не заставил бы ее бросить место в очереди. У входа на них обрушились голоса, смех, музыка и та яростная неутомимая энергия, от которой кружилась голова. Долли пришлось вцепиться в рукав Джимми, чтобы не упасть.

– Тебе понравится. Тед Хит и его музыканты творят чудеса, а мистер Росси настоящий душка.

– Ты уже здесь бывала?

– Много раз.

Крохотное преувеличение: один-единственный раз. Но по сравнению с Джимми, который был старше, работал фотографом, путешествовал, встречался с разными людьми, Долли не могла похвастаться ничем особенным. Ей отчаянно хотелось выглядеть в его глазах искушенной и опытной дамой.

Долли рассмеялась и сжала его руку.

– И нечего на меня так смотреть! От Китти не отвяжешься, но ты должен знать: я люблю только тебя.

Рядом с гардеробом Долли остановилась, чтобы снять пальто. Сердце молоточком стучало в груди. Долли вспомнила все истории леди Гвендолен, все проказы, которые проделывали неразлучные сестрицы, танцы до упаду, красавцы мужчины, не дававшие прелестницам проходу, – и решительно сбросила пальто. Джимми подхватил его, Долли медленно повела плечиком и приняла эффектную позу (та-да-да-дам, леди и джентльмены!), являя взору Джимми то самое платье.


Алое, блестящее, ослепительное, скроенное так, чтобы подчеркнуть все изгибы фигуры – когда Джимми увидел платье, то едва не выпустил из рук пальто. Не сводя глаз с Долли, он растерянно передал гардеробщику свою ношу и получил взамен номерок.

– Ты… Долл, ты выглядишь… вот так платье!

– Что? – Долли дернула плечиком, копируя его манеру. – Ты про эти обноски? – Затем, снова став собой, подмигнула Джимми: – Пошли, нам пора.

И Джимми не возражал.


Долли внимательно разглядывала пространство за красным канатом, маленький танцпол, столик справа от оркестра (Китти называла его «королевским»[14]). Долли искала Вивьен – Генри Дженкинс был на короткой ноге с лордом Дамфи, их совместные фотографии часто печатались в журнале «Леди», – но ее нигде не было. Ничего, еще не вечер, наверняка Дженкинсы скоро появятся. Она увлекла Джимми за собой, лавируя между столиками и танцорами, пока не уперлась в мистера Росси.

– Добрый вечер, – промолвил он важно, сложив ладони вместе и слегка поклонившись. – Вы гости лорда Дамфи?

– Какой шикарный клуб! – уклонилась Долли от прямого ответа. – Сколько лет сколько зим, подумать только! Теперь мы с лордом Сэндброком понимаем, что нам следует навещать Лондон почаще. Не правда ли, милый? – добавила она, послав Джимми ободряющий взгляд.

На лице итальянца отразилось сомнение: он явно не знал, что думать; впрочем, годы, проведенные за штурвалом светского корабля, научили мистера Росси ничему не удивляться.

– Дорогая леди Сэндброк, – проворковал он, поцеловав руку Долли, – без вас это место прозябало во тьме, но отныне свет воссиял. Кого я вижу! Как поживаете, лорд Сэндброк?

Джимми молчал, и Долли затаила дыхание: она знала, как Джимми относился к ее «играм», и почувствовала, что его рука на ее спине напряглась. Непредсказуемость его реакции лишь добавляла игре азарта. Джимми молчал, сердце Долли выскакивало из груди, возбужденно гудела толпа, где-то звякнул разбитый бокал, оркестр заиграл новую мелодию…


Маленький итальянец, назвавший его чужим именем, пристально смотрел в ожидании ответа, а Джимми внезапно увидал перед собой отца в полосатой пижаме, потускневшие от времени зеленые обои, Финчи в клетке, крошки от печенья. Он чувствовал взгляд Долли, знал, чего она хочет, но отозваться на чужое имя казалось предательством по отношению к бедному отцу, чей разум помутился от горя. Отцу, который до сих пор ждет возвращения любимой жены и плачет по убитому четверть века назад брату. Отцу, который, впервые войдя в их убогую лондонскую квартирку, просиял и сказал Джимми:

– Отличное место, сынок. Ты молодец, мальчик мой, мы с мамой тобой гордимся.

Он бросил взгляд на Долли – на ее лице сияла надежда. Порой ее игры выводили Джимми из себя. Он не в состоянии обеспечить Долли тот образ жизни, который так ее привлекал. Впрочем, никому ведь не больно от ее игр? Никто не пострадает, если Джимми Меткаф и Дороти Смитэм сегодня вечером окажутся по ту сторону красного каната. Ей так сильно этого хочется, она так готовилась, где-то раздобыла роскошное платье, даже его заставила вырядиться. Глаза Долли под толстым слоем туши сияли детским восторгом, и Джимми так любил ее в эту минуту! Мог ли он в угоду глупой гордости бедняка испортить ей праздник? Особенно сейчас, когда впервые после гибели семьи к Долли, кажется, возвращалась былая жизнерадостность.

– Мистер Росси, – промолвил он, от всей души надеясь, что его небрежный тон сойдет за аристократический, широко улыбнулся и крепко пожал итальянцу руку. – Чертовски рад видеть вас, старина.


Оказаться по ту сторону каната было не менее восхитительно, чем представлялось по эту! Все было именно так, как рассказывала леди Гвендолен. Не то чтобы между разными частями зала имелось большое различие: там и тут пары танцевали под музыку щека к щеке, там и тут сновали вездесущие официанты. Вероятно, менее искушенный наблюдатель и вовсе не заметил бы разницы. Но только не Долли, которая наслаждалась каждой минутой, проведенной за алым канатом.

Святой Грааль был добыт, требовалось понять, что с ним делать. В поисках идей Долли взяла с подноса бокал шампанского и присела на плюшевую банкетку у стены. Она с радостью удовлетворилась бы ролью наблюдательницы: карусель разноцветных платьев и улыбающихся лиц завораживала. Подошел официант; Долли заказала яичницу с беконом. Шампанское пенилось в бокалах, музыка играла все громче.

– Похоже на сон, правда? – спросила она, сияя. – Разве здесь не чудесно?

– Чудесно. – Бросив спичку в медную пепельницу и глубоко затянувшись, Джимми спросил: – Как твои дела? Как поживает леди Гвендолен? Старушка по-прежнему заправляет всеми девятью кругами ада?

– Не говори так! Поначалу я жаловалась, это правда, но тогда я просто плохо ее знала. Теперь мы неразлучны. – Долли взяла сигарету, наклонилась над столом, и Джимми поднес ей спичку. – Ее племянник боится, что леди Гвендолен завещает мне состояние.

– Кто тебе это сказал?

– Доктор Руфус.

Джимми хмыкнул. Он терпеть не мог, когда Долли упоминала доктора Руфуса. И хотя она уверяла, что доктор слишком стар для того, в чем Джимми его подозревает, он все равно хмурился и переводил разговор.

Вот и сейчас он взял ее руку и спросил:

– А Китти? Как она?

– Китти? – Долли замялась, вспоминая неприятный разговор про Вивьен и ее предполагаемого любовника. – Что ей сделается? Таким, как она, все нипочем.

– Таким, как она? – озадаченно повторил Джимми.

– Вместо того чтобы собирать сплетни и таскаться по клубам, лучше бы работала. Некоторые люди неисправимы. – Долли посмотрела на Джимми. – Тебе она не понравится.

– Почему?

Долли качнула головой и затянулась.

– Китти болтушка, к тому же очень распутная.

– Распутная? – теперь Джимми улыбался во весь рот. – О господи.

Долли и не думала шутить. Китти частенько приводила в дом своих кавалеров. Она думала, Долли не догадывается, но Долли была не глухая и все слышала.

– Вот именно, – сказала она, задумчиво двигая стеклянный подсвечник по столу.

Как ни странно, Долли до сих пор не рассказала Джимми о Вивьен. Она не боялась, что Вивьен ему не понравится, просто ей не хотелось делить Вивьен ни с кем на свете. Однако сегодня, слегка опьянев от шампанского, Долли испытывала желание выговориться.

– Не помню, писала ли я тебе, что завела новое знакомство.

– Правда?

– Ее зовут Вивьен. – Даже произносить ее имя было счастьем. – Она замужем за Генри Дженкинсом, ну, тем, писателем. Живет напротив, в доме двадцать пять. Мы стали близкими подругами.

– Надо же, какое совпадение! – Джимми расхохотался. – Я как раз читаю его книгу.

Вероятно, Долли следовало спросить, какую именно, но она не слушала Джимми, поглощенная своим рассказом.

– Вивьен особенная. Очень красивая, но ее красота не броская, не вульгарная. А еще она очень добрая, всегда помогает в столовой, я ведь рассказывала про столовую, которую Женская добровольческая служба открыла для солдат? Вивьен меня понимает, ей не нужно рассказывать, что значит остаться совсем одной. Она сама сирота, ее вырастил дядя, в фамильном поместье рядом с Оксфордом. Я не упоминала, что Вивьен богатая наследница? Дом на Кемпден-гроув принадлежит ей, а не мужу… – Долли запнулась, не слишком уверенная в деталях. – Но она нисколько не задается.

– Послушать тебя, выходит, она и впрямь золото.

– Да, она такая.

– Хотел бы я с ней познакомиться.

– Э… хорошо, как-нибудь, – запнулась Долли. Предложение Джимми испугало ее: с одной стороны, ей ни с кем не хотелось делить Вивьен, с другой – Джимми есть Джимми. Он милый, добрый, умный, хотя едва ли Вивьен одобрит выбор Долли. Она не злая, просто они принадлежат к разным классам, что верно и в отношении самой Долли, однако теперь, когда леди Гвендолен взяла ее под свое крыло, она может рассчитывать на большее. Ей было противно врать Джимми, Долли слишком его любила, однако и ранить чувства своего парня ей не хотелось.

Долли взяла Джимми за руку, вытянула нитку из протершегося обшлага.

– Идет война, сейчас не до светских раутов.

– Но мне не трудно…

– Джимми, только послушай, играют нашу песню!.. Хочу танцевать!


Ее волосы пахли духами, этот сильный и стойкий, сводящий с ума аромат Джимми почувствовал с первой минуты встречи. Ему хотелось остаться так навечно: его рука на спине Долли, их щеки прижаты, тела медленно движутся в такт музыке. Джимми понял, что Долли уклонилась от разговора. Внезапно ему пришло в голову, что причина их отчуждения – не гибель ее родных, а Вивьен, богачка из дома напротив. Впрочем, едва ли, Долли всегда любила секретничать. Да и какое это имеет значение сейчас?

Однако все когда-нибудь кончается, и вероломная песня отзвучала. Джимми и Долли хлопали оркестру, когда Джимми заметил мужчину с тонкими усиками, который не сводил с них глаз. При этом мужчина о чем-то беседовал с Росси, который чесал в затылке и недоуменно разводил руками, сверяясь с листком бумаги.

Список гостей, сообразил Джимми!

Пора было делать ноги. Джимми сжал руку Долли и потянул ее к выходу. Если они не станут мешкать, поднырнут под канат, выскочат наружу и смешаются с толпой, положение еще можно спасти.

К сожалению, Долли думала иначе.

– Джимми, нет, ты только послушай, это же «Серенада лунного света»!

Джимми попытался объяснить ей про мужчину с тонкими усиками, но внезапно обнаружил, что тот протягивает ему руку.

– Лорд Сэндброк, – промолвил усатый с самоуверенной улыбкой человека, хранящего под кроватью горшок с золотом, – рад видеть вас, старина.

– Лорд Дамфи, – запнулся Джимми. – Поздравляю вас и… вашу невесту. Отличная вечеринка.

– Я предпочел бы отмечать более узким кругом, но вы же знаете Еву.

– Как же, как же, – нервно хохотнул Джимми.

Лорд Дамфи щурился и пыхтел сигарой словно паровоз, и неожиданно Джимми понял, что их хозяин тоже теряется в догадках.

– Вы – друзья моей жены, – наконец промолвил лорд Дамфи.

– Совершенно верно.

Лорд Дамфи закивал и еще энергичнее запыхтел сигарой. Джимми решил было, что они спасены…

– Только напомните мне, старина, – из-за этих бессонных ночей память стала ни к черту – откуда вы знаете Еву? Она не упоминала о Сэндброках. Друзья детства?

– Да-да, мы с Авой старинные приятели.

– Евой.

– Ну разумеется.

Джимми вытолкнул Долли вперед.

– Вы знакомы с моей женой, лорд Дамфи?

– Виола, – проворковала Долли, словно во рту у нее таял кусок масла. – Виола Сэндброк.

Она протянула хозяину руку, и тот вынул сигару изо рта, чтобы поцеловать ее. Затем отступил назад, но не ушел, продолжая удерживать руку Долли и заглядывать ей в декольте.

– Милый? – донесся до них капризный голосок. – Джонатан, дорогой, где ты?

Лорд Дамфи немедленно выпустил руку Долли.

– Ах! – воскликнул он, словно подросток, застуканный нянькой за просмотром порнографических картинок. – А вот и Ева!

– Как, нам уже пора? – спросил Джимми, хватая Долли за руку. – Простите нас, лорд Дамфи, мы опаздываем на поезд.


Пока они протискивались сквозь толпу, пока Джимми обменивал номерок на пальто леди Гвендолен, пока они неслись через две ступеньки наверх, в холодную лондонскую ночь, Долли хохотала как сумасшедшая.

Их кто-то преследовал – оглянувшись, Долли заметила краснолицего здоровяка, который пыхтел, словно перекормленная гончая, – поэтому они не останавливались, пока не свернули с Литчфилд-стрит на Сент-Мартин и не смешались с толпой, выходящей из театра. И только попав на крохотную Тауэр-лейн, они позволили себе прислониться к кирпичной стене, чтобы перевести дыхание.

– Его… его лицо… – Долли хватала ртом воздух, – сколько буду жить, никогда не забуду! Когда ты сказал про поезд, у него глаза чуть не вылезли из орбит!

Джимми хохотал вместе с ней. Кругом было темно хоть глаз коли, дома мешали лунному свету проникнуть в узкий переулок. Голова у Долли кружилась. Ощущение радости и полноты жизни, которое она испытывала, влезая в чужую шкуру, было несравнимо ни с чем. Ее завораживал миг, когда она переставала быть Долли Смитэм и становилась Кем-то Другим. Неважно кем, лишь бы это чарующее представление, лишь бы этот изысканный маскарад никогда не кончался. Как будто на время позаимствовала у другого человека его личность. Украла ее.

Долли подняла глаза. Во время затемнения звезды на небе сияли особенно ярко. Где-то гремели взрывы, им вторили зенитные орудия, но над всем этим мерцали вечные звезды. Звезды были как Джимми: такие же стойкие и постоянные, такие же верные и неизменные.

– Ты готов сделать для меня все, о чем я ни попрошу? – промолвила она с довольным вздохом.

– Ты знаешь, что готов.

Долли больше не смеялась. Неожиданно, словно налетел порыв ветра, в переулке стало тихо. Ты знаешь, что готов. Она знала. Внезапно ей стало страшно. Когда Джимми ответил, в самом низу ее живота что-то перевернулось. Долли задрожала и потянулась к его руке.

Рука была большой, сильной и теплой. Долли поцеловала костяшки пальцев. Джимми прерывисто вздохнул, и она вздохнула вслед за ним.

Она ощущала себя храброй и могущественной, живой и прекрасной. Сердце забилось как бешеное, когда Долли положила его руку себе на грудь.

– Долл… – С губ Джимми слетел стон.

Она закрыла его рот нежным поцелуем. Не время для разговоров, в следующий раз ей может не хватить духу. Вспоминая разговоры Китти и Луизы на кухне, она потянулась к ремню его брюк, затем опустила руку ниже.

Джимми застонал, потянулся к ее губам, но Долли прошептала ему в ухо:

– Все, о чем ни попрошу?

– Все, – кивнул он.

– Тогда проводи девушку домой и уложи в кровать.


После того как Долли уснула, Джимми долго лежал без сна, мечтая, чтобы эта волшебная ночь длилась вечно. Джимми боялся разрушить чары. Бомба упала где-то рядом, стены задрожали. Долли заворочалась во сне, и он нежно погладил ее по волосам.

По дороге к ее дому они молчали, понимая, что мосты сожжены и назад пути нет. Джимми ни разу не был у Долли на Кемпден-гроув – Долли объяснила, что леди Гвендолен думает по поводу приходящих кавалеров, и Джимми не стал ей перечить.

Пропустив его вперед, Долли осторожно закрыла за собой дверь. Внутри было темно, темнее, чем в переулке, и Джимми пришлось продвигаться на ощупь, пока Долли не зажгла настольную лампу рядом с лестницей. Дрожащий свет лампы озарил ковер и стены. Они не стали мешкать у двери. Джимми был только рад – здешняя роскошь его подавляла. Здесь было все, чего он не мог ей дать, и те легкость и свобода, с которыми Долли двигалась в этих хоромах, заставляли Джимми нервничать.

Тем временем Долли сняла туфельки на высоких каблуках и, одной рукой держа их за ремешки, другой взяла Джимми за руку. Приложив палец к губам, она кивком показала наверх, и они стали подниматься по лестнице.


– Я никогда тебя не брошу, Долл, – прошептал Джимми, стоя рядом с ее кроватью.

Слова иссякли, и они замолчали. Долли сдавленно рассмеялась. Смех выдавал ее неопытность, неуверенность в себе, и за это Джимми любил ее еще больше. До сих пор он позволял ей вести, однако теперь взял инициативу в свои руки.

Ему хотелось сорвать с нее платье, но он протянул руку и просунул палец под лямку. Несмотря на холодную ночь, ее кожа была теплой, и он почувствовал, как от его прикосновения Долли задрожала. У Джимми перехватило дыхание.

– Я никогда тебя не брошу, – произнес он снова.

На этот раз Долли не рассмеялась, и он потянулся к ее губам. О господи. Джимми расстегнул пуговицы на ее платье, стянул лямки с плеч, и алый атлас с легким шорохом упал на пол. Долли стояла и смотрела на него, а ее грудь поднималась и опускалась от дыхания, а потом она улыбнулась одной из своих фирменных улыбочек, которые сводили Джимми с ума, и, прежде чем он успел что-то сообразить, потянула рубашку из-под ремня его брюк…

Еще одна бомба взорвалась неподалеку, и с потолка посыпалась штукатурка. Дождавшись ответа зениток, Джимми чиркнул спичкой. Долли спала, тени от ресниц лежали на детском лице. Джимми нежно погладил ее по руке. Каким дураком он был! Отказался жениться на Долли, а ведь она умоляла его. Злился, что она отдаляется от него, хотя сам был во всем виноват. А его замшелые взгляды на брак!.. Теперь, посмотрев на Долли другими глазами, он понимал, как легко мог ее потерять. Ему просто повезло, что она его не разлюбила! Джимми улыбнулся и провел рукой по блестящим черным волосам. Не разлюбила, и вот доказательство, здесь, лежит рядом с ним.

Сначала они поживут у него – не о такой квартире мечтал он для Долли, но отец будет присмотрен, да и глупо что-то менять, пока идет война. А потом он найдет что-нибудь получше, возьмет кредит. Джимми давно откладывал каждое лишнее пенни, к тому же издатель очень хвалил его снимки.

Скоро они сыграют свадьбу, по законам военного времени, и нечего этого стыдиться. Напротив, очень романтично – любовь посреди развалин. Долли будет самой красивой невестой, Китти и Вивьен, ее новая приятельница, упоминание о которой слегка его нервировало, станут подружками невесты. Леди Гвендолен Колдикотт займет место Доллиных родителей, а кольцо у него уже есть. Кольцо принадлежало матери и хранилось в черной бархатной коробочке в дальнем ящике комода. Она оставила его на подушке рядом с запиской, в которой объясняла причину своего ухода. С тех пор Джимми хранил его у себя: сначала – чтобы отдать, когда мать вернется, потом – как воспоминание о ней, и значительно позже – для женщины, которую полюбит. Женщины, которая никогда его не бросит.

Мальчиком Джимми обожал свою мать. Она была его наваждением, его первой любовью, громадной сияющей луной, освещавшей путь во мраке. Когда маленький Джимми не мог заснуть, мама сочиняла сказки про волшебный корабль «Соловьиная звезда» – древний галеон с крепкими мачтами и широкими парусами, который путешествовал по морям снов в поисках приключений. Мать сидела на краешке его кровати, гладила сына по волосам и рассказывала чудесные истории, и ничто на свете не приносило такого успокоения, как ее тихий голос. А однажды, когда Джимми уже проваливался в сон и старинный галеон уносил его к далекой звезде на востоке, она склонилась над ним и прошептала в ухо:

– Мне пора, дорогой. Увидимся завтра на «Соловьиной звезде». Ты ведь меня дождешься? И мы вместе отправимся на поиски приключений.

Джимми долго в это верил. После того как мать оставила их ради того богатея с хорошо подвешенным языком и дорогим авто, он каждый вечер сам рассказывал себе сказку.

Долгое время Джимми думал, что никого никогда не полюбит. А потом встретил Долли.

Докурив, Джимми посмотрел на часы: почти пять. Пора идти, надо сварить отцу на завтрак яйца. Он встал, натянул брюки, застегнул ремень, какое-то время смотрел на спящую Долли, потом наклонился и еле слышно коснулся губами ее щеки.

– Увидимся на «Соловьиной звезде», – промолвил он нежно.

Долли заворочалась во сне, и Джимми улыбнулся.

Спустившись по лестнице, он выскользнул в серый предрассветный Лондон. Моросило, в воздухе пахло снегом, но Джимми не чувствовал холода. Разве может он сегодня замерзнуть? Долли Смитэм любит его, скоро они поженятся, и все у них будет хорошо.

13

Ферма «Зеленый лог», 2011 год

За ужином из тушеной фасоли с хлебом Лорел с удивлением осознала, что впервые в жизни осталась на ферме одна. Ни отца с матерью, ни сестер, скрипящих половицами наверху, ни малыша Джерри, ни кошки, ни собаки. Даже кур, возящихся в курятнике снаружи, и тех не было. Последние сорок лет Лорел жила в Лондоне, предпочитая собственную компанию всем прочим, но сегодня вечером, в окружении теней и звуков из прошлого, она так остро ощутила одиночество, что сама удивилась.

– Ты уверена, что хочешь остаться одна? – спросила Роуз перед уходом, склонив голову набок и вертя в пальцах длинную нитку африканских бус. – Я с удовольствием составлю тебе компанию. Только скажи, и я перезвоню Сэди.

Необычный поворот: Роуз тревожилась о Лорел, а та отказывалась принять помощь.

– Не придумывай, – ответила Лорел, возможно, слишком резко. – Я отлично справлюсь сама.

Роуз не поверила.

– Не знаю, Лол… Твой звонок был словно гром среди ясного неба. Обычно ты вся в делах, а тут… – Бусы вращались все быстрее. – А знаешь, позвоню-ка я Сэди и скажу, что приеду утром.

– Роуз, не надо, – Лорел превосходно разыграла досаду, – ради всего святого, возвращайся к дочери! Я же сказала, мне нужен отдых перед съемками в «Макбете». Давно хочу побыть в тишине и покое.

Лорел не кривила душой. Она была признательна Роуз, которая встретила ее на ферме с ключами, но чтобы привести мысли в порядок, требовалось побыть одной. Таинственное прошлое матери не давало покоя. Глядя на отъезжающую машину, Лорел сгорала от нетерпения. Наконец-то она дома: лондонские дела улажены, теперь ничто не помешает ее расследованию.

Но теперь, сидя перед пустой тарелкой – а впереди ждала долгая одинокая ночь, – Лорел чувствовала себя не так уверенно. Она пожалела, что не позволила Роуз остаться: тихий говорок сестры отвлекал бы ее от мрачных мыслей. А главное, отгонял бы призраков, ибо Лорел была не одна в старом доме. Тени прошлого прятались везде: таились по углам, проплывали вверх и вниз по лестнице, их шаги отдавались эхом от кафеля ванной. Босоногие девочки в разных стадиях взросления; высокая худощавая фигура отца, который что-то насвистывал в темноте… Но чаще всего мать. Дороти умудрялась быть везде и всюду, она сама была этим домом, ее страсть и энергию впитали каждый камень, половица и оконное стекло.

Сейчас мать сидела в углу, заворачивая подарок для Айрис, – детскую энциклопедию по истории Древнего мира. Лорел помнила, как потрясли ее таинственные черно-белые иллюстрации. Книга нравилась ей как предмет, и она завидовала Айрис, которая, распаковав наутро подарок, с гордым видом переворачивала страницы и разглаживала ленту закладки. У Лорел было не так уж много собственных книг, и ей до смерти хотелось иметь такую же.

Николсоны не слишком много читали, зато у них было принято рассказывать истории. Папа любил застольные байки, а Дороти Николсон, вместо того чтобы вычитывать сказочные истории из книг, придумывала их сама.

– Я рассказывала тебе о «Соловьиной звезде»? – спросила она однажды маленькую Лорел, не желавшую засыпать.

Лорел энергично замотала головой. Она обожала мамины истории.

– Разве? Тогда мне понятно, почему я тебя там не встречала.

– Где, мам? Что за звезда такая?

– Это путь домой, детка. Или просто путь.

– Путь куда?

– Туда или сюда – куда угодно…

Дороти улыбнулась своей особенной улыбкой и придвинулась ближе, словно собиралась поведать Лорел страшный секрет. Ее темные волосы упали на плечи. Лорел обожала секреты и умела их хранить.

– «Соловьиная звезда» – это корабль, который каждую ночь отплывает из гавани снов. Ты видела на картинке пиратский фрегат с надутыми парусами и веревочными лестницами?

Лорел радостно закивала.

– У него самая прямая и крепкая мачта на свете, а на верхушке серебристый стяг с белой крылатой звездой в центре.

– А как я взойду на борт, мам? Мне придется плыть?

Лорел плавала не слишком хорошо.

Дороти рассмеялась.

– А вот и нет! Стоит тебе уснуть, и ты сразу же окажешься на залитой солнцем палубе, готовая идти навстречу приключениям.

– А ты там будешь, мам?

Порой на лице Дороти появлялось загадочное выражение, словно эхо давних воспоминаний. Вот и теперь она печально улыбнулась и взъерошила дочке волосы.

– Конечно, буду, детка. Ты ведь не думаешь, что я отпущу тебя одну?


Где-то вдали загудел поезд, звук отразился от стен, и Лорел вздохнула. Дороти упрямо отказывалась покупать новую модель телевизора с пультом, поэтому от мысли включить телевизор пришлось отказаться. Настроив радиоприемник на «Радио 3», Лорел взялась за книгу.

Второй роман Генри Дженкинса назывался «Строптивая муза» и шел гораздо хуже. Лорел начала подозревать автора в мужском шовинизме. Некоторые идеи главного героя, Хамфри (столь же неотразимого, как и герой первой книги), относительно женщин показались ей спорными. Он обожал жену, но относился к ней скорее как к бесценному приобретению, словно она была не женщиной из плоти и крови, а мятежным духом, которым он завладел и не собирался выпускать из рук. Он привез Виолу, «дитя природы», в Лондон, чтобы приобщить к цивилизации, однако требовал, чтобы она осталась чистым, неиспорченным цветком. Лорел округлила глаза, ловя себя на мысли, что от всей души желает Виоле подобрать юбки и рвануть от Хамфри со всех ног.

Но Виола поступила иначе – согласилась стать его женой. Поначалу Лорел нравилась героиня, она казалась ей деятельной и непредсказуемой, однако чем дальше, тем образ Виолы становился менее убедительным. Лорел понимала, что несправедлива к бедной простодушной девушке. Впрочем, не ей судить. Отношения Лорел с мужчинами никогда не продолжались больше двух лет. В любом случае роман Хамфри и Виолы не подходил под ее определение идеальной любовной истории. Промучившись еще две главы, на протяжении которых автор перенес героев в Лондон и занялся сооружением золотой клетки для Виолы, Лорел раздраженно захлопнула книгу.

Хотя на часах было только девять, она решила лечь. Лорел устала с дороги, а завтра хотела поехать в больницу пораньше, чтобы застать Дороти в период просветления. Муж Роуз, Фил, пригнал для нее зеленый, словно кузнечик, «мини» шестидесятых годов. Лорел вымыла тарелку, сунула «Строптивую музу» под мышку и поднялась в спальню, отдавая ферму во власть призраков.


– Вам повезло, она проснулась и чувствует себя бодро, – промолвила хмурая медсестра, умудряясь сообщить хорошую новость с кислой миной. – Вечеринка на прошлой неделе утомила ее, но вообще визиты родственников полезны. Главное, без переборов.

Медсестра улыбнулась дежурной улыбкой – вылитая сестра Рэтчед из «Пролетая над гнездом кукушки» – и снова обратилась к планшету.

Уговорила, ирландскую джигу отплясывать не будем, подумала про себя Лорел по пути к палате. Когда на тихий стук никто не отозвался, она осторожно открыла дверь. Дороти сидела, откинувшись на спинку кресла, спиной к двери, и Лорел показалось, что она дремлет. Только подойдя ближе, она увидела, что мама не спит, а пристально рассматривает предмет, который держит в руках.

– Привет, мам, – поздоровалась Лорел.

Дороти вздрогнула и подняла голову. Взгляд был затуманенный, но дочь она узнала.

– Лорел. А я думала, ты в Лондоне.

– Я приехала погостить.

Мама не спросила зачем, и Лорел подумала, что, возможно, в возрасте Дороти, когда заботливые близкие предпочитают не посвящать стариков в печальные или тревожные обстоятельства своей жизни, к этому привыкаешь. Неужели и она доживет до таких лет, когда ей будет все равно? Ужасная перспектива.

– Что там у тебя? Фотография?

Трясущейся рукой Дороти протянула ей маленькую серебряную рамку, старую и выщербленную, но тщательно отполированную. Фотография была незнакома Лорел.

– Это от Джерри, – объяснила мать. – На день рождения.

Чудесный подарок для Дороти Николсон, патронессы всех вещей, выброшенных на помойку. И так похоже на Джерри. Лорел порой казалось, что младший брат совершенно не приспособлен к жизни, но иногда его проницательность ее удивляла.

При мысли о Джерри Лорел ощутила беспокойство. Перед отъездом из Лондона она оставила на его университетском автоответчике три сообщения – последнее поздно ночью, после нескольких бокалов красного вина, и, кажется, погорячилась. Она сказала, что едет на ферму, хочет раз и навсегда выяснить, что же в действительности там случилось, «когда мы были детьми», что сестры не в курсе и что ей нужна его помощь. Джерри так и не перезвонил, и Лорел думала, что, возможно, напрасно его в это втягивает.

– Какая-то свадьба. – Она надела очки, чтобы получше рассмотреть незнакомых людей, застывших в официальных позах за мутным стеклом. – Ты ведь их не знала?

Мать ответила уклончиво.

– Дивная вещица, – промолвила она с тихой грустью. – Наверняка он нашел ее на благотворительной распродаже. Эти люди… снимку следовало бы висеть на чьей-нибудь стене, а не валяться в коробке с хламом… Ужасно, как мы порой бываем жестоки!

Лорел согласно кивнула.

– Красивая фотография, – заметила она, водя большим пальцем по стеклу. – Судя по одежде, время военное, хотя жених не в форме.

– Тогда не все носили форму.

– Ты про уклонистов?

– Разные были причины.

Дороти забрала рамку из рук Лорел, еще раз всмотрелась в лица и поставила снимок на тумбочку, рядом с фотографией собственной скромной свадьбы.

При упоминании о войне Лорел встрепенулась. Вот и повод расспросить Дороти о ее прошлом.

– А чем ты занималась во время войны, мам? – спросила она с наигранным равнодушием.

– Я работала в Женской добровольческой службе.

Ни промедления, ни тени смущения. Словно мать и дочь часто говорили о войне, а не обсуждали эту тему впервые.

Лорел жадно ухватилась за нить.

– Вязали носки? Кормили солдат?

Мать кивнула.

– У нас была столовая в церкви. Варили суп для солдат, раздавали еду на улицах.

– Под бомбами?

Снова легкий кивок.

– Мам… – Лорел запнулась. Такой откровенности она не ожидала. – Ты очень храбрая.

– Нет, – ответила Дороти неожиданно резко, ее губы задрожали. – Были люди гораздо храбрее меня.

– Ты никогда не рассказывала нам о войне.

– Никогда.

Но почему, хотелось крикнуть Лорел. Так расскажи мне теперь! Почему твое прошлое окутано тайной? Генри Дженкинс и Вивьен, детство в Ковентри, военные годы – до того, как ты встретила папу. Почему ты с таким отчаянием ухватилась за свой второй шанс? Что заставило тебя поднять руку на человека, который осмелился бросить тень из прошлого на твою новую жизнь?

– Жаль, что тогда мы не были знакомы, – промолвила Лорел вслух.

– Это было бы непросто устроить, – улыбнулась Дороти.

– Ты понимаешь, о чем я.

Дороти беспокойно заворочалась в кресле.

– Едва ли я бы тебе понравилась.

– Почему?

Рот Дороти исказился, словно ей было трудно говорить.

– Почему, мам?

Дороти выдавила улыбку, которая совсем не вязалась с ее голосом и выражением глаз.

– Видишь ли, с возрастом люди меняются… становятся мудрее, учатся на собственных ошибках… Я очень стара, Лорел. Те, кому выпало жить долго, обречены сожалеть о поступках, которые совершили в прошлом… и которые предпочли бы не совершать.

Прошлое, сожаления… Кажется, Лорел на верном пути.

Стараясь держаться непринужденно – заботливая дочь беседует с матерью на отвлеченные темы, – она спросила:

– Каких поступках, мам?

Хрупкие пальцы Дороти теребили край пледа.

– Отец предупреждал, чтобы я вела себя осмотрительнее…

– Все родители так говорят, – осторожно заметила Лорел. – Я уверена, тебе нечего стыдиться.

– Он пытался предостеречь меня, а я не слушала, считала, что сама во всем разберусь. И поплатилась за свою ошибку, Лорел… я все потеряла… все, что любила.

– Как? Что произошло?

Разговоры и воспоминания утомили Дороти – паруса, лишившись ветра, обвисли, – и ее голова упала на подушку. Губы еще шевелились, но беззвучно, и наконец Дороти сдалась, отвернувшись к покрытому моросью окну.

Лорел изучала профиль Дороти, жалея, что оказалась не слишком хорошей дочерью, что не расспросила мать давным-давно, оставила все на потом.

– Ах да, смотри, что нашла Рози! – воскликнула она, решив зайти с другой стороны.

Сняв альбом с полки, Лорел вытащила фотографию Дороти и Вивьен. Руки предательски тряслись.

– Это лежало в старом чемодане на ферме.

Дороти взяла снимок в руки.

Хлопали двери, звонил телефон, автомобили подъезжали и отъезжали от крыльца.

– Вы дружили? – спросила Лорел.

Мать неуверенно кивнула.

– Во время войны?

Снова кивок.

– Ее звали Вивьен.

Дороти подняла глаза. На лице было написано удивление и что-то еще. Лорел собиралась объяснить про книгу и надпись, но мать ее перебила.

– Вивьен погибла, – прошептала она еле слышно, – во время войны.

– Под бомбежкой, – сказала Лорел, вспомнив некролог Генри Дженкинса.

Едва ли мать ее услышала. Дороти молча смотрела на фотографию, глаза блестели, по щекам катились слезы.

– Неужели это я… – промолвила она тонким старческим голоском.

– Столько лет прошло.

– Целая жизнь. – Дороти вытащила скомканный носовой платок и приложила к щекам.

Она еще что-то бормотала в платок, но Лорел разобрала лишь отдельные слова: бомбы, грохот, страх начать все сначала. Лорел наклонилась над креслом, еще немного – и она все узнает.

– Мам?

Дороти обернулась. На лице был написан ужас, словно она увидела призрак. Вцепившись в рукав дочери, она, запинаясь, пробормотала:

– Во время войны я кое-что сделала… Я растерялась, все пошло не так… мне казалось, что план разумный и все получится… но он узнал и разозлился.

Сердце Лорел упало. Он.

– Кто он, мам? Тот человек, что пришел в день рождения Джерри?

Лорел затаила дыхание. Ей снова было шестнадцать.

Бледная как полотно Дороти все еще сжимала ее рукав.

– Он нашел меня, Лорел… он никогда не прекращал поисков.

– Из-за того, что ты сделала во время войны?

– Да.

– Но что, мам? Что ты сделала?

Дверь отворилась, и сестра Рэтчед вкатила в палату стол на колесиках.

– Завтрак прибыл! – протрубила она, наполнила пластиковый стаканчик тепловатым чаем и проверила, есть ли в графине вода. – Как только закончите, звоните, я помогу вам с туалетом.

Напоследок оглядев стол – все ли на месте, – сестра Рэтчед спросила:

– Больше ничего?

Дороти совсем обессилела и лишь тревожно смотрела на медсестру.

Та широко улыбнулась, нагнулась к больной и повторила:

– Больше ничего, дорогая?

– Ах да. – Дороти смущенно улыбнулась. – Я хотела бы поговорить с доктором Руфусом…

– Руфусом? Вы говорите о докторе Коттере?

На бледном лице Дороти отразилось замешательство.

– Да, конечно, с доктором Коттером.

Сестра обещала позвать доктора, обернулась, постучала пальцем по лбу и значительно посмотрела на Лорел. Пока она обходила палату, скрипя подошвами мягких тапочек, Лорел боролась с искушением задушить сестру Рэтчед ремнем от собственной сумки.

Казалось, сестра застряла в палате надолго: она неспешно собирала грязные чашки, делала пометки в листе назначений, рассуждала о погоде. Когда дверь за ней закрылась, Лорел дошла до крайней степени нетерпения.

– Мам? – спросила она, резче, чем хотела.

Дороти Николсон с безмятежным выражением смотрела на дочь. Какая бы мысль ни тревожила мать до того, как их перебили, теперь она ушла – туда, куда уходят старые тайны. Лорел снова терпела поражение. Она сделала еще одну попытку:

– Почему тот мужчина пришел к нам? Его приход связан с Вивьен? Скажи мне, прошу тебя!

На старом любимом лице было написано недоумение.

– Ты что-то сказала, Лорел? – Дороти озабоченно улыбнулась.

Собрав терпение в кулак – завтра придется начать все сначала, – Лорел улыбнулась в ответ.

– Помочь тебе с завтраком, мам?

Дороти ела как птичка. За последние полчаса она очень ослабела, и Лорел с новой силой ощутила, что мама тает на глазах.

– Хочешь, я тебя причешу?

Тень улыбки пробежала по губам Дороти.

– Моя мама часто меня причесывала.

– Правда?

– Я дулась – хотелось быть самостоятельной, – но мне нравилось.

Улыбнувшись, Лорел достала старинную щетку и нежно провела по одуванчиковому пушку на голове матери, пытаясь представить ее девочкой. Бойкая и живая, порой непослушная. Перед ее обаянием было трудно устоять, поэтому маленькой проказнице многое прощалось. Лорел никогда не узнает, что произошло на самом деле, если Дороти ей не расскажет.

Сквозь веки матери, тонкие, словно папиросная бумага, просвечивали жилки. Жилки подергивались, когда во тьме мелькали таинственные картины прошлого. Постепенно дыхание Дороти стало размеренным, и Лорел осторожно положила щетку на полку, поправила плед на коленях матери и коснулась губами ее щеки.

– Пока, мам, – прошептала она, – я вернусь завтра утром.

Лорел на цыпочках двинулась к двери, прижав сумку к груди и стараясь не скрипнуть половицей, когда вслед ей донесся сонный голос:

– Этот юноша.

Лорел удивленно обернулась. Глаза матери по-прежнему были закрыты.

– Этот юноша, Лорел.

– Какой юноша?

– Тот, с которым ты гуляешь, Билли. – Дороти лукаво погрозила Лорел худеньким пальчиком. – Думаешь, я слепая? Думаешь, я никогда не была молодой? И не знаю, как бывает, когда тебе нравится красивый парень?

Лорел поняла, что сейчас Дороти находится не в больничной палате, а на ферме «Зеленый лог». Ее пробила дрожь.

– Ты меня слушаешь, Лорел?

– Да, мамочка, – справившись с голосом, выдавила Лорел, впервые за долгие годы так назвав мать.

– Если он предложит, выходи за него. Конечно, если ты его любишь. Ты поняла, Лорел?

Лорел кивнула. Ее бросило в жар.

Медсестра говорила, что в последние дни мамин разум блуждает, словно тюнер радиоприемника в поисках нужной станции, но что заставило Дороти вспомнить давний мимолетный роман Лорел?

Губы Дороти зашевелились, затем раздались тихие слова:

– Я сделала так много ошибок… – По бледным щекам текли слезы. – Выходи замуж только по любви, Лорел. Только по любви.

Лорел добежала до туалета, открыла кран, набрала пригоршню воды, плеснула в лицо и оперлась руками о край раковины. Крохотные трещинки возле сливного отверстия расплывались перед глазами. Лорел закрыла глаза. Стук сердца отдавался в ушах.

Потрясало не то, что спустя полвека к ней снова обращались как к девочке-подростку, и не воскрешение забытого юноши и волнений первой любви, а настойчивость, с какой Дороти с высоты собственного опыта предостерегала юную дочь от ошибок, которые сама когда-то совершила.

Но этого просто не может быть! Ее мать обожала мужа – в этом Лорел была уверена так же твердо, как в собственном имени. Они прожили вместе пятьдесят пять лет, до самой папиной смерти, и ничто не омрачало гармонии их отношений. Если Дороти вышла замуж не по любви, если все эти годы она сожалела о принятом решении, значит, она была выдающейся притворщицей. Никому не под силу такой обман. Нет, глупости. Лорел сотни раз слышала историю любви своих родителей, видела, как мама смотрела на отца, когда он рассказывал, как в первую же секунду понял, что им суждено быть вместе.

А ведь бабушка Николсон не доверяла невестке. Лорел всегда ощущала напряжение между ними: преувеличенная вежливость, с которой женщины обращались друг к другу, то, как бабушка поджимала губы, когда смотрела на Дороти и думала, что ее никто не видит. А лет в пятнадцать Лорел гостила у бабушки на море и случайно подслушала разговор, не предназначенный для ее ушей. Лорел сильно обгорела на солнце, вернулась с пляжа раньше обычного с дикой головной болью и лежала в темноте с влажной тряпкой на лбу, несчастная и всеми покинутая, когда услышала в коридоре разговор бабушки Николсон со старой мисс Перри, ее давней жиличкой.

– Тебе повезло с ним, Гертруда, – раздался голос мисс Перри. – Впрочем, он всегда был славным мальчиком.

– Да, мой Стивен чистое золото. А что до помощи, то толку от него куда больше, чем от его отца.

Дождавшись одобрительного кряхтения приятельницы, бабушка продолжила:

– Вот только слишком уж он у меня мягкий. Вечно тащил в дом кого ни попадя.

Лорел навострила уши. Последние слова были сказаны с нажимом, и мисс Перри определенно уловила намек.

– У мальчика не было выбора! Еще бы, такая красотка.

– Это она-то? Ну, на вкус, на цвет… – Бабушка понизила голос, и Лорел пришлось вытянуть шею. – По мне, так она знала, что делает.

– Еще бы, – тут же пошла на попятную мисс Перри. – Уж она-то своего шанса не упустила.

– Вот именно.

– Сразу почуяла его слабину.

– А я что говорю!

– Подумать только, а ведь мальчик мог жениться на славной девушке из местных, вроде Паулины Симмондс. Она всегда к нему неровно дышала.

– Еще бы! – фыркнула бабушка Николсон. – Хотя уж если такая, как Дороти, задумала увести у нее парня, бедной Паулине ничего не светило.

– Стыд и позор, – поддакнула мисс Перри, хорошо знавшая свою роль.

– Окрутила бедняжку. Мальчик и пикнуть не успел. Поверил, что перед ним честная девушка, и кто станет его винить – они поженились месяца через два после того, как он вернулся из Франции. Она из тех, кто всегда добивается своего.

– Сразу было ясно, что ей нужно!

– Искала тихую гавань… А после того, как они поженились, она уволокла мальчика на эту древнюю ферму… Я во всем виню только себя.

– Но что вы могли сделать?

– Я сама взяла ее в дом.

– Шла война, хорошей прислуги было днем с огнем не сыскать. Кто же знал!

– Нет, это я недоглядела. Я уже начала наводить справки…

– И что вы узнали?

Но Лорел было не суждено услышать окончание разговора. Впрочем, тогда она не придала значения услышанному. Бабушка Николсон была та еще ханжа и никогда не упускала случая наябедничать родителям Лорел, как их старшая дочь переглядывалась с мальчиками на пляже. Что бы она ни раскопала, все это досужие сплетни или попросту вранье, решила Лорел.

Однако сейчас ее уверенность пошатнулась. Дороти действительно нуждалась в тихой гавани, в убежище; Дороти не была юной и неопытной девочкой, когда встретила Стивена Николсона, а ее поспешная свадьба походила на бегство. Слишком много совпадений.

А что, если Дороти сбежала прямо из-под венца? Не об этом ли прознала бабушка Николсон? Допустим, прошлое невестки не давало покоя свекрови, но едва ли сама Дороти спустя шестьдесят лет стала бы терзаться чувством вины из-за расторгнутой помолвки. Неужели ее мать была способна так поступить с женихом? Почему она не вышла за него? И какое отношение все это имеет к Генри и Вивьен Дженкинсам?

Что-то не складывалось. Следы вели в разные стороны.

Лорел стерла бумажным полотенцем размазавшуюся тушь. Тайна представлялась ей детской головоломкой, когда из точек, которые требуется соединить, возникает фигура. Или созвездием в ночном небе. Как-то раз в детстве отец взял Лорел с собой смотреть на звезды. Они сидели на пригорке у леса, и, пока сгущалась темнота, отец рассказал, как ребенком потерялся и нашел дорогу домой по звездам.

– Ты просто должна смотреть на картинки, – сказал он, устанавливая телескоп на штатив. – Если когда-нибудь окажешься одна в темноте, они подскажут тебе дорогу домой.

– Я не вижу никаких картинок, – пожаловалась Лорел, потирая руки в перчатках и щурясь на небо.

– Это потому, что ты смотришь на сами звезды, – улыбнулся Стивен Николсон, – а не в пространство между ними. Если ты мысленно соединишь звезды между собой, то увидишь созвездия.

Воспоминание о любимом отце улетучилось – вместо него пришла скорбь: отца давно нет в живых, она стареет, ее мать угасает.

Только посмотрите, на кого она стала похожа!.. Лорел никогда не умела вычленять созвездия из мириад светящихся точек. Вот Джерри другое дело, даже ребенком он умудрялся различать на небе узоры и рисунки там, где Лорел видела лишь хаотично разбросанные звезды.

Воспоминание о брате встряхнуло Лорел. Он нужен ей. Это их общая тайна.

Она достала телефон – ни одного пропущенного звонка.

Прокрутив список, Лорел набрала номер его кабинета. Она ждала, кусая ноготь большого пальца, проклиная в который раз упрямое нежелание брата заводить сотовый, а телефонный аппарат разрывался на заваленном бумагами столе в далеком Кембридже. Наконец раздался щелчок, и голос произнес: «Вы позвонили в кабинет Джерри Николсона. Я наблюдаю метеориты. Вы можете оставить сообщение».

Никакой гарантии, что он проверит автоответчик, усмехнулась Лорел. Нет, сообщения она оставлять не будет. До поры до времени обойдется своими силами.

14

Лондон, январь 1941 года

Долли налила энную тарелку супа и дежурно улыбнулась шутке, которой не расслышала. Смех, говор, звуки фортепиано заглушали слова, но, судя по лицу, пожарный с нею флиртовал. Улыбнулась и ладно, от нее не убудет. Пожарный отвернулся в поисках свободного места за столом, и Долли наконец-то получила передышку от сотен голодных ртов и смогла дать отдых усталым ногам.

Сегодня они все точно сговорились. У леди Гвендолен пропал мешочек со сластями, и старая дама была на грани истерики. Мешочек обнаружился, цел и невредим, под массивным задом хозяйки, однако к тому времени Долли вся извелась. Запыхавшись, она вбежала в столовую, надеясь незаметно прошмыгнуть между пьяными солдатами, но сразу за входом напоролась на старшую смены – миссис Уоддингем. Ее нос напоминал свиной пятачок, а сильная экзема заставляла никогда не снимать перчаток.

– Вы снова опоздали, Дороти, – процедила она, сжав губы в куриную гузку. – На кухне некому разливать суп. За весь день мы ни разу не присели.

Уж ей-то могла бы не рассказывать. Хуже того, спешка оказалась напрасной – Вивьен нигде не было. Долли специально подгадала, чтобы их смены совпали, и более того, завидев Вивьен, выходящую из дому в форме Женской добровольческой службы, помахала ей из окна.

– Не мешкайте, – велела миссис Уоддингем, подгоняя Долли движением рук. – Ступайте на кухню. Война не станет вас дожидаться.

Борясь с желанием заехать ногой ей под голень, Долли улыбнулась в ответ – иногда воображаемое действие помогает не хуже настоящего – и послушно кивнула.

Столовую устроили в крипте церкви Святой Марии, а под «кухню» отвели маленький, продуваемый всеми ветрами закуток. Поперек него стоял раздаточный стол на козлах, над которым болтались на веревке патриотические флажки. Имелась также раковина и керосинка, но лучше всего, с точки зрения Долли (особенно сейчас), была скамья у стены.

Она выглянула в зал, удостовериться, что ее отсутствия не заметили: столовая была полна солдат, шоферы «Скорой» играли в настольный теннис, а остальные дамы-благотворительницы трещали спицами и языками в дальнем углу. Миссис Уоддингем сидела спиной, и Долли решила рискнуть. Два часа на ногах ее утомили. Рухнув на скамью, она скинула туфельки и принялась с наслаждением сгибать и разгибать пальцы ног.

Хотя персоналу курить не разрешалось (боялись пожаров), Долли залезла в сумочку и вытянула хрустящую новую пачку. Солдаты смолили не переставая – никто бы не решился сделать им замечание, – и в воздухе всегда висел сизый табачный дым. Она сползла со скамейки на каменный пол, зажгла спичку и наконец-то позволила себе обратиться мыслями к событиям сегодняшнего дня.

С утра ничего не предвещало беды. После завтрака Долли послали с поручением. Теперь совестно было вспоминать, в какое уныние повергла ее эта задача. Попробуй раздобудь конфет в наше время, когда сахар по талонам! Однако леди Гвендолен не привыкла ни в чем себе отказывать, и Долли пришлось таскаться по задворкам Ноттинг-хилла в поисках домовладельца чьего-то дяди, который, по слухам, приторговывал контрабандой. Вернувшись домой через два часа, она стояла в прихожей и разматывала шарф, когда раздался звонок в дверь.

День явно не задался, и Долли ожидала увидеть толпу приставучих подростков, собирающих металлолом для истребителей. Однако за дверью стоял опрятный человечек с тонкими усиками и красным родимым пятном на щеке. В руке он держал громадный портфель крокодиловой кожи, доставлявший коротышке изрядное неудобство. Впрочем, одного взгляда на аккуратный зачес на лысине хватало, чтобы понять: коротышка ни за что в этом не признается.

– Пемберли, – бросил он. – Реджинальд Пемберли, стряпчий, пришел повидаться с леди Гвендолен Колдикотт. – Он наклонился и добавил с важным видом: – Вопрос не терпит отлагательства.

Долли слышала о мистере Пемберли («Тихоня, куда ему до отца. Хотя не дурак, поэтому я позволила ему вести мои дела…»), но еще ни разу с ним не встречалась. Она впустила гостя и побежала наверх, спросить, будет ли хозяйка рада его видеть. Леди Гвендолен никогда ничему не радовалась, однако в денежных вопросах проявляла разумную осторожность. Сурово надув щеки, старая дама простерла пухлую руку – точь-в-точь свиное копытце, – давая понять, что готова принять посетителя в своем будуаре.

– Добрый вечер, леди Гвендолен, – пропыхтел тот (после трех лестничных пролетов). – Прошу извинить меня за внезапное вторжение, это все бомбежки. В декабре моя контора сгорела, пропали все бумаги. Ужасное неудобство. Сейчас приходится восстанавливать, и бумаги я вынужден носить с собой.

Он постучал по раздутому портфелю.

Следующие полчаса Долли провела у себя, вклеивая в дневник картинки из журналов и нервно поглядывая на часы. Наконец зазвонил серебряный колокольчик, вызывающий ее в покои хозяйки.

– Проводите мистера Пемберли, – промолвила леди Гвендолен, подавляя изрядную икоту, – а затем возвращайтесь меня уложить.

Долли улыбнулась, кивнула и осталась стоять, пока адвокат возился с портфелем, когда старуха небрежно добавила:

– Это Дороти, мистер Пемберли, та самая Дороти Смитэм, о которой я вам говорила.

Слова леди Гвендолен произвели заметную перемену в поведении адвоката.

– Приятно познакомиться, – осторожно произнес он и пропустил Долли в дверь.

Всю дорогу они вежливо болтали, а уже попрощавшись, мистер Пемберли неожиданно обернулся и с ноткой восхищения в голосе заметил:

– Вы достигли потрясающих успехов, юная леди. Впервые со времен давней истории с ее сестрой я вижу леди Гвендолен такой довольной. Подумать только, ни разу не попыталась поднять на меня руку, не говоря уж о трости. Неудивительно, что она так сильно к вам привязана.

И он подмигнул ошарашенной Долли.

«Потрясающие успехи… со времен давней истории с ее сестрой… так сильно к вам привязана…»

Сидя на каменных плитах, Долли мечтательно улыбалась. Доктор Руфус намекал, что леди Гвендолен собирается изменить завещание, да и самой хозяйке порой нравилось поддразнивать Долли подобными неопределенными обещаниями. Однако кто мог вообразить, что старуха представит ее своему адвокату и открыто признается, что считает Долли членом своей семьи…

– Привет, – раздался знакомый голос. – Чем заслужить здешнюю кормежку?

Долли вздрогнула и подняла глаза – Джимми стоял над ней, опершись о раздаточный стол. Он рассмеялся, и длинная темная челка упала ему на глаза.

– Отлыниваем от работы, мисс Смитэм?

Долли почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, поднимаясь на ноги.

– Оказался поблизости. Работал. – Он показал на фотоаппарат. – Решил заскочить за своей девочкой.

Долли поднесла палец к губам и затушила окурок о стену.

– Мы же собирались встретиться в «Лайонсе»[15], – прошептала она, поправляя юбку. – Моя смена еще не закончена.

– Оно и видно, как ты загружена, – улыбнулся Джимми, но Долли не ответила на улыбку.

Она заглянула через его плечо в зал: миссис Уоддингем сплетничала с товарками, Вивьен нигде не было, однако рисковать не стоило.

– Иди один, я догоню, – сказала она тихо.

– Лучше подожду, посмотрю, как моя девочка трудится.

Он наклонился над столом, собираясь ее поцеловать, но Долли отпрянула.

– Я на работе, – сказала она, оправдываясь. – На мне форма, так нельзя.

Джимми не слишком убедила ее внезапная приверженность протоколу, и Долли пришлось пойти на попятную:

– Ладно, поешь пока супу, а я закончу тут, и мы уйдем вместе. Согласен?

– Согласен.

Она смотрела ему в спину и выдохнула, только когда Джимми нашел место за столом в другом конце зала. От волнения кончики пальцев покалывало. Чего ради он сюда притащился, ведь они договорились встретиться в закусочной? Окажись Вивьен здесь, Долли была бы вынуждена их представить, и тогда унижения не избежать.

Джимми отлично справился со своей ролью в «Клубе 400», однако здесь, в обычной одежде, грязный и потрепанный после ночной работы… Долли вздрогнула. Что скажет Вивьен, когда узнает, что Джимми – ее парень? Не говоря уже о леди Гвендолен!

До сих пор – и это стоило немалых трудов – ей удавалось скрывать Джимми от них обеих. Равно как и не слишком докучать Джимми рассказами о жизни в роскошном особняке на Кемпден-гроув. Но как быть, если он и дальше будет действовать ей наперекор? Долли пошевелила ступнями в узких туфельках и задумчиво пожевала губу. Ему не объяснишь – Джимми просто не поймет, – что на самом деле она просто щадит его чувства.

В отличие от нее Джимми был чужим здесь, в столовой, и в доме на Кемпден-гроув. Чужим в ночном клубе, за алым канатом.

Долли смотрела, как Джимми ест суп. Им было хорошо в клубе той ночью. И после, в ее комнате. Но людям, которые стали частью ее новой жизни, лучше про такое не знать. Ни Вивьен, ни, упаси боже, леди Гвендолен! Страшно подумать, что будет, если старая дама услышит про Джимми. Нет, нет, ни в коем случае! Она не переживет мысли о том, что может потерять Долли, как некогда потеряла сестру…


С тяжелым вздохом Долли отправилась за пальто. Ей предстояло втолковать Джимми, что для них обоих будет лучше повременить, спустить все на тормозах. Ему это не понравится, он ненавидит притворство. Джимми из тех прямолинейных людей, которые не признают компромиссов. Но придется ему уступить.

Пальто с вешалки Долли снимала уже почти в хорошем настроении, однако тут вошла миссис Уоддингем и снова все испортила.

– Уже уходите? – фыркнула та и, не дождавшись ответа, поморщилась. – Чем это тут пахнет? Неужели табачным дымом?


Джимми сунул руку в карман брюк. Она была там, как и двадцать минут назад. Черная бархатная коробочка. Чем скорей он наденет кольцо на палец Долли, тем лучше. Джимми сотни раз прокручивал эту сцену в голове, однако волнение не уходило. Все должно пройти по высшему разряду. После горя и страданий, которые ему довелось повидать, Джимми не придавал значения таким вещам, но Долли придавала, а значит, он в лепешку расшибется, чтобы сделать все идеально.

Он хотел заказать столик в одном из тех шикарных ресторанов, которыми грезила Долли, вроде «Ритца» или «Клариджа», но мест нигде не было: ни уговоры, ни мольбы не помогали. Поначалу Джимми расстроился, в который раз пожалев, что не богат и недостаточно респектабелен, затем решил, что оно и к лучшему: среди тамошней публики он будет чувствовать себя не в своей тарелке, да и тошно кого-то из себя корчить. В любом случае, как пошутил его издатель, продукты все равно нормируются, и в «Кларидже» им подадут тот же вултонский пирог[16], что и в «Лайонс», только дороже.

Джимми посмотрел в сторону раздаточного стола, однако Долли там не было. Наверняка прихорашивается или красит губы. Девушки воображают, будто от этого они становятся привлекательнее, но его Долли не нужны наряды и яркая помада. Они лишь искажают ее суть, ее искренность и ранимость. Джимми любил Долли такой, какая есть, со всеми недостатками и несовершенствами, которые тоже были частью ее.

Джимми задумчиво почесал плечо. Почему она повела себя так странно, когда он вошел? Очевидно, он напугал ее, неожиданно окликнув из-за стола, когда она блаженствовала в одиночестве с сигаретой. Долли не любит, когда ее застают врасплох. Она самая отчаянная девушка на свете, самая храбрая, но в тот момент Джимми показалось, будто она что-то скрывает. Долли выглядела незнакомкой, словно той ночью с ним танцевала, а потом взяла его за руку и отвела к себе совсем другая девушка.

Может быть, она что-то от него прятала? Джимми вытащил сигарету из пачки. Сюрприз, подарок, который ждал своего часа? Может быть, вспомнила ночь, которую они провели вместе, и тогда ее смущение, ее неловкость легко понять. Джимми чиркнул спичкой и глубоко затянулся. Кто ее знает, но если это не часть ее игр с переодеваниями (только не сегодня, господи, только не сегодня!), то он стерпит.

Джимми сунул руку в карман и покачал головой: коробочка лежала там же, где и две минуты назад. Это просто смешно, нужно чем-то себя занять, пока он не наденет эту чертову штуку на пальчик Долли. Джимми не захватил с собой книгу, поэтому открыл черную папку, где лежали отпечатанные фотографии. У него не было привычки таскать ее с собой, но сегодня он встречался с издателем и не успел заскочить домой.

Он смотрел на одну из последних фотографий, которую сделал в Чипсайде в субботу ночью. Девочка лет четырех-пяти стояла перед входом в благотворительную церковную столовую. Вся ее семья погибла во время налета, и девочка оказалась на улице раздетая, а у Армии спасения не нашлось вещей нужного размера. На ней были гигантские шаровары, мешковатая кофта и ботинки для чечетки. Удивительные красные ботинки страшно нравились девочке; она, словно Ширли Темпл, выстукивала ими ритм, а женщины из столовой, искавшие для малышки галеты, поминутно выглядывали на улицу, словно надеялись, что кто-нибудь из родных девочки чудом уцелел и сейчас за нею придет.

Джимми много снимал людей, мужественно переносящих военные тяготы. Только на этой неделе он побывал в Бристоле, Портсмуте и Госпорте, но было что-то в этой маленькой девочке – он даже не знал имени малышки, – мешавшее ее забыть. Джимми и не хотел забывать. Какое безмятежное личико, а ведь недавно в ее маленькой жизни случилась самая страшная детская трагедия, какую только можно вообразить. Джимми, который до сих пор, не признаваясь в этом себе, искал мать среди жертв бомбежек, ее понимал.

Трагедия маленькой девочки была ничтожна перед лицом общей беды. И она, и ее красные ботинки забудутся, словно пыль, сметенная с ковра истории. А фотографии останутся; они запечатлели мгновение, сохранили его для будущего, словно муху в янтаре. Это помогало Джимми ощущать свою нужность. Порой ему требовалось напомнить себе о важности дела, которым он занимался. Особенно в такие дни, как сегодня, когда он особенно остро ощущал себя лишним среди мужчин в форме.

Джимми затушил сигарету в пустой тарелке, где уже лежало несколько чужих окурков, взглянул на часы – с тех пор, как он расстался с Долли, прошла четверть часа. Что она возится? Он уже собрался идти за ней, когда внезапно ощутил чье-то присутствие, обернулся, ожидая увидеть Долли, но это была не она, а совершенно незнакомая женщина.


Избавившись от миссис Уоддингем, Долли бросилась в столовую, недоумевая, как могут такие волшебные туфельки немилосердно жать, подняла глаза – и мир вокруг нее перестал вращаться. Она увидела Вивьен.

Вивьен стояла рядом с одним из столов, увлеченная разговором.

Разговаривала она с Джимми.

У Долли перехватило дыхание. Она юркнула за колонну, откуда открывался хороший обзор. Все было еще хуже, чем она думала. Они не просто разговаривали, они рассматривали что-то – Долли привстала на цыпочки и прищурилась – в папке Джимми.

Однажды он показал ей свои фотографии. Они ужаснули Долли – ничего похожего на закаты, деревья и хорошенькие домики, которые Джимми снимал в Ковентри. Ничего похожего на новости с фронта, которые они с Китти видели перед сеансами в кинотеатрах: грязные и усталые, но улыбающиеся герои возвращаются с поля боя; дети приветствуют войска на перронах; отважные женщины угощают апельсинами миловидных солдатиков. Вместо этого – изувеченные тела, впалые щеки, глаза, видевшие слишком многое… Долли не знала, что сказать Джимми, и жалела, что согласилась взглянуть на его снимки.

О чем он только думает, показывая это уродство Вивьен? Вивьен, такой изысканной и утонченной! Долли хотелось защитить подругу, рвануться к ним, захлопнуть ненавистную папку, прекратить этот кошмар, но она не посмела. Чего доброго Джимми опять захочет ее поцеловать или, того хуже, представится ее женихом. Вивьен решит, что они помолвлены. А они вовсе не помолвлены, по крайней мере официально. Они с Джимми не раз говорили о помолвке, да только с тех пор много воды утекло. Началась война, а война меняет людей.

Казалось, прошли часы, прежде чем Джимми и Вивьен закончили разговор. Долли вздохнула с облегчением и тут же вновь запаниковала. Слегка нахмурив лоб, Вивьен направлялась на кухню, прямо к ней. В иные времена счастью Долли не было бы предела, только не сейчас. Прежде надо выяснить, о чем они с Джимми говорили!

Долли юркнула за разделочный стол и притворилась, будто ищет под красно-зеленым рождественским балдахином нечто важное для судеб мира. Однако стоило Вивьен пройти мимо, как Долли схватила сумочку и бросилась к выходу, думая лишь о том, как бы успеть выскочить наружу, пока Вивьен не застала их вместе с Джимми.


Они так и не дошли до «Лайонс». У железнодорожной станции стоял ресторанчик – уродливое здание с заколоченными окнами и брешью в стене, которую закрывала вывеска: «Открыто шире, чем обычно». Здесь Долли взмолилась:

– Я натерла мозоль, не могу и шага ступить. Давай заглянем сюда. Уж очень холодно, ночью точно будет снег.

Слава богу, внутри было теплее, и официант отвел их в довольно приличную кабинку с включенным радиатором. Джимми повесил пальто Долли у двери, а она сняла форменную шляпку и положила на стол рядом с солонкой. Заколка для волос врезалась в кожу, и Долли машинально потерла больное место, сбрасывая под столом проклятые туфли. На обратном пути Джимми остановился поговорить с официантом, но Долли размышляла о предстоящем разговоре с Вивьен и не смотрела в его сторону. Вытянув сигарету из пачки, она с такой силой чиркнула спичкой, что та сломалась. Джимми определенно что-то скрывал: по пути в ресторан он вел себя странно, старательно избегая смотреть ей в глаза.

Джимми уселся только тогда, когда официант налил им полные бокалы. Бульканье отчего-то смутило Долли, и она принялась разглядывать зал. Три скучающих официанта болтали в углу, бармен протирал и без того сияющую стойку. Кроме них, в ресторане ужинала еще одна пара, из граммофона в баре раздавался голос Эла Джолсона. Женщина сияла, совсем как Китти со своим новым ухажером – если верить ей, военным летчиком, – гладила мужчину по спине и хихикала.

Официант поставил бутылку на стол и важно заявил, что заказы по меню не принимаются по причине дефицита продуктов, но шеф-повар готов приготовить для них дежурное блюдо.

– Хорошо, спасибо, – сказал Джимми, едва взглянув на официанта.

Официант удалился, Джимми закурил, неуверенно улыбнулся и отвел взгляд.

Долли больше не могла сдерживаться. Она должна знать, о чем они говорили с Вивьен, упоминала ли Вивьен ее имя.

– Итак, – промолвила она.

– Итак, – повторил он.

– Мне хотелось бы…

– Я бы не…

Оба замолчали, оба затянулись, изучающе глядя друг на друга сквозь табачный дым.

– Давай ты, – улыбнулся Джимми, раскрыл ладони и взглянул ей прямо в глаза. В другое время его жест взволновал бы ее, но не сейчас.

– Я видела тебя в столовой, – начала Долли, аккуратно подбирая слова. – Вы разговаривали.

Выражение его лица было трудно разгадать. Джимми внимательно смотрел на Долли.

– Вы с Вивьен, – объяснила она.

– Так это была Вивьен? – Джимми удивленно расширил глаза. – Твоя новая подруга? Я не сообразил, она не представилась. Если бы ты поторопилась, могла бы нас познакомить!

Он выглядел разочарованным, и Долли осторожно выдохнула. Он не знал имени Вивьен. Возможно, и та не знала имени Джимми.

– О чем вы разговаривали? – с деланой небрежностью спросила Долли.

– О войне. – Джимми пожал плечами и нервно затянулся. – Ничего особенного, обычный разговор.

Джимми не умел лгать. Если ему не нравилась тема, он отвечал отрывисто, отводил глаза. О чем же они разговаривали, если Джимми скрытничает? Неужели о ней? Господи, что он сказал про нее Вивьен?

– О войне, – повторила Долли, давая ему возможность продолжить. Джимми молчал. Она неуверенно улыбнулась. – А нельзя ли подробнее?

У столика возник официант.

– Фальшивые гребешки, – провозгласил он торжественно, ставя на стол дымящиеся тарелки.

– Фальшивые? – переспросил Джимми.

У официанта дрогнула губа, апломба сразу поубавилось.

– Из овощей, сэр, – промолвил он тихо.


Джимми наблюдал за Долли через покрытый белой скатертью стол. Все складывалось совсем не так, как он задумал: привел девушку в дешевую забегаловку, угостил овощами в сухарях, а главное, умудрился рассердить. За столом повисло тягостное молчание, и коробочка в кармане Джимми словно набрала вес. Он не хотел ссориться, он всего лишь собирался надеть на пальчик Долли кольцо. Не для того, чтобы привязать ее к себе – как бы страстно он этого ни желал, – а потому, что это хорошо и правильно.

Джимми поковырял вилкой в тарелке. Все шло хуже некуда. И самое ужасное, он совершенно не представлял, как исправить положение. Долли рассердилась, потому что он не сказал ей всей правды, но та женщина, Вивьен, просила… нет, умоляла его не повторять ее слов. Джимми рассеянно возил по тарелке фальшивый гребешок в жалком белом соусе.

Возможно, ее запрет не относится к Долли? Они ведь подруги! Когда он ей скажет, Долли махнет рукой и рассмеется!.. Джимми глотнул вина, размышляя, как поступил бы на его месте отец. Наверняка не нарушил бы обещания. И к чему это привело? Потерял любимую женщину. Джимми не допустит, чтобы подобное случилось с ним.

– Твоя подруга, Вивьен, – сказал Джимми небрежно, – обратила внимание на одну из моих фотографий.

Долли промолчала, но явно заинтересовалась.

Джимми сглотнул, выбрасывая из головы все, чему с детства учил отец. У него не было выбора, сегодня вечером ему придется сказать Долли правду.

– На фотографии была девочка, ее родителей убило прошлой ночью в Чипсайде. Ты бы видела, Долл, ее улыбку, эти ботинки… Неважно, главное, что твоя подруга ее узнала. По фотографии.

– Как?

Долли впервые за время ужина заговорила, и хотя до полного прощения было далеко, Джимми сразу повеселел.

– Она сказала, что у нее есть друг, доктор. У него небольшая частная клиника в Фулхэме. Часть помещений он отдал сиротам, и Вивьен ему помогает. Там она познакомилась с Неллой, девочкой с фотографии. Ее поместили в приют.

Долли смотрела на него, ожидая продолжения, но Джимми молчал.

– Это все? – спросила Долли. – Ты ничего не рассказал ей о себе?

– Даже своего имени не назвал. Зачем?

Вдали прогремели взрывы. А ведь сейчас, неожиданно подумал Джимми, совсем недалеко кто-то стонет или кричит от боли и страха.

– Больше она ничего не сказала?

Джимми покачал головой.

– Про приют ничего. Я хотел спросить, могу ли я как-нибудь навестить Неллу…

– Но не спросил?

– Не успел.

– И ты боялся сказать мне, что Вивьен помогает своему другу в приюте?

«Какой же я дурак, подумал – Джимми. – Вечно принимаю все близко к сердцу. Вивьен напустила туману, Долли давно все известно, а я мучился из-за ерунды.»

– Она умоляла меня никому не рассказывать, – промолвил он вяло.

– Ну ты даешь, Джимми! – рассмеялась Долли, коснувшись его руки. – Вивьен не имела в виду меня! Она говорила о посторонних.

– Я понимаю. – Ее нежная ручка, лежащая поверх его руки, вселяла надежду. – Сам не знаю, что на меня нашло.

Внезапно Джимми осознал, что стоит на пороге чего-то важного и что за этим порогом начнется новая жизнь, их с Долли новая жизнь.

– Знаешь, Долли, – произнес он, и его голос слегка дрогнул, – я должен кое-что тебе сказать.


Джимми поглаживал ее руку, а Долли рассеянно улыбалась. Доктор, мужчина! А ведь Китти права – у Вивьен есть любовник. Внезапно все обрело смысл: скрытность Вивьен, ее частые отлучки во время смены, отрешенное, задумчивое выражение, с которым она сидела у окна.

– Хотела бы я знать, как они познакомились, – промолвила она одновременно с Джимми.

Второй раз за этот вечер они начали говорить вместе.

– Нет, сколько можно! – рассмеялась Долли. Внезапно она развеселилась. Наверное, виновато было вино. И еще облегчение, когда она узнала, что Джимми себя не выдал. – Я просто хотела сказать…

– Нет. – Джимми приложил палец к губам. – Позволь мне закончить, Долл.

Выражение его лица испугало Долли. Сосредоточенное, почти тревожное. Ей нечасто приходилось видеть Джимми таким серьезным. И как ни хотелось Долли узнать побольше про доктора и Вивьен, пришлось замолчать.

Джимми провел рукой по ее щеке.

– Дороти Смитэм, – произнес он, и Долли тут же обмякла. – Я влюбился в тебя с первого взгляда. Помнишь то кафе в Ковентри?

– Ты нес мешок с мукой.

– Да, я такой, – рассмеялся Джимми.

Долли улыбнулась, отодвинула тарелку и закурила. В ресторане похолодало, радиатор больше не тикал.

– Мешок был огромный.

– Я уже говорил тебе, что ради тебя готов на все.

Долли кивнула.

– Я не шутил. Я сделаю все, о чем ни попросишь.

– Тогда сходи за официантом, пусть включит радиатор.

– Я серьезно, Долл.

– И я. Стало как-то зябко. – Долли обхватила себя руками за плечи. – Разве ты не чувствуешь?

Джимми не ответил, он сосредоточенно рылся в карманах.

Заметив официанта, Долли махнула рукой. Тот, похоже, увидел ее жест, однако отвернулся и зашагал к кухне. Долли заметила, что другая пара ушла и они остались одни в пустом промозглом зале.

– Кажется, нам пора, – сказала Долли. – Уже поздно.

– Минутку.

– Я замерзла.

– Неважно.

– Но Джимми…

– Я пытаюсь сделать тебе предложение, Долл.

Собственная неловкость заставила Джимми расхохотаться.

– И веду себя как болван!.. Видишь ли, я делаю это в первый раз. Надеюсь, и в последний.

Затем он встал со стула, опустился на колени, глубоко вдохнул и произнес:

– Долли Смитэм, я прошу вас оказать мне честь, согласившись стать моей женой.

Долли замерла. Сейчас он сбросит маску и рассмеется. Конечно же, Джимми шутит. Тогда, в Борнмуте, он сам просил ее подождать, пока накопит достаточно денег. Сейчас он встанет с колен и спросит, какой ей десерт. Однако Джимми упрямо стоял на коленях и пристально смотрел на Долли снизу вверх.

– Джимми, ты замерзнешь. Вставай сейчас же!

Джимми не послушался. Не сводя глаз с Долли, он поднял левую руку. Его пальцы сжимали кольцо. Полоску желтого металла с маленьким камушком: не новое, но и не старинное. Театральный реквизит, догадалась Долли. Ай да Джимми! Хотелось бы Долли уметь так же быстро включаться в игру.

– Сперва мне нужно вымыть голову, и тогда я подумаю над твоим предложением, – сострила она.

Челка упала ему на лоб, и он упрямо тряхнул головой. Ни тени улыбки на лице.

– Я прошу тебя стать моей женой, Долл, – повторил Джимми. Непробиваемая искренность в его голосе, ни малейшего намека на иронию… Что-то тут не так. Неужели он не шутит?


Долли решила, что он шутит! Джимми с трудом удержался от смеха. Он не шутил. Джимми смахнул со лба прядь волос, вспоминая, как они поднимались по лестнице, вспоминая глаза Долли, когда ее алое платье упало на пол, и как бесстрашно она вздернула подбородок и встретила его взгляд. И в то же мгновение Джимми почувствовал себя юным и сильным и осознал, какое счастье быть здесь и сейчас, рядом с Долли. Он вспомнил, как долго не мог уснуть, не в силах поверить, что его выбрала такая девушка, и, глядя на спящую Долли, понимал, что никогда, до самой старости, ее не разлюбит. А когда они оба состарятся, то будут сидеть в удобных креслах на ферме и по очереди заваривать друг другу чай, а их дети вырастут и разлетятся из дома.

Джимми хотелось нарисовать Долли эту картину, чтобы она увидела ее так же ясно, как видел он, но Долли любит сюрпризы и не согласится заглядывать в конец, когда все только начинается. Вместо этого, собрав мысли, словно разлетевшиеся листья, он просто сказал:

– Выходи за меня замуж, Долли. Я еще не разбогател, но люблю тебя, и каждый день без тебя для меня словно вечность.

Джимми смотрел, как изменяется выражение ее лица, как опускаются уголки губ, как поднимается бровь. Наконец-то она поняла.

Долли глубоко вздохнула, потянулась к шляпе и, нахмурившись, принялась вертеть ее в руках. Она любила драматические паузы, и Джимми, не чуя беды, любовался ее точеным профилем, как когда-то, на лужайке у моря.

– Ох, Джимми, – промолвила Долли неверным, словно чужим голосом, повернулась к нему, и Джимми заметил у нее на щеке след от свежей слезинки. – Просить меня об этом, просить меня об этом сейчас!..

Не успел Джимми поинтересоваться, что она имеет в виду, как Долли бросилась вон, по пути ударившись бедром о соседний столик, и выскочила на темную улицу, даже не глянув через плечо. Только спустя несколько минут, когда она не вернулась, Джимми осознал, что произошло. И внезапно увидел себя со стороны, словно на собственной фотографии: одинокого человека, который утратил все, чем дорожил, на коленях, на грязном полу жалкой забегаловки, где с каждой секундой становилось холоднее.

15

Суффолк, 2011 год

Уже потом Лорел гадала, почему мысль погуглить имя матери посетила ее так поздно. С другой стороны, не укладывалось в голове, откуда имя Дороти Николсон может взяться в Сети.

Прямо в машине Лорел достала телефон и вбила «Дороти Николсон» в поисковую строку. Она так спешила, что сделала ошибку, пришлось набирать снова. Потом, с замиранием сердца, нажала на «Поиск». Сто двадцать семь результатов. Американский генеалогический сайт, Тельма Дороти Смитэм ищет друзей в Фейсбуке, австралийские «Белые страницы», и – примерно в середине списка – сайт Би-би-си в разделе «Военные архивы» выдавал подзаголовок: «Лондонская телефонистка вспоминает Вторую мировую войну». У Лорел задрожали пальцы.

Страница содержала воспоминания некоей Кэтрин Фрэнсис Баркер, работавшей во время войны в Военном министерстве в Вестминстере. Информацию предоставила ее дочь Сюзанна Баркер. К статье прилагалась фотография: энергичная старая дама в кокетливой позе на малиновом диване с вязаными подголовниками.

Подпись гласила: «Кэтрин (Китти) Баркер в домашней обстановке. Когда война закончилась, Китти перебралась в Лондон, где какое-то время работала телефонисткой. Она хотела вступить в Женскую вспомогательную службу ВМС, но ей пришлось отказаться от этой мысли, потому что министерство нуждалось в телефонистках».

Сама статья оказалась довольно длинной, и Лорел решила прокрутить ее.

Несколькими абзацами ниже она нашла то, что искала:

«Я выросла в центральных графствах, и в Лондоне мне было негде остановиться; во время войны таких, как я, расселяли по квартирам. Мне повезло остановиться в особняке одной знатной дамы. Я жила в доме номер семь по Кемпден-гроув, и, как ни странно, это было очень веселое время. Со мной жили еще три девушки, а также прислуга леди Гвендолен Колдикотт: кухарка и компаньонка Дороти Смитэм. Мы подружились с Дороти, но впоследствии, когда я вышла замуж, жизнь развела нас. В военное время отношения завязываются быстро… Интересно, что стало с моими друзьями из дома на Кемпден-гроув. Надеюсь, они пережили войну».

У Лорел кружилась голова. Невероятно: увидеть имя матери напечатанным. Особенно в документе, имевшем прямое отношение к ее расследованию!

Она еще раз перечитала абзац. Дороти Смитэм работала у леди Гвендолен Колдикотт и жила в доме номер семь на Кемпден-гроув (на этой же улице жили Вивьен и Генри Дженкинсы, с дрожью отметила Лорел по себя). У Дороти была подруга, которую звали Китти.

Лорел посмотрела на дату публикации: двадцать пятое октября две тысячи восьмого года. Возможно, подруга еще жива и не откажется с нею побеседовать.

Каждое из открытий было яркой звездой на огромном темном небосклоне; звезды складывались в созвездие, которое подскажет Лорел путь домой.


На следующий день Сюзанна Баркер пригласила Лорел на чай. Условиться о встрече оказалось так легко, что Лорел, не привыкшая получать все на блюдечке, насторожилась. Всего-то и требовалось, что вбить имена Кэтрин и Сюзанны Баркер в телефонный онлайн-справочник и набирать номера по очереди. И уже с третьей попытки она наткнулась на золотую жилу.

– В четверг мама играет в гольф, в пятницу встречается со школьниками, – объявила Сюзанна. – Но сегодня в четыре в ее расписании есть окно.

Лорел с радостью приняла приглашение и сейчас, следуя подробным указаниям Сюзанны, ехала в машине мимо мокрых от дождя зеленых лужаек на окраине Кембриджа.

Жизнерадостная полная женщина в веселеньком желтом кардигане поверх коричневого платья, с копной рыжих волос, в которых блестели дождевые капли, ждала ее у калитки, обеими руками взволнованно сжимая зонтик. Порой Лорел с ее богатым сценическим опытом хватало взгляда («ушами, глазами, сердцем, всем сразу»), чтобы проникнуть в суть характера. Женщина с зонтиком была робка, честна и боязлива.

– Добрый вечер! – воскликнула она, обнажив превосходную обойму белоснежных зубов. – Я Сюзанна Баркер. Какое счастье вас видеть!

– Лорел. Лорел Николсон.

– А я вас узнала! Прошу, проходите. Ужасная погода, правда? Мама говорит, это я виновата: убила паука в доме. Следующий раз буду умнее. Примета верная, не так ли?


Китти Баркер схватывала все на лету и была остра, как пиратский клинок.

– Дочь Долли Смитэм, – промолвила она, со стуком опустив крохотные кулачки на стол. – Вот уж сюрприз так сюрприз!

Лорел сделала попытку представиться и объяснить, как нашла в Интернете телефон Китти, но хозяйка замахала на нее слабой ручкой и буркнула:

– Да-да, дочка мне рассказала, вы уже говорили это по телефону.

Лорел, которую часто упрекали в излишней резкости, пришлась по душе манера старой дамы. В девяносто два неразумно тратить слова и время попусту.

– Миссис Баркер, – улыбнулась она, – в детстве моя мать редко рассказывала о войне, возможно, не желая вспоминать прошлое, но сейчас она нездорова, и мне хотелось узнать о ее прошлом как можно больше. Я надеялась, вы расскажете мне о том, как жили в те времена в Лондоне, особенно о жизни моей матери.

Казалось, Китти Баркер только и ждала приглашения. Старушка увлеченно бросилась исполнять первую часть просьбы, пока ее дочка занялась чаем.

Поначалу Лорел слушала внимательно, но вскоре, поняв, что Дороти Смитэм отведена в этой истории весьма скромная роль, принялась разглядывать на стенах гостиной сувениры военных времен и плакаты, призывающие лондонцев затянуть пояса, и, отправляясь за покупками, не брать с собой Жука-расточителя[17].

Китти продолжала расписывать ужасы авианалетов, время перевалило за половину пятого, и внимание Лорел сосредоточилось на Сюзанне. Она шевелила губами, словно повторяла за матерью каждое слово. А ведь дочь Китти должна знать эти истории наизусть, подумала Лорел. Так вот откуда ее робость, готовность угодить, благоговение, с которым Сюзанна говорила о матери. Китти была противоположностью Дороти, и созданный из военного прошлого миф поглотил ее дочь целиком.

Над любым ребенком тяготеет прошлое родителей. Что могла противопоставить Сюзанна героической истории матери? Впервые Лорел поняла, как благодарна отцу с матерью, которые не стали взваливать на спины детей тяжкую ношу. (Хотя именно скрытность матери мучила Лорел – вот ведь ирония!)

Лорел почти потеряла терпение, но тут, к счастью для гостьи, Китти прервала свой рассказ, чтобы сделать замечание Сюзанне, мешкавшей с чаем. Лорел воспользовалась случаем перевести разговор на Дороти.

– Удивительная история, миссис Баркер, я потрясена, – промолвила она светским тоном. – Но мне хотелось бы услышать что-нибудь о моей матери.

Вероятно, Китти, не привыкшая, чтобы ее перебивали, опешила от такого нахальства. Последовало тяжелое молчание. Сюзанна старательно прятала глаза, трясущимися руками разливая чай.

Лорел и не подумала извиняться. Наконец-то несносная Китти замолчала.

– Скажите, моя мать участвовала в обороне города?

– Долли делала свою часть работы, – недовольно буркнула Китти. – Мы все по очереди дежурили на крыше у насоса и мешков с песком.

– А как насчет развлечений?

– Шла война. В тяжелые времена люди не чураются удовольствий.

Сюзанна предложила ей молоко и сахар, но Лорел покачала головой.

– Должно быть, таких симпатичных девушек одолевали поклонники?

– Еще бы!

– А у моей матери был кто-нибудь?

– Был. – Китти отхлебнула чаю. – Только не просите меня вспомнить, как его звали.

На вечеринке по поводу дня рождения медсестра сказала Лорел, что Дороти спрашивала про какого-то Джимми. Тогда она решила, что медсестра ослышалась, и речь шла о Джерри. Разум ее матери блуждал между прошлым и настоящим, однако теперь Лорел понимала, что никакой ошибки не было.

– Случайно, не Джимми?

– В точку! – воскликнула Китти. – Теперь я вспомнила. Я дразнила Долли, говорила ей, что у нее есть собственный Джимми Стюарт[18]. Но я никогда с ним не встречалась и знаю о нем только со слов Долли.

– Никогда не встречались?

Странно. Вместе ходили на танцы, жили в одном доме и умудрились не перезнакомить своих ухажеров с подругами?

– Никогда. Долли не разрешала. Джимми служил в ВВС, и ему было не до светских раутов. – Губы Китти тронула лукавая улыбочка. – По крайней мере, Долли так говорила.

– Что вы имеете в виду?

– Видите ли, мой Том тоже был летчиком, но это не мешало ему иногда встречаться с друзьями.

Китти подмигнула ей, и Лорел понимающе улыбнулась в ответ.

– Вы хотите сказать, что моя мать соврала насчет Джимми?

– Всего лишь приукрасила правду. У Долли это было в крови. Такая выдумщица!

«Уж мне-то можете не говорить», – подумала Лорел. И все же ей казалось странным, что Дороти скрывала кавалера от подруг. Влюбленные готовы кричать о своей любви целому миру, да и ее мать никогда не отличалась холодностью.

Если только… Возможно, у Джимми были причины таиться? А если Джимми был разведчиком? Это объясняло бы скрытность Дороти и то, что она не смогла выйти замуж за любимого человека. Вот только Генри и Вивьен Дженкинс плохо вписывались в эту версию. Разве что Генри что-то узнал про Джимми и это составляло угрозу для национальной безопасности?

– Долли никогда не приглашала Джимми домой, потому что ее хозяйка не одобряла визитеров мужского пола, – сказала Китти, с легкостью вгоняя острую иглу в воздушный шар грандиозной шпионской теории Лорел. – В юности леди Гвендолен с сестрицей были неразлейвода, жили вместе в доме на Кемпден-гроув. А потом младшая влюбилась и выскочила замуж. Старшая ей этого не простила. Так и просидела затворницей в собственной спальне много лет. Людей на дух не переносила, за исключением вашей матери. Они понимали друг друга, Долли была ей очень предана. Вообще-то она была ничуть не лучше прочих – запросто покупала на черном рынке чулки и помаду, – но что до верности леди Гвендолен, тут Долли была кремень, словно от этого зависела ее жизнь.

Что-то в тоне хозяйки заставило Лорел насторожиться.

– Теперь я думаю, что с этого все и началось, – насупилась Китти.

– Что началось? – с замиранием сердца спросила Лорел.

– Ваша мать изменилась. Когда мы поселились на Кемпден-гроув, она была такая компанейская, а потом зазналась и ни на шаг не отходила от леди Гвендолен.

– Она ведь служила у нее…

– Не в этом дело. Долли стала вести себя так, словно породнилась со старухой. Важничала, задирала нос, мы для нее стали недостаточно хороши. Потом завела новых подруг…

– Вивьен, – внезапно промолвила Лорел. – Вивьен Дженкинс.

– Вижу, ваша мать вам о ней рассказала, – ядовито заметила Китти. – Как же, как же, а о нас ни слова. Впрочем, я не удивлена. Эта Вивьен – жена писателя, жила от нас через дорогу. Красавица, тут не поспоришь, но холодная, как ледышка. Такая сроду не опустится до того, чтобы заговорить с вами на улице. Для Дороти на этой Вивьен свет клином сошелся.

– Они часто виделись?

Китти взяла скон[19] и положила сверху ложку джема.

– Подробностей я не знаю, – фыркнула она, размазывая джем по скону. – Меня не приглашали. Я не понимала, почему Долли прекратила делиться со мной секретами, пока не стало слишком поздно.

– Слишком поздно? А что случилось?

Китти добавила поверх джема взбитые сливки и взглянула на Лорел.

– Что-то произошло между ними, вашей матерью и Вивьен, что-то скверное. В самом начале сорок первого. Я как раз встретила моего Тома, поэтому мне было не до них. Долли постоянно злилась, огрызалась, отказывалась выходить из дома, избегала Джимми. Ее словно подменили – даже в столовую перестала ходить.

– В благотворительную столовую?

Китти кивнула, нацеливаясь на следующий скон.

– Ей нравилось там работать, она всегда искала способ улизнуть из дома. Ваша мать была очень храброй и не боялась налетов.

– А почему она ушла из столовой?

– Кто ее знает… По-моему, это связано с той цацей, что жила через улицу. Я ведь видела их в тот день, когда они поссорились. Разбомбили соседний дом, и нас отпустили с работы пораньше, поэтому я случайно заметила, как ваша мать выходила из дома напротив… – Китти покачала головой. – Тут и бомбы не нужны – Долли выглядела так, словно сейчас взорвется изнутри.

Лорел отхлебнула чаю. Что может заставить женщину избегать лучшей подруги и возлюбленного? Джимми и Вивьен влюбились друг в друга? Поэтому Дороти сбежала? Это объясняло бы гнев Генри Дженкинса, однако никак не объясняло раскаяния матери в прошлых ошибках. Люди расходятся и начинают все с нуля, тут не о чем сожалеть.

– А как вы думаете, что между ними произошло? – осторожно спросила она, ставя чашку на стол.

Китти пожала хрупким плечиком. Что-то в этом жесте насторожило Лорел.

– Неужели мать никогда вам не рассказывала? – Довольная Китти изобразила фальшивое удивление. – Что ж, вот вам Долли. Выходит, не все матери близки с дочерями.

Сюзанна просияла; ее мать манерно откусила кусочек скона.

Очевидно, Китти что-то скрывает. Что ж, придется действовать в обход. У Лорел было три сестры, и она знала, что нет на свете такой тайны, которая устоит перед показным равнодушием.

– Миссис Баркер, простите, что отняла у вас столько времени, – промолвила она, складывая салфетку. – Спасибо за помощь. Вы ведь сообщите мне, если вспомните что-нибудь о ссоре между моей матерью и Вивьен?

Лорел встала, отодвинула кресло и направилась к двери.

– А знаете, – сказала Китти, – я тут вспомнила кое-что…

Лорел подавила улыбку.

– Неужели!

Китти задумчиво жевала губу, будто собиралась сказать что-то против воли и недоумевала, как до такого дошло. Затем велела Сюзанне вскипятить еще воды и, когда дочь удалилась, поманила Лорел к себе.

– Я рассказывала вам о дурном настроении Долли. Она была такой почти все время, пока мы жили на Кемпден-гроув. А однажды, спустя несколько недель после моей свадьбы, муж был на дежурстве, и я решила пойти с девочками на танцы. Я пригласила Долли, не особенно надеясь, что она согласится, но неожиданно она сказала «да».

Долли пришла, одетая с иголочки и такая веселая, словно перед выходом глотнула виски для храбрости. С ней была подруга детства. Эта подруга, Кейтлин, кажется, сначала задирала нос, а потом разошлась. Рядом с Долли невозможно было долго грустить. Она умела заражать своим весельем.

Лорел грустно улыбнулась.

– В тот вечер мы погуляли на славу, уж вы мне поверьте. В глазах Долли горел опасный огонек, она смеялась, танцевала до упаду и болтала глупости. А когда настало время уходить, сжала мою руку и сказала, что у нее есть план.

– План?

У Лорел кожа пошла мурашками.

– Она сказала, что Вивьен Дженкинс ужасно с ней поступила, но она придумала, как ее проучить. Они с Джимми будут жить долго и счастливо, а виновные получат по заслугам.

Именно об этом говорила Дороти в больнице! Однако ее план не сработал – Дороти не вышла за Джимми. Зато не на шутку разозлила Генри Дженкинса.

Сердце Лорел забилось учащенно.

– Она рассказывала вам, что это был за план?

– Нет, не рассказывала, а я не настаивала. Война многое меняет. Люди говорят и делают то, на что никогда не решились бы в мирное время. Ты не знаешь, что принесет завтрашний день, проснешься ли ты утром. Близость смерти заглушает угрызения совести. А ваша мать всегда была склонна к излишнему драматизму. Я решила, что все эти разговоры о мести – пустые слова. И только потом засомневалась.

Лорел придвинулась ближе к собеседнице.

– Потом?

– Когда Долли исчезла. Словно растворилась. В тот вечер я видела ее в последний раз, и на письма она не отвечала. До конца войны я думала, что она погибла во время налета, а сразу после войны меня навестила одна пожилая дама. Расспрашивала о прошлом Долли, не знаю ли я о ней чего-нибудь компрометирующего.

Лорел вспомнила темноту и прохладу в спальне бабушки Николсон.

– Высокая женщина с красивым лицом, но таким выражением, словно жует лимон?

Китти подняла бровь.

– Ваша знакомая?

– Бабушка. По отцу.

– Свекровь? – лучезарно улыбнулась Китти. – Об этом она умолчала, сказала только, что взяла Долли на работу. Значит, они все-таки поженились, ваши родители, – должно быть, ваш отец души не чаял в Долли.

– Что вы сказали моей бабушке?

Китти моргнула с самым невинным видом.

– Я обиделась на Долли, думала, что она погибла, а она просто сбежала, не удосужившись даже намекнуть. – Китти покрутила рукой. – Я кое-что присочинила, приписав ей любовь к выпивке и больше кавалеров, чем было на самом деле.

Однако бабушке Николсон этого хватило с лихвой. Кавалеры еще куда ни шло, но любовь к выпивке! Такого стерпеть нельзя.

Внезапно Лорел стало душно, захотелось поскорее выйти на улицу, остаться наедине со своими мыслями.

Она поблагодарила Китти Баркер и засобиралась уходить.

– Передавайте привет вашей матери, – сказала Китти, провожая Лорел до двери.

Лорел заверила ее, что исполнит просьбу.

– Мы ведь так и не попрощались. Когда я узнала, что она пережила войну, я часто ее вспоминала. Мне не удалось бы отговорить ее от побега – если Долли что задумала, ее было не переубедить. И если она решила исчезнуть, никто бы ее не нашел.

Кроме Генри Дженкинса, подумала Лорел, когда Китти Баркер закрыла за ней дверь. Он разыскал Дороти, но та позаботилась, чтобы причина его настойчивости канула в вечность вместе с ним.

Не глуша мотора, Лорел сидела в машине напротив коттеджа Китти Баркер. Обогреватель работал на полную мощь. Пробило пять, за окном сгущалась тьма. Университетские шпили сияли на фоне темнеющего неба, но Лорел их не замечала, думая о матери: девушке с фотографии военных лет. Вот она хватает Китти за локоть и возбужденно говорит, что у нее есть план и теперь виновные получат по заслугам…

– Что за план, Дороти? – прошептала Лорел, шаря в сумке в поисках пачки сигарет.

Зазвонил телефон. Долли отбросила сумку и схватила трубку, решив, что это Джерри.

– Лорел? Это Роуз. У Фила заседание клуба любителей застольных речей, и я могла бы составить тебе компанию. Хочешь поужинаем, посмотрим кино?

Застигнутая врасплох Лорел попыталась выкрутиться. Она терпеть не могла лгать, особенно Роуз, но чувствовала, что не в состоянии провести вечер за болтовней и просмотром романтической комедии, когда голова гудит от мыслей. Лорел очень хотелось переложить на дружеские плечи часть своих забот, однако эта ноша принадлежала ей, и она не имела права и слова сболтнуть, пока не разберется во всем сама.

Лорел взъерошила волосы, все еще пытаясь изобрести повод отказаться от ужина (господи, как же хочется есть!). За стеклом возвышались гордые башни Кембриджского университета.

– Лол? Ты слышишь меня?

– Да, я здесь.

– Связь барахлит. Я спрашиваю, хочешь, я приготовлю для нас ужин?

– Нет, – быстро ответила Лорел. В голове мелькнула превосходная идея. – Спасибо, Рози. Ты не против, если я перезвоню завтра?

– Все в порядке? Ты где?

В трубке затарахтело, и Лорел пришлось повысить голос.

– Все хорошо, просто я вернусь домой поздно.

– Поздно?

– Боюсь, что да. Нужно кое с кем повидаться.

16

Лондон, конец января 1941 года

Последние две недели были ужасны. Долли винила в этом Джимми. Зачем он все испортил, зачем был так настойчив? Она только-только решилась посоветовать ему сбавить обороты, а он возьми да и предложи ей руку и сердце! Из-за Джимми Долли ощущала себя расколотой надвое. С одной стороны осталась Долли Смитэм, зеленая девчонка из Ковентри, для которой замужество и жизнь с любимым мужем на ферме у речки – предел мечтаний. С другой – Дороти Смитэм, подруга Вивьен Дженкинс, наследница и компаньонка леди Гвендолен Колдикотт, взрослая дама, которая не забивает себе голову пустыми фантазиями, ибо впереди у нее будущее, полное чудес и приключений.

Долли выскочила из ресторана; задержись она еще немного, и пришлось бы ответить согласием, просто чтобы Джимми встал с пола. И что дальше? До скончания века делить крохотную квартирку с Джимми и мистером Меткафом, вечно беспокоиться, где раздобыть кувшин молока? А леди Гвендолен? Старая дама была так добра к ней, относилась к Долли как к родной! Она не переживет еще одного предательства. Нет, Долли поступила правильно. Доктор Руфус так и сказал, когда она расплакалась перед ним за ленчем: она еще очень молода, впереди целая жизнь, глупо катиться вниз по социальной лестнице.

Разумеется, Китти почуяла неладное и назло ей всюду появлялась со своим женихом, щеголяя новехоньким дешевым колечком и без конца вопрошая, куда же пропал Джимми. Долли отдыхала душой лишь в столовой Женской добровольческой службы. Хоть какой-то шанс встретиться с Вивьен. После того вечера, когда в столовую нагрянул Джимми, они виделись только однажды. Вивьен принесла коробку со старой одеждой, и Долли бросилась к ней, хотела поздороваться, но на полпути ее перехватила миссис Уоддингем и под страхом смерти велела отправляться на кухню. Вот старая ведьма! Уж лучше обратиться на биржу труда, чем каждый день смотреть на эту уродину. Черта с два. Долли пришло письмо из Министерства труда, но леди Гвендолен заявила, что на своем месте Долли незаменима, а изготовлением дымовых шашек пусть займутся другие.

К раздаточному столу подошли двое закопченных пожарных. Долли подала им тарелки с супом и улыбнулась, показывая прелестные ямочки на щеках.

– Устали, ребята?

– Вода замерзает в шлангах, – ответил тот, что пониже. – Это надо видеть! Дверь дома, который мы тушили, вся покрылась сосульками.

– Ужасно, – кивнула Долли.

Потом она облокотилась на стол и задумалась. Наверняка Вивьен проводит время со своим разлюбезным доктором. Долли испытала легкое разочарование, когда Джимми рассказал ей про любовника подруги – она предпочла бы услышать правду из первых уст. Впрочем, понятно, почему Вивьен приходится скрытничать. Генри Дженкинс не похож на мужчину, который будет смотреть сквозь пальцы на шашни жены. Если тайна Вивьен выйдет наружу, ей не поздоровится.

– Миссис Дженкинс, вы здесь? – раздался знакомый голос.

Долли встрепенулась. Неужели Вивьен все-таки пришла?

– А, это вы, мисс Смитэм, – разочарованно протянул голос.

Чистюля Мод Хоскинс стояла посреди кухни, ее жесткий, словно у приходского священника, ворот блузы украшала камея. Долли окинула взглядом столовую, и сердце упало: Вивьен нигде не было.

– Я, миссис Хоскинс.

– Вижу, что вы, – фыркнула старуха, суетливо оглядываясь, будто потревоженная наседка. – Ах ты господи, вы ведь не видели миссис Дженкинс?

– Постойте… – Долли задумчиво сжала губки, натягивая под прилавком задники туфель. – Нет, кажется, нет.

– Ах, как мне не везет! Понимаете, мне нужно кое-что ей передать. Она потеряла здесь одну вещицу, с тех пор я все время пытаюсь застать ее, и никак не получается. Если не ошибаюсь, миссис Дженкинс не приходила сюда уже несколько дней.

– Да что вы говорите! А я и не заметила.

– Почти неделю. Не случилось ли чего?

Долли чуть было не ляпнула миссис Хоскинс, что сегодня утром видела Вивьен из окна спальни леди Гвендолен, живую и невредимую, но решила не углубляться в детали.

– Я уверена, у нее все хорошо.

– Надеюсь. Ибо что нам остается во времена испытаний, подобных нынешним?

– Да-да, конечно.

– Видите ли, я уезжаю к сестре в Корнуолл и хотела бы вернуть миссис Дженкинс ее собственность до отъезда. – Миссис Хоскинс замялась. – Могу ли я…

– Оставить вещицу мне? Разумеется, можете! – Долли лучезарно улыбнулась. – Не сомневайтесь, я не подведу.

– Видите ли, я не думала… Не знаю, могу ли я просто взять и оставить…

Старуха пристально всматривалась в Долли сквозь аккуратные очочки.

– Миссис Хоскинс, поверьте, меня это совершенно не затруднит. Все равно мы с Вивьен скоро увидимся.

Миссис Хоскинс коротко вздохнула, отметив про себя, как запросто Долли назвала миссис Дженкинс по имени.

– Что ж, – добавила она уже гораздо теплее, – если вы не против…

– Конечно, нет!

– Спасибо, мисс Смитэм. Вы сняли тяжесть с моей души. Понимаете, вещица весьма ценная. – Миссис Хоскинс открыла сумочку, вытащила сверток из папиросной бумаги и протянула его Долли. – Для надежности я ее завернула. Смотрите, милочка, не потеряйте.

Долли не разворачивала сверток до самого дома. Ей пришлось призвать на помощь все терпение, чтобы не разорвать бумагу, как только миссис Хоскинс вышла из кухни. Долли положила сверток в сумочку, где он и оставался до конца смены.

Как только за ней закрылась дверь спальни на Кемпден-гроув, любопытство Долли дошло до предела. Не снимая пальто, она села на кровать и открыла сумочку. Что-то упало на колени. Долли подняла овальный медальон. Ну да, конечно, золотая цепочка порвалась. Долли продела звенья одно в другое и ногтем аккуратно загнула концы.

Дело сделано. И весьма умело, никто не заметит разрыва. Долли гордо улыбнулась. В таких медальонах обычно хранят портреты, думала она, водя пальцем по крышке, украшенной рисунком из тонких гравированных завитков. Внутри оказалась разрезанная пополам фотография: две девочки и два мальчика сидели на деревянном крыльце и щурились на солнце. Две части снимка располагались на двух половинках медальона.

Долли сразу узнала Вивьен – меньшую из девочек. Одна рука лежала на перилах, другая на плече мальчика, того, что пониже ростом и с чуть глуповатым лицом. Братья и сестра Вивьен, догадалась Долли. Снимок был сделан в Австралии, очевидно, незадолго до того, как ее отослали в Англию, где она обрела давно потерянного дядю. Там, в старинном фамильном поместье, ей предстоит встретить Генри Дженкинса и выйти за него замуж.

Долли пробила радостная дрожь. История Вивьен казалась сказкой, совсем как в книге ее мужа.

Она улыбнулась девочке на снимке и сказала тихо:

– Хотела бы я знать тебя ребенком.

Впрочем, какая глупость: гораздо лучше дружить с Вивьен сейчас. Неразлучная парочка, Долли и Вив с Кемпден-гроув. Долли узнавала в чертах девочки черты взрослой женщины, которыми восхищалась. Неужели за столь короткое время можно так сильно привязаться к человеку?

По задней крышке медальона шла надпись.

– Изабель, – прочла Долли вслух.

Должно быть, это мать Вивьен. Такие снимки матери хранят как зеницу ока. На фотографии все ее отпрыски корчат рожи заезжему фотографу. Долли слишком молода, чтобы задумываться о собственных детях, но когда они появятся, она будет носить с собой такую же фотографию.

Медальон принадлежал матери Вивьен, и Долли была готова защищать его ценой собственной жизни. После минутного раздумья ее лицо озарилось улыбкой: она знала, куда его спрячет! Долли осторожно расстегнула цепочку, надела медальон на шею и блаженно вздохнула, когда холодный металл коснулся кожи.

Скинув туфли, Долли растянулась на спине, закурила и, пуская дымные кольца в потолок, принялась воображать, как поведет себя Вивьен, когда увидит медальон. Наверняка бросится подруге на шею, и прекрасные темные глаза затуманят слезы. Усадит Долли на диван рядом с собой, и они будут болтать обо всем на свете. И, может быть, тогда Вивьен расскажет ей о своем любовнике, докторе?

Долли рассматривала симпатичные завитушки на крышке медальона. Бедная Вивьен наверняка места себе не находит. Может, написать ей записку и подсунуть под дверь? Нет, неудачная мысль: своей писчей бумаги у Долли нет, а пользоваться бумагой с монограммой леди Гвендолен неудобно. Лучше вернуть медальон самой. Вот только что она наденет?

Долли перевернулась на живот и вытянула из-под кровати дневник. Кто бы мог подумать, какой полезной окажется «Книга молодой хозяйки», подаренная матерью, ведь бумага в военное время ценилась на вес золота. Туда-то, поверх рецептов и полезных советов, она вклеивала вырезки из журнала «Леди». Долли принялась листать книгу, сравнивая наряды знаменитостей с платьями из гардероба леди Гвендолен, пока не наткнулась на фотографию Вивьен на благотворительном вечере в отеле «Ритц». Долли задумчиво обвела пальцем очертания платья из тончайшего шелка, вспоминая наряды в шкафах наверху. Что-то подшить, что-то отрезать… Долли заулыбалась, воображая, как гордо будет вышагивать по улице, направляясь на чай к Вивьен Дженкинс.


Три дня спустя леди Гвендолен, отложив мешочек с конфетами, велела Долли задернуть шторы и оставить ее одну – ей хочется вздремнуть. Было начало четвертого, и Долли не пришлось просить дважды. Она оставила старую даму мирно посапывать в тишине, быстро переоделась в желтое платье, висевшее наготове в спальне, и выбежала из дому.

Стоя на верхней ступеньке лестницы, она представляла лицо Вивьен, когда та распахнет дверь и увидит ее, и благодарную улыбку, когда Долли предъявит ей потерю. От нетерпения Долли едва ли не пританцовывала.

Она в последний раз поправила прическу и, пытаясь унять сердцебиение, позвонила в дверь.

Долли ждала, прислушиваясь к шороху шагов с другой стороны. Наконец дверь распахнулась, и незнакомый голос произнес:

– А вот и ты, дорогая…

От неожиданности Долли отпрянула. Перед ней стоял Генри Дженкинс – в жизни он был выше, чем на фотографиях, вальяжный и самоуверенный, как все важные персоны. В первое мгновение в выражении его лица Долли почудилось что-то недоброе, но она убедила себя, что виновато ее разыгравшееся воображение. Даже в мечтах Долли не могла представить себе, что они когда-нибудь встретятся. Генри Дженкинс служил в Министерстве информации и редко бывал дома днем. Долли открыла и снова закрыла рот – внушительная и грозная фигура мужчины подавляла.

– Слушаю вас, – произнес он.

Краснота его лица навела Долли на мысль, что Генри Дженкинс пьян.

– Вы за обносками? Мы уже все отдали.

– Нет, нет, извините, я пришла к Вивьен, то есть к миссис Дженкинс. – Долли взяла себя в руки. – Я подруга вашей жены.

– Понятно. – Генри Дженкинс явно ничего не понимал. – Подруга моей жены. И как зовут подругу моей жены?

– Долли, то есть Дороти. Дороти Смитэм.

– Что ж, Дороти Смитэм, вы не откажетесь войти?

Он отступил на шаг и сделал приглашающий жест.

Впервые за все то время, что она прожила на Кемпден-гроув, Долли оказалась внутри дома напротив. По планировке он ничем не отличался от особняка леди Гвендолен: лестница из холла на второй этаж, дверь налево. Однако здесь сходство кончалось. Убранство дома явно принадлежало нынешнему веку. Вместо массивной мебели из красного дерева – пустые пространства и острые углы.

Это было восхитительно: паркет, люстры со множеством трубок-подвесок из матового стекла, на стенах фотографии современных зданий, ярко-зеленый диван с перекинутой через подлокотник шкурой зебры. Так современно, так шикарно! Долли с трудом удерживалась, чтобы не раскрывать рот слишком широко.

– Прошу вас, садитесь, – Генри Дженкинс указал на кресло в форме раковины.

Долли послушно села и, прежде чем закинуть ногу на ногу, одернула подол. Внезапно она застеснялась своего платья. Здесь, посреди этой изысканной обстановки, оно выглядело музейным экспонатом. Вертясь перед зеркалом в гардеробной леди Гвендолен, Долли казалась себе верхом элегантности, теперь же ясно видела (почему, ну почему она не замечала этого раньше?), как все эти рюши и оборки разнятся со строгими линиями, которыми отличались платья Вивьен.

– Я бы предложил вам чай, – промолвил Генри Дженкинс, с очаровательной неловкостью теребя усы, – но мы уволили прислугу. Наша горничная воровала.

Он смотрел на ее ноги. Долли зарделась, робко – как-никак Генри был мужем Вивьен – и польщенно улыбнулась.

– Как жаль, – сказала она и добавила, повторяя слова леди Гвендолен: – Нынче хорошей прислуги днем с огнем не сыскать.

– Вы правы.

Генри Дженкинс стоял у огромного камина, выложенного черно-белой плиткой, и с недоумением взирал на Долли.

– Скажите, – наконец решился он, – где вы познакомились с моей женой?

– В столовой Женской добровольческой службы.

– Так вот как вы, женщины, развлекаетесь, – натянуто улыбнулся Генри.

Долли почудилось, что он не решается спросить о чем-то еще. Интересно, о чем. Не зная, что сказать, она улыбнулась в ответ.

– Возьмем сегодняшний день, – продолжил он, взглянув на часы. – Утром жена обещала, что вернется в два. Я пришел домой пораньше, хотел сделать ей сюрприз. Между тем на часах четверть четвертого, а о Вивьен ни слуху ни духу. Вероятно, ее что-то задержало, но я-то здесь при чем?

В его словах сквозило раздражение. Такой важный человек вынужден ждать, пока жена где-то прохлаждается!

– Вы договаривались встретиться? – неожиданно спросил Генри. Очевидно, ему пришло в голову, что Долли тоже недовольна опозданием Вивьен.

– Нет, нет, – вскинулась Долли, обиженная за подругу. – Она ничего не знает о моем приходе! Я принесла одну вещицу, которую она потеряла.

– Вот как?

Долли вынула из сумочки медальон и бережно расправила на ладони цепочку. Ради такого случая она покрыла ногти остатками багрового лака Китти.

– Да, это ее медальон, – произнес Генри вкрадчиво, забирая медальон у Долли. – Он был на Вивьен, когда мы познакомились.

– Красивое украшение.

– Вивьен не променяет этот медальон на любые ожерелья, которые я ей дарю. Носит его даже с жемчугом. Я был уверен, что она никогда его не снимает. – Генри Дженкинс внимательно изучал цепочку. – Целая. Выходит, я ошибался. – Он метнул на Долли быстрый взгляд, и Долли вздрогнула. Неужели он так же пристально смотрит на Вивьен, когда снимает с нее платье и отводит цепочку, чтобы поцеловать в шею? – Вы нашли его? Можно узнать, где именно?

– Я… не… – Долли бросило в краску. – Я не знаю, я не сама его нашла, меня попросили вернуть медальон Вивьен. Потому что мы подруги.

Он задумчиво кивнул.

– Скажите, миссис Смитэм…

– Мисс Смитэм.

– Мисс Смитэм, – его губы тронула улыбка, которая заставила Долли покраснеть еще сильнее, – вы не обидитесь, если я спрошу вас, что помешало вам вернуть медальон моей жене в столовой? Такой занятой даме, как вы, наверняка некогда расхаживать по гостям.

Такой занятой даме, как вы! Долли приосанилась.

– Что вы, мистер Дженкинс, я ничуть не обижена. Я подумала, что Вивьен очень дорожит этим медальоном, и не стала ждать удобного случая. Наши смены в столовой совпадают нечасто.

– Странно, – промолвил он, сжав медальон в кулаке. – А моя жена пропадает там каждый день.

Не успела Долли ответить, что никто не работает в благотворительной столовой каждый день и что мисс Уоддингем бдительно следит за расписанием смен, как в дверях повернулся ключ.

Вивьен вернулась.

Долли и Генри не сводили глаз с двери, прислушиваясь к шороху шагов по паркету. Долли предвкушала, как обрадуется Вивьен, когда Генри покажет ей медальон и объяснит, кого следует благодарить за находку. Как Вивьен с сияющей улыбкой на лице воскликнет: «Генри, дорогой, я так рада, что вы с Долли наконец-то познакомились! Мне давно следовало пригласить ее на чашку чаю!» А затем Вивьен пошутит насчет строгой миссис Уоддингем, они с Долли зальются смехом, а Генри предложит всем вместе отобедать в клубе…


Дверь распахнулась. Долли подалась вперед. Генри шагнул навстречу жене. Их объятие длилось и длилось, словно Генри хотел впитать запах Вивьен. А ведь он без ума от жены, ревниво подумала Долли. Она знала это и раньше, читала его книгу, но сидеть в нескольких шагах от этих двоих, видеть все собственными глазами!.. Что Вивьен о себе думает? Променять такого мужчину, как Генри Дженкинс, на какого-то доктора!

Долли наблюдала за лицом Генри: закрыв глаза, он с такой силой прижал к себе Вивьен, словно они были в разлуке несколько месяцев и он не чаял увидеть ее живой. А ведь он знает про доктора, неожиданно решила Долли. Его раздражение, странные вопросы… Во всяком случае, подозревает. И надеялся, что Долли подтвердит его подозрения. Ох, Вивьен, ты играешь с огнем.

Наконец Генри разжал объятия, взял Вивьен за подбородок и всмотрелся в ее лицо.

– Как прошел день, любовь моя?

Освободившись из его объятий, Вивьен сняла форменную шляпу.

– Мы трудились не покладая рук, – ответила она, разглаживая тулью. Затем положила шляпу на столик, рядом с фотографией в рамке, изображавшей счастливых жениха и невесту. – Упаковывали шарфы, работы было непочатый край. – Она запнулась, теребя край шляпы. – Я думала, что успею вернуться до твоего прихода.

Генри Дженкинс горько улыбнулся.

– Я надеялся сделать тебе сюрприз.

– Откуда мне было знать.

– Иначе это не было бы сюрпризом. Застать кого-то врасплох… – Он взял жену под локоть и развернул в другую сторону. – Кстати, вот тебе еще один. Нас навестила мисс Смитэм.

Сердце Долли выпрыгивало из груди. Вот он, долгожданный миг.

– Твоя подруга пришла в гости. Мы весьма мило поболтали о вашей работе в благотворительной столовой.

Вивьен моргнула.

– Я не знаю этой женщины.

У Долли перехватило дыхание. Комната завращалась перед глазами.

– Не может быть, дорогая, – сказал Генри, – она принесла тебе вот эту вещь. – Он вложил медальон в ладонь жены. – Ты где-то его оставила.

Вивьен перевернула медальон, щелкнула крышкой, всмотрелась в фотографию.

– Где вы это взяли? – строго спросила она у Долли.

– Я…

Голова у Долли пошла кругом. Она не понимала, что происходит, почему Вивьен так холодна с ней после всего, что между ними было: коротких, но дружелюбных взглядов в столовой, долгих разглядываний из окна – после всего, что успела навоображать себе Долли? Неужели Вивьен не понимает, как нужны они друг другу?

– Вы забыли медальон в столовой. Миссис Хоскинс нашла его и попросила меня вернуть его вам, зная, что мы… – родственные души, лучшие подруги! – что мы живем по соседству.

Ровные брови Вивьен поползли вверх, она пристально вгляделась в Долли. Наконец ее тонкие черты разгладились.

– Кажется, понимаю. Эта женщина служит у леди Гвендолен Колдикотт.

Вивьен многозначительно взглянула на мужа. Манеры Генри изменилась мгновенно. Долли вспомнила горничную, уволенную за воровство.

Бросив тревожный взгляд на медальон, Генри Дженкинс спросил:

– Выходит, она не твоя подруга?

– Конечно, нет, дорогой! – возмутилась Вивьен. – У меня нет подруг, о которых ты бы не знал.

Он недоуменно уставился на жену, затем кивнул.

– Я тоже поначалу удивился.

Генри Дженкинс с хмурой гримасой обернулся к Долли. Она его разочаровала, хуже того, была ему неприятна.

– Мисс Смитэм, – произнес он, – я благодарю вас за то, что вернули медальон, но сейчас вам пора идти.

Долли не находила слов для ответа. Наверное, все это сон. Разве она заслужила такое обращение, разве о таком мечтала? Сейчас она проснется и обнаружит, что они втроем сидят на диване и мило болтают за стаканом виски. Вивьен и Долли хихикают над миссис Уоддингем, а Генри качает головой и говорит, что они неисправимы.

– Мисс Смитэм?

Долли кивнула, прижала сумочку локтем и бросилась к выходу.

Генри Дженкинс распахнул перед ней дверь. Его рука загораживала проход, и Долли ничего не оставалось, как ждать, когда он позволит ей выйти. Кажется, он хотел что-то сказать ей на прощание.

– А теперь, мисс Смитэм, бегите домой и будьте хорошей девочкой, – сказал он ей, словно капризному ребенку или прислуге, забывшей свое место.

У Долли кружилась голова.

– Присматривайте за леди Гвендолен и не ищите на свою голову неприятностей.

Долли едва стояла на ногах. В довершение всего из-за поворота показались Китти и Луиза. Ротик Китти удивленно округлился. Долли была не в состоянии улыбнуться, махнуть рукой. Какая разница, если все кончено? Все ее мечты разбиты, все надежды растоптаны.

17

Кембриджский университет, 2011 год

Дождь закончился, и сквозь разорванные облака проглянула полная луна. После визита в библиотеку Лорел сидела на скамье под вишней рядом с церковью Клэр-колледж в ожидании, когда на нее налетит велосипедист. Причем не какой-нибудь, а совершенно определенный. Вечерняя служба близилась к завершению, последние полчаса она сосредоточенно внимала хору и органу. В любую минуту двери распахнутся, слушатели вывалят наружу, отцепят велосипеды от стойки и покатят в разные стороны. Лорел надеялась, что одним из велосипедистов окажется Джерри. Они с братом разделяли любовь к музыке – той, что дает ответы на вопросы, которые лишь зреют в душе. Поэтому, заметив объявление о вечерней службе, Лорел решила, что лучшего места для поисков Джерри не найти.

И действительно, стоило отзвучать последним впечатляющим аккордам бриттеновского «Возрадуйтесь Агнцу» и на пороге парами и компаниями стали возникать слушатели и прихожане, как в дверях показался одинокий силуэт. Эту тощую и долговязую фигуру Лорел узнала бы где угодно – простое счастье ощущать с человеком такое родство, что безошибочно узнаешь его с другой стороны неосвещенного церковного двора.

Человек взобрался в седло и, вихляя, пока велосипед не набрал скорость, двинулся в ее сторону. Лорел вышла на середину дороги и замахала руками. В последний момент, едва не врезавшись в нее, велосипедист затормозил. Его лицо расплылось в широкой, обезоруживающей улыбке, и Лорел спросила себя, почему они так редко встречаются.

– Лол, что ты здесь делаешь?

– К тебе приехала. Я звонила, оставляла сообщения…

Джерри потряс головой.

– Эта машинка все время бибикала, а жуткий красный огонек все мигал и мигал. Я решил, что она сломалась, и выдернул ее из розетки.

В этом объяснении весь Джерри. Лорел невольно улыбнулась. Она нисколько не злилась и сейчас не мучилась подозрениями, что брат нарочно ее избегает.

– Неважно, – сказала она, – зато у меня появился повод тебя навестить. Ты ужинал?

– Ужинал?

– Еда. Весьма раздражающая привычка, но извини, я привыкла.

Джерри задумчиво провел рукой по волосам.

– Пошли, я угощаю.

Они брели, разговаривая о музыке, к маленькой пиццерии у театра. Того самого, в котором юная Лорел смотрела пьесу Пинтера «День рождения».

Маленькие свечи в стеклянных колбах освещали красно-белые клетчатые скатерти. Ресторан был переполнен, и Лорел с Джерри с трудом отыскали свободное место в конце зала, у самой печи для пиццы. Лорел сняла пальто, юный блондин с роскошной челкой принял заказ. Минуты через две он вернулся с графином кьянти и бокалами.

– Итак, – промолвила Лорел, разливая вино, – над чем ты работаешь?

– Как раз сегодня дописал статью об особенностях питания галактик-подростков.

– Прожорливые?

– Невероятно.

– И всем уже исполнилось тринадцать?

– Чуть больше. От трех до пяти миллиардов лет.

Лорел слушала взволнованный рассказ брата о крупнейшем в мире чилийском телескопе («Для нас он все равно что микроскоп для биологов»), о дальних галактиках – крошечных кляксах на небе; о том, что обнаружились такие галактики («Это невероятно, Лол, ни в одну теорию не вписывается!»), в которых газ не вращается. Слушала, кивала, но думала о своем. О том, что когда Джерри волнуется, его речь путается, не успевая за полетом мысли, а он так увлечен, что забывает набрать воздуха в рот. О том, как экспрессивно и в то же время плавно движутся его крупные кисти, словно на подушечках тонких пальцев повисли звезды. А ведь у Джерри отцовские руки, подумала Лорел, отцовские скулы и добрые глаза за стеклами очков. Брат – вылитый Стивен Николсон, только смех унаследовал от матери.

Джерри замолчал, отхлебнул вина. Лорел тревожил предстоящий разговор, но ей было так уютно с братом, что она тянула время. Она еще помнила, как близки они были, и не хотела своим признанием разрушать идиллию.

– А что дальше? Что сравнится с пищевым рационом юных галактик?

– Я работаю над полной картой Вселенной.

– Выбираешь задачки себе по плечу?

– Ничего сложного, я же не собираюсь описывать весь космос, только пятьсот шестьдесят миллионов звезд, галактик и прочих небесных объектов.

Пока Лорел пыталась представить себе число, принесли пиццу. Ароматы чеснока и базилика напомнили ей, что с утра во рту у нее не было маковой росинки. Она набросилась на еду с аппетитом молодой галактики, чувствуя, что сроду не едала ничего вкуснее. Джерри спросил о ее работе, и Лорел с набитым ртом рассказала о документальном фильме и предстоящей постановке «Макбета».

– Пока я взяла отпуск.

– Ты? Отпуск?

– Да.

Он покачал головой.

– Что случилось?

– Почему все меня об этом спрашивают?

– Потому что ты не берешь отпусков.

– Глупости.

Джерри поднял бровь.

– Шутишь? Впрочем, говорят, я тоже этим грешу.

– Нет, не шучу.

– Должен сказать, эмпирические доказательства расходятся с твоими утверждениями.

– Эмпирические доказательства? – хмыкнула Лорел. – Кто бы говорил! Ты хоть помнишь, когда последний раз был в отпуске?

– В июне восемьдесят пятого, в Бате, на свадьбе Макса Сирджея.

– Вот именно.

– А я и не утверждаю, что отличаюсь от тебя. Работа для нас все равно что семья, поэтому я и спрашиваю: что случилось?

Джерри вытер рот салфеткой и оперся спиной об угольно-черные кирпичи.

– Аномальное решение взять отпуск, аномальное решение навестить младшего брата. Должен ли я предположить, что эти события связаны?

Лорел вздохнула.

– Глубокий вздох. Последнее доказательство. Что происходит, Лол?

Лорел нервно теребила салфетку. Сейчас или никогда.

– Помнишь то время, когда ты жил у меня в Лондоне? Перед поступлением в Кембридж?

Вместо ответа Джерри процитировал «Монти Пайтон и священный Грааль»:

– «Смотрите, кто пришел!»

– «И нечего ворчать, что кто-то кого-то убил», – улыбнулась Лорел. – Обожаю этот фильм.

Она перекатывала оливку по тарелке, пытаясь найти нужные слова. Однако нужные слова не приходили. Придется рубить сплеча.

– Помнишь, ты спросил меня кое о чем, той ночью, на крыше? Не случалось ли у нас в доме какого-нибудь насилия, когда мы были детьми?

– Помню.

– Правда?

Джерри коротко кивнул.

– А ты помнишь, что я ответила?

– Что ничего такого не случалось.

– Я солгала. – Лорел не стала добавлять, что поступила так ради его блага. Теперь это не имело значения. Она не собиралась оправдываться; она солгала и готова ответить не только за то, что утаила правду от Джерри, но и за то, что сказала тогда полиции.

– А я знал, – заметил Джерри, доедая пиццу.

Лорел моргнула.

– Что? Как?

– Ты на меня не смотрела, назвала меня Джи, чего никогда не делала… – Джерри беспечно пожал плечами. – Может, ты и величайшая британская актриса, но меня тебе не перехитрить.

– А еще говорят о твоей рассеянности!

– Кто говорит? Ужас какой. Я этого не переживу!

Они улыбнулись друг другу, однако разговор не клеился. Затем Джерри спросил:

– Ты готова рассказать мне сейчас, Лол?

– Готова. А ты готов услышать?

– Готов.

Лорел кивнула.

– Что ж, тогда слушай.

Она рассказала все: про девушку, затаившуюся среди ветвей далеким летним полднем шестьдесят первого года, про незнакомца на садовой дорожке, про ребенка на руках у матери.

Лорел старалась подчеркнуть, с какой любовью мать прижимала малыша к груди, вдыхала его молочный запах, щекотала пухлые ножки. Затем на сцене появился незнакомец. Его вороватая походка, собака, почуявшая чужака и лаем предупредившая хозяйку. Хозяйка, которая обернулась, увидела незнакомца и застыла в ужасе.

Дойдя до той части истории, в которой фигурировал нож, кровь и плачущее дитя, слушая себя словно со стороны, Лорел поняла, почему завела этот разговор в людном месте. Вокруг смеялись беспечные студенты, юные умники, у которых вся жизнь впереди. В шумной пиццерии невозможные, непроизносимые слова давались легче. Едва ли Лорел сумела бы в тишине кембриджской квартиры произнести: «Она убила его, Джерри. Человек по имени Генри Дженкинс умер на дорожке нашего сада».

Джерри слушал, разглядывая скатерть, его лицо было непроницаемо. Когда она закончила, коротко кивнул. Лорел подождала, допила вино, снова наполнила бокалы.

– Вот все, что я видела.

Спустя некоторое время Джерри поднял глаза.

– Я думаю, это все объясняет.

– Объясняет что?

Его пальцы слегка дрожали.

– Краем глаза я всегда ощущал какую-то тень. Сложно объяснить… Ты поворачиваешься – а там ничего, лишь странное чувство, что ты не успел. Тебя охватывает страх, которому ты не находишь объяснения. Однажды я пожаловался маме, она посоветовала мне проверить зрение.

– С тех пор ты носишь очки?

– Оказалось, у меня близорукость. Тень за плечом никуда не делась, но хотя бы лица стали менее расплывчатыми.

Лорел улыбнулась, однако Джерри остался серьезен. Ученый в нем, получив рациональное объяснение, успокоился, однако успокоить единственного сына любящих родителей было не так легко.

– Хорошие люди порой делают дурные вещи, – произнес Джерри, запуская в волосы пятерню. – Господи, что за банальности я говорю!

– И, тем не менее, это так. – Лорел хотелось его утешить. – И порой делают не без причины.

– Какой причины?

Джерри смотрел на нее, словно опять был ребенком и ждал от старшей сестры объяснений. Сердце Лорел разрывалось от жалости к брату: только что он, захлебываясь, рассказывал ей о чудесах Вселенной, а спустя минуту узнал, что его мать – убийца.

– Кем был тот человек, Лол? Почему она его убила?

Сухо и деловито (для Джерри сейчас лучше всего включить логическое мышление и отключить чувства) Лорел изложила историю писателя Генри Дженкинса, который во время войны был женат на подруге их матери Вивьен. Упомянула и о том, что в начале сорок первого года подруги поссорились.

– И ты решила, что их ссора имеет отношение к тому, что случилось на ферме в шестьдесят первом? Иначе бы ты о ней не упомянула.

– Да. – Лорел вспомнила рассказ Китти Баркер об их последней с Дороти вечеринке. – Я думаю, мама разозлилась на подругу и решила ее проучить. План – в чем бы он ни состоял – провалился, и ей ничего не оставалось, как бежать из Лондона, но Генри Дженкинс затаил злобу и сумел разыскать ее спустя двадцать лет.

Лорел сама удивлялась своему деловому тону. Со стороны могло показаться, что она холодна и спокойна, хотя внутри у нее все кипело.

– Думаю, что мама могла быть причастна к смерти Вивьен, – сказала она, понизив голос.

– Господи, Лол!

– И что всю жизнь она прожила с чувством вины, пытаясь искупить свой грех.

– Но это не помешало ей стать отличной матерью!

– Да.

– Пока на пороге не возник Генри Дженкинс.

– Да.

Джерри замолчал. Его лоб прорезала мелкая морщина.

– Ну? – Лорел придвинулась к нему ближе. – Ты ведь ученый. Хочешь сказать, моя теория не выдерживает критики?

– Напротив, звучит очень правдоподобно, – ответил Джерри. – Угрызения совести меняют человека. Муж мстит за обиду, нанесенную жене. А если мама и впрямь совершила что-то ужасное, то у нее не оставалось выбора: ей пришлось убить Генри Дженкинса, чтобы сохранить тайну.

Сердце Лорел упало. Втайне она надеялась, что Джерри с его блестящим умом найдет изъян в ее построениях, заявит, что она переутомилась и отправит на диван перечитывать Шекспира, готовиться к роли.

Увы, Джерри не оправдал ее ожиданий.

Затем в нем вновь проснулся ученый, и Джерри спросил:

– Чем же она так досадила Вивьен, что жалела об этом всю жизнь?

– Не знаю.

– Что-то пошло не так. Случилось нечто, на что она не рассчитывала. Мама не стала бы злонамеренно вредить подруге.

Лорел ответила уклончиво, вспомнив, как мать, не раздумывая, вонзила нож с алой ленточкой в грудь Генри Дженкинсу.

– Не стала бы, Лол, поверь мне!

– Сначала и я так думала. Только, боюсь, мы ищем оправданий, потому что она наша мать и мы хорошо ее знаем.

– Возможно, но ты сама только что сказала: мы ее знаем.

– Или думаем, что знаем.

В голове Лорел вертелись слова Китти Баркер: война обостряет чувства. Угроза вторжения, страх во тьме, налеты, ночи без сна.

– А если во время войны она была другой? Если на нее повлияли те ужасы, свидетельницей которых ей довелось стать? Если после замужества она изменилась?

– Люди не меняются так сильно.

Внезапно Лорел вспомнила мамину историю про крокодила. Почему ты решила стать тетей, спросила маленькая Лорел, и Дороти ответила, что ей надоело быть крокодилом и захотелось стать мамой. Возможно, история про крокодила – метафора, и мать имела в виду совсем другое превращение? Или Лорел придает слишком большое значение пустой болтовне? Как тебе удалось превратиться в человека, спросила маленькая Лорел. И Дороти отвернулась к зеркалу, расправила бретельки платья и подмигнула дочери: «Ты же не ждешь, что я выболтаю все свои секреты? Спроси меня как-нибудь в другой раз. Когда подрастешь».

Именно так она и собиралась поступить. Внезапно Лорел бросило в пот. Студенты вокруг болтали и смеялись, от печи для пиццы несло ароматным жаром. Она открыла кошелек, вынула две купюры по двадцать фунтов и одну пятерку и вложила их в счет.

Джерри пытался возражать, но Лорел замахала руками.

– Мы договорились, я угощаю.

Она не стала добавлять, что это меньшее, чем она может загладить свою вину, после того как впустила в его мир, залитый звездным светом, одержимость прошлым их матери.

– Давай пройдемся, – сказала Лорел, надевая пальто. – Здесь нечем дышать.


Они шли через двор Кингс-колледжа к реке, и постепенно шум голосов за спиной умолкал. Прогулочные лодки на серебристой глади Кем с нежным стуком терлись друг о друга бортами. Издали доносился мужественный колокольный звон, кто-то упражнялся в игре на скрипке. Прекрасная музыка брала за душу, и внезапно Лорел поняла, что зря втравила Джерри в свое расследование.

С тех пор, как они вышли из ресторана, он не проронил ни слова, просто понуро шел рядом. Лорел убедила себя, что Джерри должен знать правду, что он тоже связан с тем ужасным событием, свидетелями которого им довелось стать. Но тогда он был несмышленым младенцем. И пусть теперь он повзрослел, он остался отличным малым, любимцем матери, и его, как никого другого, ранила горькая правда. Лорел захотелось извиниться перед братом.

– Итак, что будем делать? – внезапно спросил Джерри. – У нас есть какие-то зацепки?

Лорел удивленно уставилась на него.

Под фонарем Джерри остановился и поправил очки на переносице.

– Мы не можем все так бросить! Придется выяснить, что случилось на самом деле. Это наше прошлое, Лол.

Никогда еще Лорел не любила брата так сильно, как в это мгновение.

– Есть кое-что, – произнесла она срывающимся голосом. – Я была у мамы этим утром, и она попросила медсестру позвать доктора Руфуса.

– И что же тут особенного?

– Ничего, только ее врача зовут Коттер.

– Может быть, она оговорилась?

– Непохоже. – Лорел вспомнила Джимми, юношу, которого когда-то любила мама. – Она не в первый раз упоминает людей из своего прошлого. По-моему, эти мысли не дают ей покоя, и ей почти хочется, чтобы мы все узнали.

– Ты расспрашивала ее?

– Да, но не про доктора Руфуса. Она отвечает прямо и честно, только разговоры ее расстраивают. Я, конечно, попробую еще раз, и все-таки, думаю, глупо упускать другие возможности.

– Согласен.

– Я уже побывала в библиотеке, искала доктора, который практиковал в Ковентри и, возможно, в Лондоне, в тридцатых-сороковых годах прошлого века. У меня была только фамилия, и я не имела понятия, в какой отрасли медицины он специализировался, поэтому библиотекарь посоветовал мне посмотреть подшивку журнала «Ланцет».

– И?

– И я нашла там доктора Лайонела Руфуса. Я почти уверена, что это он, Джерри! Доктор Лайонел Руфус жил в Ковентри как раз в то время и занимался психиатрией.

– Мама была его пациенткой? Страдала каким-то психическим расстройством?

– Понятия не имею, но постараюсь выяснить.

– Я тоже попробую, – неожиданно сказал Джерри. – Расспрошу знающих людей.

– Правда?

Он кивнул и оживленно добавил:

– Возвращайся в Суффолк, Лол. Я дам тебе знать, как только что-нибудь прояснится.

На это Лорел даже не надеялась. Нет, именно на это она и надеялась. Джерри согласился ей помочь, вместе они горы свернут!

– Ты должен отдавать себе отчет, что правда может оказаться горькой. – Лорел не собиралась пугать Джерри, хотела лишь смягчить возможный удар. – Что наше мнение о маме может измениться.

– И это говорит актриса? – улыбнулся Джерри. – Не ты ли всегда утверждала, что человеческие характеры не поддаются исследованиям научными методами, что люди многогранны, и одна новая переменная не опровергает всю теорему?

– Это всего лишь слова. Будь начеку, братец.

– Я всегда начеку. И я по-прежнему на маминой стороне.

«Хотела бы я разделять твою уверенность», – подумала Лорел.

– Не слишком научный подход, – сказала она вслух, – особенно, если все факты против.

Джерри сжал ее руку.

– Неужели юные прожорливые галактики ничему тебя не научили? – спросил он мягко. Лорел видела, как хочется Джерри, чтобы их расследование доказало невиновность матери, но шансов было слишком мало. – Всегда есть вероятность обнаружить то, что не укладывается в существующие теории.

18

Лондон, конец января 1941 года

Никогда в жизни Долли не чувствовала себя такой униженной. Да проживи она хоть сотню лет, ей не забыть прощальных взглядов Генри и Вивьен Дженкинс, не забыть насмешливых гримас, исказивших их жестокие и прекрасные лица! Долли почти поверила, что она никто – соседская прислуга, явившаяся незваной в платье с хозяйского плеча! Почти поверила. Однако Долли знала себе цену. Как однажды сказал ей доктор Руфус: «Вы одна на миллион, Долли».

Спустя два дня после происшествия доктор, откинувшись на спинку кресла в «Савойе» и разглядывая Долли поверх сигары, спросил:

– Скажите, Дороти, почему эта женщина, Вивьен Дженкинс, отнеслась к вам так пренебрежительно?

Долли задумчиво покачала головой.

– Я думаю, что когда она вошла и увидела нас с мистером Дженкинсом… – Долли смущенно отвела глаза, вспомнив, как смотрел на ее ноги Генри Дженкинс. – Видите ли, в тот день я была при полном параде, и, боюсь, Вивьен это пришлось не по нутру.

Доктор кивнул и погладил себя по подбородку.

– А что вы почувствовали, когда эта женщина проявила к вам неуважение?

У Долли чуть слезы не брызнули из глаз, но она вонзила ногти в ладонь, чтобы не разреветься, храбро улыбнулась и ответила:

– Я почувствовала себя униженной, доктор Руфус, и еще я очень, очень обиделась. Никто и никогда не поступал со мной так подло. Особенно друзья. Я ощутила…

– Хватит, я сказала, хватит!

В залитой солнечными лучами спальне на Кемпден-гроув леди Гвендолен лягнула Долли крошечной ножкой и возопила:

– Полегче, или ты спилишь его под корень, глупая девчонка!

Долли покаянно уставилась на белый треугольник – туда, где раньше был розовенький ноготок. Это все Вивьен виновата. Из-за нее Долли задумалась и принялась орудовать пилкой сильнее, чем требовалось.

– Простите, леди Гвендолен, мне следовало быть аккуратнее…

– Довольно об этом. Подай мне конфеты, Дороти. Я всю ночь не сомкнула глаз. Телячья голяшка с тушеной капустой на ужин! Будь прокляты эти новомодные военные рецепты! Неудивительно, что мне снились всякие ужасы!

Долли послушно подала хозяйке мешочек со сластями и терпеливо ждала, пока та выберет самую крупную конфету.

Постепенно в душе Долли унижение уступило месту стыду, который сменился гневом. Почему Генри и Вивьен Дженкинсы отнеслись к ней, словно к презренной воровке? Она всего лишь хотела вернуть Вивьен медальон. Да и кто она такая, эта Вивьен, которая лжет, изворачивается и крутит шашни за спиной мужа, чтобы судить о Дороти? О Дороти, ни разу в жизни не сказавшей о ней дурного слова!

Что ж, вздохнула Долли решительно, прибираясь на туалетном столике, теперь с этим покончено. У нее есть план. Сейчас она не станет ничего говорить леди Гвендолен, но когда старая дама узнает, как предали ее юную подопечную, она, несомненно, его одобрит. А когда закончится война, они с леди Гвендолен закатят шикарный прием, великолепный бал с маскарадными костюмами и пожирателями огня. Будут приглашены все знаменитости, журнал «Леди» напечатает репортаж с фотографиями, да что там, этот прием будут вспоминать годы спустя! Долли представила, как разодетые гости прибывают на Кемпден-гроув, гордо дефилируя мимо дома номер двадцать пять, а несчастная Вивьен, которую забыли пригласить, тихо плачет у окна.

А пока… Есть люди, которых лучше обходить стороной. В случае с Генри Дженкинсом это несложно, а чтобы не видеть Вивьен, придется уйти из благотворительной столовой. И отлично: одним махом Долли освободится из-под власти миссис Уоддингем, а свободное время посвятит леди Гвендолен.

Так Долли и поступила, и, как выяснилось, не прогадала.

На следующее утро, когда вместо того, чтобы подавать суп в столовой, Долли массировала затекшую ногу леди Гвендолен, в дверь позвонили. Старая дама махнула рукой в сторону окна и велела Долли посмотреть.

Поначалу Долли испугалась, что это Джимми – несколько раз он приходил на Кемпден-гроув, но, к счастью, тогда кроме Долли и леди Гвендолен в доме никого не было, и скандала удалось избежать. Долли выглянула в заклеенное крест-накрест окно и увидела внизу Вивьен Дженкинс. Она стояла на пороге, украдкой оглядываясь через плечо, словно звонить в дверь дома номер семь было ниже ее достоинства. Долли вспыхнула, мгновенно догадавшись, зачем пришла Вивьен. Хочет в очередной раз напакостить Долли: рассказать леди Гвендолен о воровских привычках ее компаньонки! Долли представила, как Вивьен, изящно расположившись в пыльном кресле у постели леди Гвендолен, наклоняется к уху хозяйки, чтобы посплетничать о кознях прислуги: «В наши дни совершенно невозможно найти порядочную горничную, не правда ли, леди Гвендолен? Недавно нам пришлось убедиться в этом на собственном опыте…»

Долли смотрела, как Вивьен мнется на крыльце, когда сзади раздался окрик старой дамы:

– Дороти, кто там? Я не собираюсь ждать вечно.

Долли взяла себя в руки и, не моргнув глазом, доложила, что у двери стоит плохо одетая женщина из тех, что собирают обноски.

– Не впускай ни в коем случае! – фыркнула леди Гвендолен. – Не хватало еще, чтобы она запустила свои грязные пальцы в мой гардероб!

Долли с радостью подчинилась.


Бум. Долли подпрыгнула. Ее словно магнитом тянуло к окну. Прилипнув к стеклу, Долли пялилась на дом номер двадцать пять. Бум-бум-бум. Она обернулась. Старая дама сражалась с особенно крупным леденцом, щеки ходили ходуном, при этом леди Гвендолен колотила клюкой по матрасу, чтобы привлечь внимание Долли.

– Вы чего-то хотите, леди Гвендолен?

Старая дама обняла себя за плечи и изобразила, что трясется от холода.

– Замерзли?

Кивок, еще кивок.

Долли спрятала раздражение за покорной улыбкой – совсем недавно она откинула одеяло из-за жалоб леди Гвендолен на духоту – и подошла к постели.

– Давайте-ка мы вас потеплее закутаем.

Леди Гвендолен закрыла глаза, а Долли попыталась вытащить край одеяла из-под ноги хозяйки. Задачка оказалась не из легких. Простыни сбились в комок, захватив одеяло. Долли обошла кровать с другой стороны и дернула одеяло на себя.

Впоследствии Долли винила во всем пыль. Наконец одеяло поддалось. Долли встряхнула его и подняла вверх, чтобы подогнуть, и внезапно что есть силы чихнула. Аппчхиии!

От неожиданности леди Гвендолен вздрогнула и широко раскрыла глаза.

Долли извинилась, вытерла нос, моргая, чтобы смахнуть выступившие слезы, и сквозь влажную пелену заметила, что старая дама молотит руками по воздуху, словно птица, попавшая в силок.

– Леди Гвендолен? – Долли наклонилась ниже. Лицо старухи побагровело. – Леди Гвендолен, дорогая, что с вами?

Из глотки леди Гвендолен доносилось сипение, кожа побурела. Теперь она показывала руками на горло. Что-то мешало ей говорить…

Леденец, сообразила Долли, леденец, словно пробка застрявший в глотке!

Долли растерялась. Это было какое-то безумие. Недолго думая, она засунула пальцы в рот леди Гвендолен, пытаясь подцепить леденец.

Безуспешно.

Долли испугалась. Что делать? Постучать леди Гвендолен по спине? Надавить ей на грудь?

Она пыталась и так, и эдак, сердце выскакивало из груди, леди Гвендолен была такой тяжелой, а ее шелковый наряд таким скользким!

– Все будет хорошо, все будет хорошо, – приговаривала Долли, сражаясь с неподъемным грузом, а леди Гвендолен хрипела и билась в ее руках. – Все будет хорошо.

Наконец Долли выдохлась и сразу почувствовала, как отяжелело тело леди Гвендолен, а сама она больше не трепыхается и, кажется, не дышит.

В парадной спальне стало тихо, слышалось лишь прерывистое дыхание Долли. Затем кровать страшно заскрипела – Долли выпросталась из-под хозяйки и позволила ее остывающему телу принять обычную позу.


Доктор, стоя в ногах кровати, провозгласил, что смерть стала следствием естественных причин. Посмотрев на Долли, которая держала леди Гвендолен за руку и вытирала глаза платочком, он добавил:

– У нее всегда было слабое сердце. Последствия скарлатины, перенесенной в детстве.

Долли взглянула в посуровевшее лицо леди Гвендолен и кивнула. Она не стала говорить ни про леденец, ни про то, как не вовремя чихнула. Какая теперь разница. Да и кто поверит глупым россказням про пыль и конфеты! Леденец успел рассосаться, пока доктор по ночным улицам спешил на вызов под бомбами.

– Ну-ну, девочка, – врач похлопал Долли по руке, – я знаю, вы ее любили. Впрочем, и она отвечала вам взаимностью.

Затем он надел шляпу, взял чемоданчик и сказал, что оставит на столике внизу адрес доверенной похоронной компании семьи Колдикотт.


Последнюю волю покойной леди Гвендолен собирались огласить в библиотеке дома номер семь по Кемпден-гроув двадцать девятого января сорок первого года. Откровенно говоря, в оглашении не было никакой нужды. Мистер Пемберли предпочел бы уведомить всех наследников письменно (адвокат испытывал непреодолимый страх перед публичными выступлениями), но такова была воля леди Гвендолен, любившей драматические эффекты. Это не удивило Долли, которую тоже позвали на оглашение. Старуха терпеть не могла племянника и ни за что не упустила бы возможности лишний раз публично его унизить.

Чтобы не посрамить леди Гвендолен, Долли оделась тщательнее обычного, желая выглядеть достойной завещанного ей огромного состояния и в то же время не слишком выделяться.

Она изнывала от волнения, пока бедный мистер Пемберли, заикаясь, излагал вступительную часть, а когда адвокат напомнил собравшимся (Долли и лорду Уолси), что воля его клиентки, заверенная им, окончательная и не подлежит пересмотру, его родимое пятно покраснело. Долли надеялась, что племянник леди Гвендолен – здоровенный детина, похожий на бульдога – выслушает эти высокопарные речи с приличествующим вниманием. Едва ли он обрадуется, когда поймет, что теткино богатство уплыло из рук.

Долли не ошиблась. По прочтении завещания лорда Перегрина Уолси едва не хватил удар. Почтенный лорд не отличался терпением, и еще до того, как мистер Пемберли дочитал преамбулу, у него из ушей валил пар, а каждое новое предложение, не оканчивающеся на «Я завещаю все мое состояние племяннику, Перегрину Уолси…» он встречал фырканьем и сопением. Наконец, по истечении немалого времени, адвокат перевел дыхание, промокнул мокрый лоб платком и приступил к оглашению воли покойной:

«Я, Гвендолен Колдикотт, отзываю все ранее сделанные заявления и завещаю жене моего племянника, Перегрина Уолси, свой гардероб; упомянутому племяннику отходит гардероб моего покойного отца».

– Что? – взревел упомянутый племянник. Сигара выпала у него изо рта. – Какого черта все это значит?

– Прошу вас, лорд Уолси, – забормотал мистер Пемберли, а его родимое пятно приобрело фиолетовый оттенок, – п-п-прошу вас, д-д-дождитесь конца оглашения.

– Я засужу тебя, паршивый червяк! Это ты наушничал тетке…

– Лорд Уолси, я п-п-попрошу вас…

И мистер Пемберли продолжил читать, поощряемый одобрительными кивками Долли.

«Я завещаю все мое имущество и состояние, а также дом по Кемпден-гроув, за исключением предметов, упомянутых ниже, Кенсингтонскому собачьему приюту». – Адвокат поднял глаза. – К сожалению, представитель приюта не смог присутствовать при оглашении завещания…

Остального Долли не услышала, в ушах стоял оглушающий звон предательских колоколов.


Разумеется, леди Гвендолен не забыла упомянуть «мою юную компаньонку, Дороти Смитэм», но оглушенная Долли пропустила этот пункт. Только поздно вечером в спальне, развернув бумагу, которую второпях сунул в ее дрожащие руки мистер Пемберли, стремящийся поскорей убраться с глаз лорда Уолси, она осознала, что стала владелицей коллекции манто. Список прилагался. Все эти вещи были отлично знакомы Долли, и все, за исключением основательно потертой белой шубки, были давным-давно пожертвованы ею Женской добровольческой службе в рамках благотворительной кампании, организованной Вивьен Дженкинс.

Долли душил гнев, сжигала злоба. И это награда за все, что она сделала для леди Гвендолен, за педикюр и чистку ушей, за бесконечное злобное нытье, которое ей приходилось безропотно выслушивать? Неужели все ее страдания впустую? Ради леди Гвендолен Долли отказалась от всего. Она полагала, что их связывают почти родственные узы! И мистер Пемберли, и сама леди Гвендолен заставили Долли поверить, что ее труды оценят по достоинству. Неужели леди Гвендолен передумала? Но почему?

Если только… Ответ напрашивался сам собой, единственно верный и точный, словно удар топора. Письмо выпало из трясущихся рук. Теперь все предстало перед Долли в новом свете. Вивьен Дженкинс, этой злосчастной женщине, удалось осуществить свой коварный замысел. Наверняка она караулила Долли у окна, а потом улучила момент, когда той пришлось выйти по делам, и шмыгнула внутрь. Вивьен когтями вцепилась в старую даму, затуманила ее мозг ложью, оговорила бедную честную Долли, которая желала своей хозяйке и покровительнице только добра.


Не успел Кенсингтонский собачий приют вступить в права наследства, как сразу же связался с Военным министерством и настоял, чтобы девушек, временно проживавших в доме, немедленно выселили. Приюту срочно требовалось помещение для ветеринарной клиники. Эта перемена мало встревожила Китти и Луизу, в начале февраля сочетавшихся законным браком с военными летчиками. Две другие девушки, неотличимые в жизни, остались неотличимыми и в смерти – они погибли под бомбами в Ламбете тридцатого января, когда, взявшись за руки, спешили на танцы.

Осталась одна Долли. Не так-то просто найти жилье в Лондоне, особенно тому, кто привык к роскоши. Осмотрев три убогие комнатенки, Долли решила вернуться в Ноттинг-хилл, где жила во времена работы в магазине готового платья, когда Кемпден-гроув была для нее лишь точкой на карте, а не местом, где разбилась величайшая мечта ее жизни. Вдова Уайт, владелица дома номер двадцать четыре по Риллингтон-плейс, была рада снова увидеть Долли (фигурально выражаясь; без очков старая сплетница не видела дальше собственного носа). Она заявила бывшей жиличке, что старая комната в ее распоряжении, пусть только сдаст продуктовые карточки.

Неудивительно, что в отсутствие Долли на ее комнату никто не покусился. Даже в истерзанном войной Лондоне не нашлось человека, настолько отчаянно нуждающегося в крыше над головой, чтобы согласиться за немалые деньги жить в этих четырех стенах.

Ибо это была не комната, а недоразумение: обычную спальню разделили на две неравные части, причем окно досталось большей. В меньшей, размером с чулан, помещались узкая кровать, тумбочка и крохотная раковина. С другой стороны, из-за отсутствия света и вентиляции комнатенка стоила дешевле других, а много места Долли не требовалось: все пожитки умещались в чемодане, с которым она три года назад легкомысленно выпорхнула из родительского дома.

Первым делом Долли расставила на полке над раковиной две книги: «Строптивую музу» и дневник Дороти Смитэм. Как ни хотелось ей поскорее забыть все связанное с Дженкинсами, но у нее осталось совсем мало вещей, и ей не хватило духу выбросить книгу. Она лишь развернула ее корешком к стене. Смотрелось по-прежнему неважно, и Долли рискнула добавить на полку фотоаппарат «Лейка», который Джимми подарил ей на день рождения. Долли не любила фотографировать – ей не хватало терпения, но комната выглядела такой пустой и голой, что Долли гордо выставила бы на середину ночной горшок, если бы он у нее был. Наконец она повесила на дверь унаследованную шубку, и плевать, что теперь ее было видно с любой точки. Шубка напоминала Долли о разбитых мечтах. При взгляде на нее Долли закипала, обращая гнев, который вызывала в ней Вивьен Дженкинс, на старый потертый мех.

Долли устроилась на военный завод, потому что знала: стоит задержать оплату, и миссис Уайт живо выбросит ее на улицу, а еще потому, что работа совершенно не мешала ей думать. Все мысли Долли вращались вокруг обиды, нанесенной ей Дженкинсами. После смены, впихнув в себя несколько ложек отвратительного рагу из требухи, которое готовила миссис Уайт, и оставив подружек судачить об ухажерах и бранить Лорда Гав-Гав[20], Долли ложилась на узкую кровать, курила сигарету за сигаретой и думала обо всем, что потеряла: о семье, о леди Гвендолен, о Джимми… Из головы не шли слова Вивьен: «Я не знаю этой женщины». Она вспоминала, как Генри Дженкинс показал ей на дверь, и Долли вновь захлестывали стыд и ярость.

Дни тянулись, неотличимые друг от друга, но в середине февраля кое-что изменилось. Тот день ничем не отличался от прочих: отработав две смены, Долли, больше не в силах выносить хозяйкину стряпню, зашла поужинать в закусочную. Она просидела там до самого закрытия, разглядывая сквозь сигаретный дым посетителей, особенно парочки, которые ворковали и радовались жизни, словно мир вовсе не так плох. Неужели и она когда-то была счастлива, довольна жизнью, полна надежд?

По пути домой, срезая дорогу, Долли оступилась в темноте – фонарик она забыла на Кемпден-гроув (а все Вивьен виновата) – и упала в воронку от бомбы. Боль пульсировала в лодыжке, колено кровоточило сквозь порванный чулок, но больше всего пострадала ее гордость. Хромая, она кое-как доковыляла до пансиона миссис Уайт (Долли отказывалась называть его домом – ее дом отняла Вивьен), однако дверь оказалась заперта. Миссис Уайт свято блюла комендантский час: не только для того, чтобы помешать коварным планам Гитлера (хотя и подозревала, что дом номер двадцать четыре по Риллингтон-плейс – его главная мишень), но, главным образом, чтобы проучить потерявших стыд постояльцев. Долли сжала кулаки и свернула на боковую аллею. Хотя колено ужасно саднило, Долли, опираясь на старую железяку, из последних сил перелезла через стену. Стояла кромешная тьма. На ощупь она нашла окно кладовки с задвижкой, плечом отжала ставень и тихо скользнула внутрь.

В коридоре пахло застарелой грязью и несвежей мясной требухой. Стараясь не дышать, Долли поднялась по давно немытым ступенькам. Из-под хозяйской двери пробивался тонкий луч света. Никто из постояльцев понятия не имел, что происходит внутри, но как бы поздно ни возвращались девушки, свет за дверью миссис Уайт всегда горел. Чем она там занималась: вызывала духов, передавала шифрованные сообщения немцам, – Долли было все равно. Лишь бы не болталась под ногами у загулявших жиличек. Долли прокралась по коридору, стараясь не наступить на скрипучую половицу, открыла дверь и шмыгнула внутрь.

Только оказавшись в своем узком чуланчике и прижавшись спиной к двери, она перестала сопротивляться отчаянию, давно нараставшему в груди, и по-детски разрыдалась от стыда, боли и злости. Перепачканная одежда, окровавленное грязное колено, убогая обстановка, дырявое одеяло, раковина с ржавым ободком вокруг сливного отверстия: Долли с обжигающей ясностью осознала, что вокруг нее нет ничего по-настоящему стоящего, ценного или красивого. И виновата во всем Вивьен Дженкинс. Потеря Джимми, нищета, нудная работа на заводе. Даже сегодняшнее падение: разбитая коленка, порванные чулки, и то, что Долли пришлось красться, словно воровке, чтобы попасть в комнату, за которую она отдает немалые деньги!.. Ничего этого не случилось бы, если бы Долли не связалась с тем несчастным медальоном, если бы не набивалась в подруги к Вивьен, этому исчадию ада!

Затуманенный слезами взгляд Долли остановился на дневнике. Она в ярости схватила книжку с полки и, усевшись на полу, принялась листать страницы в поисках фотографий Вивьен Джексон, любовно вырезанных из журналов. Она столько раз их рассматривала, изучила их почти наизусть! Куда же завело ее слепое обожание?

Долли принялась с треском выдирать страницы и рвать изображения на мелкие кусочки. Загадочный взгляд, с которым Вивьен смотрит в объектив – долой! И куда теперь делась твоя сияющая улыбка? Теперь ты понимаешь, что значит, когда с тобой обращаются как с мусором?

Долли с радостью продолжала бы так до утра, но внезапно ее взгляд упал на обрывок одной из фотографий.

На ней поверх шелковой блузы Вивьен четко виднелся медальон на цепочке. Долли дотронулась до картинки и всхлипнула, словно заново переживая тот страшный день.

Затем откинулась на матрац и закрыла глаза.

Голова кружилась, колено саднило.

Нащупав пачку, она вытащила сигарету, закурила и обреченно затянулась.

Недавние события были еще слишком свежи в памяти. Неожиданно возникший на пороге Генри Дженкинс, вопросы, которые он задавал, его подозрительность, его недоверие.

Что, если бы их разговор продлился чуть дольше? Что, если бы она успела все ему рассказать? Слова вертелись на языке: «Не знаю, что говорила вам жена, мистер Дженкинс, но Вивьен бывает в столовой не чаще раза в неделю».

Однако она промолчала. Упустила возможность открыть Генри глаза. Заставить Вивьен заплатить за свои грехи. Теперь поздно. Генри Дженкинс не захочет ее слушать. Для него Долли – вороватая прислуга, да и доказательств у нее никаких.

Долли разочарованно выпустила дым. Если только она не раздобудет фотографию Вивьен Дженкинс в объятиях другого, фотографию, которая подтвердит все подозрения Генри. Но у Долли нет времени рыскать по темным аллеям, выслеживая любовников. Знать бы, где и когда Вивьен встречается со своим доктором…

Долли встрепенулась. О чем она думает? Почему не сообразила раньше? Ведь все так просто. Долли расхохоталась. Столько времени потрачено на обиды и пустые переживания, а решение все время было под рукой!

19

Ферма «Зеленый лог», 2011 год

– Она сказала, что хочет вернуться домой.

Одной рукой Лорел терла глаза, другой шарила по столику в поисках очков.

– Что-что?

На сей раз ответ Роуз прозвучал тише, медленнее и отчетливее, словно она разговаривала с иностранкой.

– Она сказала мне сегодня утром, что хочет домой. На ферму. – Роуз помолчала. – Больше не хочет оставаться в больнице.

– Понятно.

Лорел сощурилась. Господи, какой яркий свет.

– А что доктор?

– Я собираюсь поговорить с ним после обхода, но, Лол… – Роуз понизила голос, – медсестра сказала мне, что осталось недолго.

Одна в своей девичьей спальне, глядя, как солнечные лучи скользят по выцветшим обоям, Лорел вздохнула. Осталось недолго. Все ясно без лишних слов.

– Я поняла.

– Да.

– Домой – значит, домой.

– Да.

– Мы за ней присмотрим.

Роуз помолчала, и Лорел переспросила:

– Роуз?

– Я слушаю. Лол, ты не шутишь? Ты останешься?

Держа трубку подле уха, Лорел пыталась поднести спичку к сигарете.

– Конечно, останусь.

– Как странно. Ты плачешь, Лол?

Лорел отбросила спичку.

– Нет, не плачу.

Снова пауза: Лорел казалось, что она слышит постукивание бусин.

– Роуз, – сказала она мягче, – у меня все хорошо. Мы справимся, вот увидишь.

Роуз издала тихий сдавленный звук, означавший то ли согласие, то ли сомнение, и сменила тему.

– Как прошел вечер?

– Хорошо. Пришлось немного задержаться.

Сказать по правде, на часах было около трех, когда Лорел вернулась на ферму. Полночи они с Джерри гадали, какие отношения могли связывать их мать и Генри Дженкинса. Было решено, что пока Джерри наводит справки о докторе Руфусе, Лорел займется загадочной Вивьен. Она была связующим звеном между Дороти и Генри, вероятно, именно из-за нее тот и разыскал их мать в далеком шестьдесят первом.

Ночью им казалось, что разгадку найти несложно; при свете дня Лорел одолели сомнения. Она опустила глаза на голое запястье, недоумевая, куда подевались часы.

– Который час, Рози?

– Одиннадцатый.

Одиннадцатый? Господи, опять проспала.

– Рози, я вешаю трубку, но скоро приеду в больницу. Ты еще будешь там?

– Я уеду около полудня. Мне нужно забрать младшую дочку Сэди из садика.

– Хорошо, жди меня, вместе поговорим с доктором.


Когда Лорел приехала, Роуз беседовала с доктором. Медсестра в регистратуре посоветовала заглянуть в кафетерий. Должно быть, Роуз выглядывала ее, потому что замахала рукой, не успела Лорел войти. Лорел махнула в ответ. Роуз горько плакала. На столе горкой лежали использованные бумажные салфетки, тушь под глазами размазалась. Лорел села рядом, поздоровалась с доктором.

– Я только что говорил вашей сестре, – произнес он профессионально-участливым тоном, который Лорел превосходно имитировала, играя врачей, вынужденных сообщать пациентам горькую правду, – что мы исчерпали все способы лечения. Теперь она нуждается лишь в обезболивающих и хорошем уходе.

Лорел кивнула.

– Сестра сказала мне, доктор Коттер, что мама хочет вернуться домой. Вы не против?

– Не вижу никаких препятствий. – Он улыбнулся. – Впрочем, если она решит остаться в больнице, мы тоже не станем возражать. Большинство наших пациентов лежат здесь до конца…

До конца. Роуз сжала под столом руку сестры.

– Но если вы хотите ухаживать за ней на дому…

– Хотим, – вставила Роуз. – Разумеется, хотим.

– …то сейчас самое время ее перевезти.

Лорел испытывала непреодолимое желание закурить.

– Мама долго не протянет, – произнесла она. Это прозвучало скорее утверждением, чем вопросом, однако доктор ответил:

– Загадывать не берусь, но да, долго она не протянет.


– В Лондон? – спросила Роуз, когда они шли по крапчатому линолеуму больничного коридора. Сестры расстались с доктором четверть часа назад, однако Роуз до сих пор сжимала в кулаке мокрую салфетку. – По работе?

– Нет, я же сказала, что взяла отпуск.

– Мне не нравится, когда ты так говоришь, Лол. Не огорчай меня, пожалуйста.

– Не огорчать?

– Видишь ли, Лол, это так на тебя не похоже! – Роуз остановилась и тряхнула пышной гривой. Сегодня она приколола к джинсовому наряду дешевую брошку в виде яичницы-глазуньи. – Ты же знаешь, я не люблю перемен.

Лорел едва не расхохоталась.

– Тебе не о чем тревожиться, Рози. Я еду в Лондон за книгой.

– Какой книгой?

– Да так, провожу одно расследование.

– А, вот оно что! – Роуз снова зашагала по коридору. – Так и знала, что это связано с работой. Ты сняла камень с моей души.

– Всегда пожалуйста, – улыбнулась Лорел.

Идея начать поиски с Британской библиотеки принадлежала Джерри. Попытки нагуглить Вивьен не увенчались успехом, неизменно выводя их на валлийский регбийный сайт. Что Интернет, вот библиотека – другое дело, утверждал Джерри.

– Три миллиона новых единиц хранения ежегодно! – восклицал он увлеченно, заполняя регистрационную форму, – шесть миль библиотечных полок!

Особенно его восхищал онлайн-сервис.

– Представь, Лол, они вышлют нужные копии прямо на твой электронный адрес!

Тем не менее Лорел решила отправиться в Лондон сама (вот упрямица, улыбнулся Джерри). Пусть она и упрямица, но Лорел доводилось играть в детективных сериалах, и она знала, что иногда хорошему сыщику только и остается, что мерить мостовую в поисках улик. Что, если ей потребуется дополнительная информация? Заполнять новую форму и ждать ответа? Действие всегда лучше ожидания.

Они дошли до палаты, и Роуз толкнула дверь. Дороти спала. Во сне она казалась еще слабее, чем вчера утром. Лорел впервые подумала, что, возможно, угасание прогрессирует. Сестры посидели у постели матери, глядя, как поднимается и опускается во сне ее грудь. Затем Роуз взяла тряпку и стала протирать фотографии в рамках.

– Нужно заранее их упаковать, – сказала она мягко.

Лорел кивнула.

– Мама всегда дорожила этими снимками.

Лорел снова кивнула. Упоминание о фотографиях заставило ее вспомнить фотографию Вивьен и Дороти военной поры. На снимке стояла дата: май сорок первого. В мае сорок первого мама начала работать в пансионе бабушки Николсон, а Вивьен Дженкинс погибла во время авианалета. Интересно, где была сделана фотография? Кто ее сделал? Генри Дженкинс? Мамин приятель Джимми? Лорел вздохнула. Сплошные вопросы.

Дверь отворилась, вошла медсестра, и в палату проникли звуки внешнего мира: смех, телефонные звонки. Лорел смотрела, как медсестра замеряет пульс и температуру, делает записи. Закончив, она улыбнулась и сказала, что принесет обед попозже, чтобы не будить больную. Дверь за ней закрылась, и в палате снова воцарилась настороженная, выжидающая тишина. Неудивительно, что Дороти запросилась домой.

– Роуз? – неожиданно промолвила Лорел.

– Что?

– В том чемодане на чердаке, где ты нашла фотографию, больше не было ничего интересного?

Того, что могло бы помочь в расследовании. Интересно, удастся ли ей выпытать что-нибудь у Роуз, не выдав свою тайну?

– По правде говоря, я не приглядывалась. Боялась, что она поднимется за мной, если меня долго не будет. К счастью, ей хватило благоразумия остаться в постели…

Роуз запнулась.

– Что такое?

Роуз вздохнула, откинула волосы со лба.

– Нет-нет, ничего. Ума не приложу, куда я задевала ключ. С ней иногда бывает нелегко, сама знаешь. Когда я принесла ту книгу, она рассердилась. Я решила, она обрадуется, а она надулась и заворчала.

– А что ключ? Вспомнила, где он?

– Да-да, в ее прикроватной тумбочке. – Роуз виновато покачала головой. – Память стала совсем дырявая.

Лорел улыбнулась. Бедная, простодушная Роуз.

– Прости, Лол, ты что-то спрашивала про тот чемодан?

– Да так, не бери в голову.

Взглянув на часы, Роуз объявила, что ей пора за внучкой.

– Я заскочу вечером, Айрис заедет завтра утром. Нужно подготовиться к переезду… Знаешь, я чувствую почти воодушевление. – Роуз нахмурилась. – Наверное, я веду себя ужасно, учитывая…

– Какие тут могут быть правила поведения, Рози.

– Пожалуй, ты права. – Роуз наклонилась, поцеловала Лорел в щеку и ушла, оставив после себя запах лаванды.


Без Роуз в палате стало совсем тихо. Оставшись наедине с матерью, Лорел с новой силой ощутила, как ослабела Дороти за последние часы.

Телефон издал сигнал: входящее сообщение. Лорел обрадовалась весточке из внешнего мира. Британская библиотека сообщала, что заказанная книга будет доступна с завтрашнего утра, и напоминала о необходимости предъявить документ, удостоверяющий личность. Лорел дважды перечитала сообщение и с неохотой сунула телефон в сумку, возвращаясь мыслями в отупляющую тишину больничной палаты.

Тишина сводила с ума. Доктор сказал, что из-за лекарств Дороти может проспать до вечера, поэтому Лорел села рядом с кроватью матери, раскрыла альбом и начала говорить. Первые фотографии изображали молодую Дороти, только что приступившую к работе в приморском пансионе миссис Николсон. Лорел листала дальше, пересказывая семейную историю, слушая собственный уверенный голос, разгонявший застывшую тишину.

Наконец она добралась до снимка Джерри, сделанного на второй день его рождения. Малыша сфотографировали на кухне, до того как семейство отправилось на берег ручья. Юная Лорел – только посмотрите на эту челку! – держала братика на коленях, Роуз щекотала ему животик, Джерри заливался смехом, Айрис строго грозила пальцем фотографу, мама возилась с корзиной для пикника. Внезапно сердце Лорел ушло в пятки. На краю стола, рядом с вазой лежал нож. «Посмотри на нож, мам, положи его в корзину, и тебе не придется за ним возвращаться. И тогда не случится ничего страшного. Я слезу с дерева раньше, тот человек никого не застанет и уйдет несолоно хлебавши».

Лорел закрыла альбом. Желание ворошить семейное прошлое пропало. Она разгладила одеяло у мамы на груди и сказала:

– Вчера я виделась с Джерри.

– Джерри, – прошелестел тихий голос.

Лорел посмотрела на мать. Ее губы разжались, но глаза по-прежнему оставались закрытыми.

– Да, с Джерри. Ездила к нему в Кембридж. Он у нас умница. Составляет небесную карту. Разве могли мы подумать, что наш малыш добьется таких невероятных успехов? Он говорил, его приглашают в Штаты, такой шанс выпадает нечасто.

– Нечасто, – выдохнула Дороти пересохшими губами.

Лорел потянулась за кружкой. Мать сделала несколько неуверенных глотков, и ее глаза открылись.

– Лорел, – произнесла она мягко.

– Я здесь, мам, не волнуйся.

Тонкие веки задрожали.

– Ведь это, – Дороти тихо вздохнула, – никому не принесло вреда…

– Что, мам?

На глазах Дороти выступили слезы. Лорел осторожно, словно обращалась с испуганным младенцем, промокнула ее бледные щеки салфеткой.

– Что не принесло вреда, мам?

– Я просто воспользовалась, я взяла…

Что? Драгоценность? Фотографию? Жизнь Генри Дженкинса?

Дороти сжала руку Лорел, глаза расширились, голос окреп. В нем появилась отчаянная решимость во что бы то ни стало сказать то, что она давно собиралась сказать.

– Мне представилась возможность, Лорел. Это никому не принесло бы вреда. Я хотела… думала, что заслужила… что так будет справедливо.

Дороти хрипло вздохнула, и Лорел прошиб холодный пот. Слова тянулись медленно, словно паук ткал паутину.

– Ты веришь в справедливость, Лорел? Веришь, что, если нас ограбят, мы имеем право вернуть хотя бы часть?

– Не знаю, мам.

Всей душой Лорел хотелось увидеть древнюю старуху, свою мать, некогда изгонявшую чудовищ и осушавшую слезы поцелуями, раскаявшейся. Отчаянно хотелось ее утешить. И наконец узнать, что же такого она совершила.

– Смотря что мы потеряли и что надеемся обрести взамен, – осторожно сказала Лорел.

Лицо Дороти разгладилось, глаза потускнели.

– Все, – промолвила она, – я потеряла все.

Вечером того же дня Лорел курила, сидя на жестком и гладком полу чердака на ферме «Зеленый лог». Луч закатного солнца падал сквозь крохотные оконца прямо на чемодан ее матери. Лорел задумчиво затянулась. Она сидела здесь добрых полчаса в компании пепельницы, ключа и нечистой совести. Ключ нашелся легко. Всего-то и нужно, что вставить в замок, повернуть, и она узнает правду.

Какую правду?

Лорел не надеялась найти в чемодане подписанное признание. Просто чемодан казался самым очевидным местом для начала поисков. Уж если они с Джерри решили взяться за дело основательно, почему бы не начать с собственного дома? Теперь поздно сожалеть. Залезть в чемодан Дороти ничем не хуже, чем приставать с расспросами к Китти Баркер, изучать записки доктора Руфуса или рыться в библиотеке в поисках следов Вивьен Дженкинс.

Лорел разглядывала замок. В отсутствие Дороти она легко убедила себя, что вскрыть материнский чемодан будет просто. Дороти сама попросила Роуз достать оттуда книгу, чем Лорел хуже? У матери не было любимчиков (за исключением Джерри, но этим грешили все Николсоны), а значит, Дороти не стала бы возражать. Ущербная логика, но все лучше, чем ничего. К тому же, когда Дороти вернется домой, Лорел не хватит решимости рыться в ее чемодане. А значит, сейчас или никогда.

– Прости, мам, – Лорел решительно затушила сигарету, – я должна знать.

Затем осторожно встала, стараясь не задеть потолок, и, чувствуя себя великаншей, вставила ключ в замок. Назад пути не было – даже если она не рискнет заглянуть внутрь, преступление уже совершено.

Жесткие кожаные петли заскрипели. Лорел затаила дыхание, как маленькая девочка посмевшая нарушить неписаный закон. Голова закружилась. Рубикон был перейден. Лорел заглянула в чемодан.

Сверху лежал пожелтевший конверт, адресованный Дороти Николсон с фермы «Зеленый дол». На оливково-зеленой марке была изображена молодая Елизавета Вторая в коронационной мантии. При виде марки в памяти Лорел что-то шевельнулось. Адреса отправителя не было. Лорел вытащила из конверта светло-желтую карточку. Поперек карточки черными чернилами шло одно слово: «Спасибо». Лорел перевернула карточку: ничего.

Многим людям нашлось бы за что поблагодарить Дороти Николсон, но почему таким странным способом? Анонимно, без обратного адреса. Еще удивительнее, что мама сочла нужным хранить карточку под замком. Значит, Дороти знала, от кого она, а тот, кто счел нужным ее поблагодарить, хотел сделать это втайне.

Все это было крайне любопытно, и сердце Лорел забилось чаще, хотя едва ли находка имела отношение к ее поискам. (Или напротив, имела самое прямое, но выяснить это, не расспросив Дороти, не представлялось возможным, а расспрашивать мать Лорел пока не собиралась.) Она положила конверт обратно в чемодан, рядом с деревянной фигуркой Панча. Фигурка напомнила ей каникулы у бабушки Николсон в приморском пансионе.

В чемодане лежало еще что-то, занимавшее почти все место. Какое-то одеяло… нет, старая шуба. Лорел разглядывала некогда белый мех, держа шубку на вытянутых руках за плечики, словно прицениваясь.

В дальнем углу чердака стоял старый зеркальный шкаф. Детьми они часто забирались внутрь, Лорел чаще прочих. Остальные побаивались, что делало шкаф идеальным местом для уединения.

Лорел продела руки в рукава и оглядела себя в зеркале. Длина ниже колен, спереди пуговицы, поясок. Изящный фасон, тщательная отделка. Стоила шубка явно недешево. Неужели наемная работница в приморском пансионе могла позволить себе такую роскошную вещь?

Старая шубка пробудила воспоминания. А ведь Лорел уже надевала ее раньше! День выдался дождливый, и девочки так утомили Дороти, без конца носясь по лестнице вверх и вниз, что она прогнала их на чердак, велев поиграть в переодевания. Там стояла большая коробка со старыми шляпами, шарфами и прочими обносками, которые детская фантазия могла обратить в нечто волшебное.

Пока сестры возились с любимыми тряпками, Дороти углядела в углу чердака пакет, из которого торчало что-то белое. И вот она уже перед зеркалом, восхищенно разглядывая свой силуэт: злая, но прекрасная Снежная королева.

Маленькая Лорел не замечала проплешин и пятен на подкладке, однако прекрасно ощущала атмосферу роскоши, исходившую от этой вещи. Следующие несколько часов она отлично провела время, угрожая натравить на сестер волков, если они не станут ее слушаться, и пугая их дьявольским смехом. И когда мать позвала дочерей ужинать, Лорел не захотела снимать шубку и спустилась на кухню прямо в ней.

При виде старшей дочери Дороти изменилась в лице. Она явно не обрадовалась, но и браниться не стала. Уж лучше бы бранилась! Вместо этого Дороти смертельно побледнела и дрожащим голосом попросила Лорел переодеться. Немедленно. И поскольку Лорел заупрямилась, мать подошла к ней и сама сдернула шубку с ее плеч, приговаривая, что на улице жара, по́лы слишком длинные, недолго в них запутаться, упасть с лестницы и убиться насмерть. На лице Дороти застыло странное выражение: смесь страдания и страха. На мгновение Лорел показалось, что сейчас мать расплачется. Впрочем, тревога была напрасной: приказав дочери сесть за стол, Дороти сама отнесла шубку на чердак.

Больше Лорел ее не видела. Спустя несколько месяцев она решила попросить шубку для школьной постановки, но Дороти ответила, пряча глаза:

– Этот старый хлам? Я давно его выбросила. Нечего на чердаке мышей разводить.

На самом деле мать несколько десятилетий хранила шубку под замком. Лорел задумчиво пошарила в кармане. В атласной подкладке зияла дыра. В ней Лорел нащупала что-то твердое. Какая-то картонка. Лорел вытащила находку.

Маленький прямоугольный кусок картона со стертыми буквами. Лорел поднесла картонку к свету. Железнодорожный билет! В один конец, от Лондона до станции, ближайшей к пансиону бабушки Николсон. На билете еще видна была дата: двадцать третье мая тысяча девятьсот сорок первого года.

20

Лондон, февраль 1941 года

Джимми бодро шагал по улицам Лондона. Несколько недель назад они с Долли расстались. Он приходил на Кемпден-гроув, но Долли отказывалась разговаривать и не отвечала на письма. А сейчас ответила. Джимми положил ее письмо в карман, где в тот ужасный вечер лежало кольцо, наивно надеясь приманить удачу. Письмо пришло в редакцию в начале недели: всего несколько строк, Долли умоляла его о встрече на скамейке у памятника Питеру Пэну в Кенсингтонском парке, есть разговор, Джимми будет доволен.

Выходит, Долли передумала. Иначе как объяснить ее слова? Джимми очень переживал отказ Долли, однако не мог перестать надеяться. Он будет доволен, только если Долли примет его предложение. Видит бог, в последнее время жизнь не слишком его баловала.

Десять дней назад дом Джимми разбомбили. На какое-то время авианалеты прекратились, и зловещее затишье сводило людей с ума. А восемнадцатого января случайная бомба упала прямо на крышу над квартирой, где жили Джимми с отцом. Он возвращался с ночной смены, завернул за угол – и перед ним предстали дымящиеся руины. Не помня себя, Джимми бросился вперед. Он словно чужой слышал свой голос, ощущал свое тело, которое продолжало двигаться, дышать и перегонять кровь по сосудам. Джимми бродил по развалинам, звал отца, проклинал себя, что не нашел местечка спокойнее, что в самый нужный миг его не оказалось рядом. Раскопав среди обломков искореженную клетку Финчи, Джимми страшно закричал, не узнавая собственного голоса. Он словно вдруг попал в один из своих снимков, вот только разрушенный дом был его домом, уничтоженные пожитки его пожитками, а среди погибших был его собственный отец. И какие бы похвалы ни расточал издатель его фотографиям, Джимми только сейчас по-настоящему осознал тот ужас, который испытывает человек, внезапно лишившись всего.

С другой стороны улицы ему отчаянно махала соседка. Джимми подошел к ней, протянул руки, и женщина разрыдалась в его объятиях. Джимми тоже плакал, горячие слезы беспомощности, гнева и боли катились по щекам.

– Вы уже видели отца? – спросила соседка, подняв голову.

– Я не могу его найти, – ответил Джимми.

– Он ушел с людьми из Красного Креста. Милая сестричка предложила ему чашку чая, а вы ведь знаете, как он любит…

Джимми не дослушал. Он кинулся к церкви, вбежал внутрь и сразу увидел отца. Тот сидел за столом, рядом стояла чашка чая, на плече нахохлился Финчи. Миссис Хэмблин вовремя отвела старика в бомбоубежище. Ни разу в жизни Джимми не испытывал ни к кому такой горячей благодарности. Он с радостью отдал бы милой соседке все богатства мира, только отдавать теперь было нечего. У Джимми осталась лишь одежда, которая была на нем, и, слава богу, верный фотоаппарат. Что бы он делал без фотоаппарата?

Стоп, нельзя думать об отце. Эти мысли делали его уязвимым, а сегодня он должен быть сильным. Вести себя со сдержанным достоинством, даже с холодком. Долли решит, что он много о себе возомнил, однако Джимми хотелось, чтобы, увидев его, она поняла, что совершила ошибку.

Он свернул в парк и пошел мимо лужаек, превращенных в огороды, по дорожкам, казавшимся голыми без чугунных оград, которые сняли, чтобы переплавить на броню для танков. Долли всегда имела над ним власть, ей хватало одного взгляда, чтобы подчинить его своей воле. Ее смеющиеся глаза над чашкой чая, поймавшие взгляд Джимми тогда в Ковентри, дразнящий изгиб губ, таких волнующих, таких полных жизни. На сердце у Джимми потеплело, и он одернул себя, заставляя вспомнить, какую обиду нанесла ему Долли, вспомнить взгляды официантов, когда он остался один в ресторане, сжимая кольцо. Как, должно быть, они смеялись…

Он все сделал правильно (думал Джимми в тот день, вернувшись домой), просто его любовь к Долли была слишком сильна, а любовь делает из мужчин глупцов. Вот и сейчас, вопреки всем рассуждениям, подойдя к месту встречи, Джимми невольно перешел на бег.


Долли сидела на скамейке, там, где условились. Джимми увидел ее первым, перевел дыхание, приосанился, пригладил волосы. При взгляде на Долли его волнение сменилось удивлением. Прошло всего три недели (хотя Джимми они показались годами), но Долли изменилась. Ее красота никуда не делась, однако даже издали Джимми заметил, что с ней что-то не так. Он растерялся, и все его намерения быть твердым, и даже резким, пошли прахом. Она сидела, обняв себя руками, опустив глаза, маленькая и худенькая – Джимми совсем не ожидал увидеть ее такой, и эта перемена застала его врасплох.

Подняв глаза, Долли неуверенно улыбнулась. Джимми улыбнулся в ответ и пошел к ней, на ходу гадая, что стряслось с его Долли, кто ее обидел, куда подевались ее живость и страсть, и готовый, не раздумывая, покарать обидчика.

Долли встала со скамейки, они обнялись. Ее косточки казались хрупкими, как у птички. Снег то начинался, то снова переставал, хлипкая шубка Долли из старого протертого меха продувалась насквозь. Долли припала к его груди и застыла, и он, решивший быть непреклонным, вмиг забыл обиды и принялся гладить ее по волосам, словно испуганную сиротку.

– Джимми, – промолвила она наконец, прижимаясь лицом к его рубашке. – Ах, Джимми…

– Ш-ш-ш, – прошептал он, – тише, не плачь.

Но она все плакала, плакала и обнимала его, придавая Джимми уверенности в себе и заставляя ощущать странное воодушевление. Господи, да что с ним такое?

– Ах, Джимми, прости меня. Мне так стыдно.

– О чем ты говоришь, Долл?

Он взял ее за плечи, отстранился, и Долли неохотно встретила его взгляд.

– Я совершила ошибку. Я совершила столько ошибок! Я вела себя ужасно. Мое поведение в тот вечер… мне нет прощения.

Носового платка у Джимми не было, и он вытер ее мокрые щеки тряпочкой для объектива.

– Я не надеюсь, что ты простишь меня. И я знаю, что прошлого не вернуть, но я должна была попросить прощения. Мне важно сказать тебе в глаза, как я перед тобой виновата. – Долли моргнула сквозь слезы. – Я очень виновата перед тобой, Джимми.

Джимми кивнул. Ему следовало сказать что-нибудь, но он был так удивлен и растроган, что нужные слова не шли на ум. Однако Долли хватило и его кивка. Ее улыбка стала шире. В этой улыбке Джимми увидел прежнюю Долли, и ему захотелось остановить мгновение, не дать ей снова ускользнуть. Долли необходимо чувствовать себя счастливой, внезапно понял он. И это не эгоизм, просто ей, как фортепиано или арфе, требуется определенная настройка.

– Ну вот, – Долли облегченно вздохнула, – я все сказала.

– Ты все сказала, – отозвался Джимми. Голос предательски дрогнул, и, не в силах противиться желанию, он обвел пальцем ее верхнюю губу.

Долли сжала губы, закрыла глаза. Мокрые ресницы чернели на фоне бледных щек.

Она еще постояла так, словно хотела навсегда запомнить это мгновение, затем отпрянула и робко взглянула на Джимми.

– Итак, – промолвила она.

– Итак, – отозвался он, вытащил пачку, предложил Долли. Она радостно схватила сигарету.

– Ты читаешь мои мысли. Я совсем обессилела.

– Ты?

– Я. Я изменилась, Джимми, – сказала Долли просто, но ее слова в точности выражали то, что с первого взгляда почувствовал Джимми. Он вздохнул, поднес спичку к ее сигарете, закурил сам и махнул рукой к выходу из парка.

– Пошли, хватит шептаться, не то люди решат, что мы шпионы.

Они направились туда, где раньше стояли ворота, вежливо болтая ни о чем. На улице остановились, никто не решался начать первым.

Наконец Долли не выдержала.

– Я рада, что ты пришел, Джимми, хотя я этого не заслужила. Спасибо тебе.

В первое мгновение Джимми не понял, что Долли прощается, но когда она храбро улыбнулась и протянула ему руку, до него дошло. Она извинилась, сказала то, что хотела сказать, и теперь уходит. Она просто хотела его утешить.

Правда предстала перед Джимми, словно в ослепительной вспышке. Единственное, что могло его утешить, – это женитьба на Долли!

– Долл, постой…

Она повесила сумочку на руку, собираясь уходить, но обернулась.

– На работу мне еще рано, – продолжил Джимми, – давай поедим.

Однажды он уже продумал все до мелочей, но сейчас ему было не до того. К черту гордость, к черту правила. Случайная бомба – и всему придет конец. Он с трудом дождался, когда официантка отойдет от столика, набрался решимости и выпалил:

– Долл, мое предложение остается в силе. Я люблю тебя, я всегда тебя любил. И я хочу на тебе жениться.

Долли изумленно смотрела на него, да и кто бы стал ее упрекать? Только что она выбирала между яичницей и кроликом, и вдруг такое.

– Ты серьезно? После всего, что…

– После всего, что было.

Он сжал ее маленькую ручку в ладони. Бледные запястья покрывали царапины.

– Я не могу предложить тебе кольцо, Долл. Мой дом разбомбили, я все потерял. Хорошо хоть отец уцелел.

Долли слегка кивнула, еще пребывая в оцепенении, и Джимми продолжил. Его преследовало смутное чувство, что он говорит не то и не так, однако остановиться он не мог.

– Слава богу, мой старик оказался крепким малым. Когда я нашел его, он пил чай с сестрами из Красного Креста. – Джимми улыбнулся и покачал головой. – Неважно, что кольца больше нет; я куплю тебе новое, как только смогу.

Долли сглотнула и мягко промолвила:

– Ах, Джимми, как же мало ты меня знаешь, если думаешь, что меня заботит кольцо.

Пришла пора Джимми удивиться.

– А разве нет?

– Мне не нужно кольцо, чтобы связать наши судьбы. – Долли сжала его руку, в глазах блеснули слезы. – Я тоже люблю тебя, Джимми. Всегда любила. Что мне сделать, чтобы ты поверил?


Они ели медленно, исподтишка поглядывая друг на друга и смущенно улыбаясь. А когда закончили, Джимми зажег сигарету и спросил:

– Наверное, твоя хозяйка захочет, чтобы я забирал невесту с Кемпден-гроув?

Внезапно у Долли изменилось лицо.

– Долл? Что случилось?

И тогда она рассказала ему все: о смерти леди Гвендолен и о том, что ей пришлось уйти с Кемпден-гроув, и о том, что теперь она работает на военном заводе, чтобы платить за квартиру.

– Разве леди Гвендолен не упомянула тебя в завещании? – спросил Джимми. – Ты ведь говорила, что она намерена все оставить тебе.

Долли отвернулась к окну, на лице застыла горькая гримаса.

– Кое-что пошло не так, как было задумано.

Значит, ее грусть, ее потерянный вид связаны с бывшей хозяйкой?

– Что пошло не так, Долл?

Долли прятала глаза, однако Джимми и не думал отступать. Пусть его назовут эгоистом, но он любил свою Долли, собирался на ней жениться и не желал слышать отговорок. Он замолчал, давая ей понять, что все равно своего добьется.

Обреченно вздохнув, Долли промолвила:

– Вмешалась женщина, Джимми. Влиятельная и богатая. Из-за нее моя жизнь превратилась в кошмар. – Она осмелилась поднять на него глаза. – В одиночку против Вивьен мне было не выстоять.

– Вивьен? Из столовой Женской добровольческой службы? Разве вы не подруги?

– Когда-то и я так думала, – печально улыбнулась Долли. – По крайней мере, сначала.

– Так что стряслось?

Долли поежилась в тонкой блузе и смущенно уставилась в стол.

– Я хотела вернуть ей одну вещь, медальон на цепочке, который она потеряла, но когда я зашла к ней, Вивьен не оказалось дома. Меня встретил ее муж, писатель, я рассказывала тебе о нем. Он предложил подождать Вивьен, я согласилась… – Долли опустила голову, и ее кудри мягко качнулись. – Наверное, мне не следовало принимать его приглашение, потому что, когда Вивьен вернулась, она впала в ярость. По ее лицу я видела, что она подозревает меня в… ну, можешь себе представить. Я пыталась объясниться, воззвать к ее рассудку, но… – Она снова отвернулась к окну, и слабый солнечный луч упал на высокие скулы. – Неважно, у меня ничего не вышло.

Сердце Джимми забилось часто, возмущение боролось в нем с отвращением.

– Что она сделала, Долл?

Долли сглотнула, и Джимми решил, что сейчас она разрыдается. Однако он ошибся. Долли грустно посмотрела на него, и внутри у Джимми что-то надломилось, таким потерянным было ее лицо.

– Она оболгала меня, – прошептала Долли. – Оговорила меня перед мужем, но, главное, перед леди Гвендолен. Заявила, что я воровка и мне нельзя доверять.

– Но это же… – Джимми онемел от ярости. – Это омерзительно.

– Хуже всего, что она сама лгунья. У нее есть любовник. Помнишь, в столовой, она рассказывала тебе о докторе?

– О том, который устроил детскую больницу?

– Все это для отвода глаз. Нет, больница настоящая, однако доктор – любовник Вивьен. Она использует больницу в качестве предлога.

Долли трясло. Предательство лучшей подруги – что может быть горше?

– Бедная моя Долл.

– Не стоит меня жалеть, – промолвила Долли с напускной храбростью, и сердце Джимми заныло. – Она сильно меня обидела, но я обещала себе, что не позволю ей себя раздавить.

– Узнаю мою храбрую девочку.

– Просто я…

К столу подошла официантка, чтобы забрать тарелки. «Решила, что мы поругались», – подумал Джимми. И впрямь, все свидетельствовало о ссоре: то, как резко они замолчали, как смущенно Долли отвела взгляд, пока Джимми отвечал на дежурные остроты. Официантка глазела на Долли, та старательно прятала лицо. Джимми смотрел на ее профиль, видел, как дрожит нижняя губа.

– Довольно, спасибо, – сказал он, стремясь поскорее избавиться от назойливого внимания.

– А пудинг?

– Нет, благодарю вас.

– Ну, как хотите, – фыркнула официантка и удалилась.

– Долл, – произнес Джимми, когда они остались одни, – что ты хотела сказать?

Долли прижимала пальцы к губам, чтобы не разреветься.

– Просто я любила леди Гвендолен, любила, как мать. А она сошла в могилу, считая меня лгуньей и воровкой…

– Ш-ш-ш, не плачь. – Джимми пересел к Долли и принялся целовать ее мокрые щеки. – Леди Гвендолен знала, как ты к ней относишься. Ты доказывала ей свою преданность каждый день. И вообще…

– Что?

– Вивьен не удастся тебя раздавить.

– Ох, Джимми, – Долли крутила пуговицу на его рубашке. – Я благодарна тебе за поддержку, но как мне с ней поквитаться?

– Теперь тебе придется прожить долгую жизнь в любви и счастье.

Долли моргнула.

– Со мной. – Он улыбнулся, заправил ей за ухо выбившуюся прядь. – Мы непременно с ней поквитаемся. Накопим денег, уедем к морю или куда тебе захочется. И будем жить долго и счастливо до самой смерти. – Джимми поцеловал ее в кончик носа. – Согласна?

Долли неуверенно кивнула.

– Согласна, Долл?

Теперь она улыбалась. Сомнения, если и посетили Долли на время, улетучились.

– Я не хочу быть неблагодарной, Джимми, – вздохнула она, прижавшись щекой к его руке. – Просто мне невыносимо здесь оставаться.

– Подожди еще немного. Я снимаю день и ночь, фотографию за фотографией, издатель меня хвалит. Я подсчитал, что если…

Долли вскрикнула и сжала его запястье. Джимми запнулся.

– Фотография, – выдохнула Долли. – Джимми, какая отличная идея! Теперь мы сможем уехать к морю. А главное, проучить Вивьен! – Глаза Долли сияли. – Ты ведь этого хочешь? Уехать, начать новую жизнь?

– Но деньги, Долл, у меня нет…

– Ты меня не слушаешь! Я нашла способ раздобыть деньги!

И хотя Долли еще не закончила свою мысль, сердце Джимми заныло. Нет, он не допустит, чтобы этот чудесный день закончился так.

– Помнишь, – продолжила Долли возбужденно, вынимая из пачки новую сигарету, – ты сказал, что готов ради меня на все?

Джимми смотрел, как Долли прикуривает. Он прекрасно все помнил, более того, не собирался отказываться от своих слов. Однако лихорадочный блеск ее глаз, дрожащие пальцы рождали в нем нехорошие предчувствия. Джимми не знал, что задумала Долли, но сильно сомневался, что ему это понравится.

Долли жадно затянулась и выпустила изо рта струю дыма.

– Вивьен Дженкинс очень богата. Кроме того, она лгунья, она оговорила меня перед теми, кого я любила, лишила обещанного наследства. Но мне известна ее слабость.

– Слабость?

– Любящий муж. Его сердце разобьется, когда он узнает, что Вивьен ему неверна.

Джимми машинально кивнул.

– Представь, что кто-то раздобудет фотографию, на которой Вивьен снята вместе с любовником?

– И что? – спросил Джимми ровным, чужим голосом.

На губах Долли дрожала нервная улыбка.

– А то, что она выложит за эту фотографию столько, сколько попросят. Вполне достаточно для двух юных влюбленных, которые задумали побег.

Долли играет, это одна из ее странных игр, внезапно подумал Джимми, пытаясь осознать услышанные слова. Сейчас она бросит притворяться, звонко рассмеется и воскликнет: «Джимми, я пошутила! За кого ты меня принимаешь?»

Однако Долли не шутила. Она сжала руку Джимми в ладонях и поцеловала ее.

– У нас будут деньги, Джимми, – прошептала она, прижав его руку к теплой щеке. – И все будет так, как ты хотел. Мы поженимся и станем жить долго и счастливо до самой смерти. Разве не об этом ты мечтал?

Долли знала, о чем говорит.

– Не стоит ее жалеть, Джимми. Ты сам сказал, она это заслужила. – Долли затянулась, продолжая лихорадочно говорить сквозь дым. – Вивьен уговаривала меня порвать с тобой, Джимми. Она настраивала меня против тебя. Разве ты не видишь, сколько горя принесла она нам обоим?

Джимми не знал, что и думать. Идея Долли вызывала у него отвращение. Не меньшее отвращение испытывал Джимми и к себе.

– Ты хочешь, чтобы я сделал эту фотографию? – спросил он, не узнавая собственного голоса.

Долли улыбнулась.

– Нет, что ты! Это слишком опасно, слишком непредсказуемо. Моя идея гораздо проще.

– И какова же твоя идея, Долл? – спросил он, не сводя глаз с металлической окантовки стола.

– Я сама сделаю эту фотографию. – Долли шутливо крутанула его пуговицу, и та осталась у нее в руках. – И на ней вместе с Вивьен будешь ты.

21

Лондон, 2011 год

Пробок не было, и к одиннадцати Лорел оказалась на Юстон-роуд. Втиснув зеленый «мини» на стоянку рядом с железнодорожной станцией – отлично, до Британской библиотеки рукой подать, – Лорел огляделась в поисках черных с синим навесов кафе «Неро». Утро без кофеина давало о себе знать.

Спустя двадцать минут гораздо более собранная Лорел шла по серо-белому фойе к столу регистрации. Молодая женщина с бейджем, на котором значилось «Бонни», ее не узнала. Оглядев себя в зеркале двери, Лорел не обиделась. Полночи она ворочалась, размышляя о Дороти и Вивьен Дженкинс, заснула только к утру и уже спустя десять минут после подъема была за рулем. Похвальная скорость, вот только свежести ей это не прибавило.

Лорел взъерошила волосы.

– Вам помочь? – спросила Бонни.

– Даже не знаю, как вас и благодарить.

Она протянула библиотекарше листок с номером, написанным рукой Джерри.

– Для меня должны были отложить книгу, – сказала Лорел.

– Сейчас все узнаем. – Бонни принялась стучать по клавиатуре. – Мне нужен документ, чтобы вас зарегистрировать.

Лорел предъявила документ.

– Лорел Николсон, как актриса.

– Да, – согласилась Лорел. Как актриса.

Бонни выписала пропуск и показала в направлении винтовой лестницы.

– Вам на второй. Идите прямо к стойке, ваша книга там.

На втором этаже Лорел ждал любезный джентльмен с белой курчавой бородой и в вязаном жилете. Лорел предъявила ему распечатку, которую получила внизу, он подошел к книжным полкам и спустя несколько секунд выложил на стойку тонкий том в кожаном переплете.

Дрожа от нетерпения, Лорел прочла на обложке: «Генри Дженкинс: жизнь, любовь и смерть писателя».

Найдя место в углу, она открыла книгу и вдохнула многообещающий аромат пыльных страниц. Книга была тоненькая, отпечатанная в каком-то неизвестном издательстве, и выглядела кустарно: странный шрифт, узкие поля, серые слепые репродукции. Значительную часть книги составляли отрывки из романов самого Генри Дженкинса. Впрочем, нужно же с чего-то начинать. Лорел пробежала глазами оглавление. В глаза бросилось название главы, привлекшей ее внимание еще в Интернете: страница девяносто семь, «Брак».

Однако Лорел решила начать сначала. В последнее время, стоило ей закрыть глаза, на сетчатке возникал образ мужчины в черной шляпе, шагающего по залитой солнцем садовой дорожке. Она барабанила пальцами по странице с оглавлением. Наконец-то ей представилась возможность раскрасить темный силуэт, при воспоминании о котором кожа покрывалась мурашками. И возможно, понять, что заставило Дороти совершить то, что она совершила. Набирая имя Генри Дженкинса в Интернете, Лорел испытывала ужас, но эта скромная книжица ее не пугала. Ее издали в далеком шестьдесят третьем (Лорел сверилась с выходными данными), а значит, на свете осталось не так уж много экземпляров. Тот, который держала в руках Лорел, долгие годы прозябал среди миллионов забытых книг. Если внутри обнаружится что-нибудь неприятное, Лорел просто захлопнет ее, вернет библиотекарю и никогда больше о ней не вспомнит. Она помедлила, кончики пальцев покалывало. Глубоко вдохнув, Лорел открыла книгу и погрузилась в рассказ об ужасном незнакомце в черной шляпе.


Когда Генри Рональду Дженкинсу было шесть лет, полицейские прямо на его глазах избили до полусмерти человека. Это случилось в маленькой йоркширской деревушке. Тот человек, как шептались местные, проживал в адском месте под названием Денаби в долине Крэгс, «худшей деревне в Англии». Происшествие навсегда осталось в памяти юного Дженкинса, и в своем дебютном романе «Черные алмазы, или Милосердие угольных магнатов», опубликованном в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, он произвел на свет одного из самых заметных литературных персонажей довоенного времени, печальная судьба которого вызвала сочувствие критиков и читателей.

В первой главе полицейские избивают ногами Уолтера Харрисона, человека неграмотного, но работящего, чьи жизненные перипетии приводят его к мысли о необходимости социального переустройства и становятся, в конечном счете, причиной преждевременной смерти. Об определяющем влиянии реальных событий на его произведения – «и мою душу» – Генри Дженкинс заявлял в интервью Би-би-си в тысяча девятьсот тридцать пятом году: «В тот день, когда я увидел, как люди в форме втаптывают человека в грязь, я понял, что в нашем обществе есть слабые и сильные, и станешь ты сильным или слабым зависит не от твоих заслуг».

Эта тема нашла продолжение в следующих романах Дженкинса. «Черные алмазы» были признаны шедевром и стали издательской сенсацией. Его ранние произведения особенно хвалили за жизненность, правдивое описание рабочего класса, бедности и физического насилия.

Дженкинс и сам происходил из бедной семьи. Его отец славился суровым нравом, работал шахтным инспектором, сильно выпивал – «правда, только по субботам» – и муштровал собственных домочадцев, «словно мы были его подчиненными на шахте». Генри, единственному из шестерых братьев, удалось переломить судьбу и вырваться из социальной среды, в которой он был рожден. Он вспоминал своих родителей: «Моя мать была красивой, но тщеславной женщиной, считавшей, что жизнь сурово с ней обошлась. Она не знала, как изменить свой жребий, и постоянное недовольство делало ее раздражительной. Мать вечно изводила отца придирками, а тот, будучи от природы физически крепок, уступал жене в силе характера. Мы не были счастливым семейством».

Когда интервьюер спросил Генри, послужила ли семейная жизнь его родителей материалом для его романов, тот рассмеялся и ответил: «И даже более того. Их образ жизни стал примером того, от чего я бежал всю жизнь».

И, надо сказать, побег удался. Не по годам смышленому и упорному юноше удалось вырваться из низов и штурмом взять литературный Олимп. На вопрос журнала «Таймс», кому он обязан своим невероятным успехом, Дженкинс упомянул школьного учителя, который сумел разглядеть его дарование и уговорил способного ученика держать экзамен в одно из лучших закрытых учебных заведений страны. В возрасте десяти лет Дженкинс был принят в престижную школу Нордстром в Оксфордшире. В 1911 году Генри в одиночку сел на поезд и отправился в школу. Домой он больше не возвращался.

Многие выпускники престижных пансионов, особенно из бедных семей, жалуются на тяготы школьной жизни, но только не Дженкинс, который говорил так: «Учеба в Нордстроме навсегда изменила мою жизнь в лучшую сторону».

Наставник Генри, Джонатан Карлайон, так отзывался о воспитаннике: «Он был потрясающе трудолюбив. С блеском выдержал экзамены и на следующий год без труда поступил в Оксфорд».

Отдавая должное интеллектуальным способностям Генри, его университетский приятель и собрат по перу Аллен Хеннесси упоминает еще об одном таланте Дженкинса: «Я не встречал другого человека, который обладал бы таким обаянием. Если вам нравилась девушка, не стоило знакомить ее с Генри. Один взгляд его необыкновенных глаз – и вы отступали на второй план». Из этого вовсе не следует, что Генри злоупотреблял своими «чарами»: «Он был красив и любезен, ему нравилось женское внимание, но Генри никогда не был плейбоем», – писал его издатель в «Макмиллан» Рой Эдвардс.

Каким бы успехом ни пользовался Генри Дженкинс у прекрасного пола, его личная жизнь складывалась не так гладко, как литературная карьера. В тысяча девятьсот тридцатом помолвка с мисс Элизой Холдсток была расторгнута, и в дальнейшем Генри никогда не упоминал о своей бывшей невесте. В тысяча девятьсот тридцать восьмом он женился на Вивьен Лонгмейер, племяннице своего наставника в Нордстроме. Несмотря на разницу в двадцать лет, Генри считал женитьбу «венцом жизни». Пара поселилась в Лондоне и счастливо жила там в предвоенные годы. Незадолго до объявления войны Генри начал работать в Министерстве информации, его выдающиеся успехи на этом поприще не стали неожиданностью для тех, кто его знал. Как сказал Аллен Хеннесси: «Все, за что брался Генри, он делал превосходно. Он был хорош в спорте и науках, очарователен в общении. Мир создан для таких, как он».

Как бы то ни было, мир не всегда благоволит людям вроде Дженкинса. Гибель жены под бомбежкой выбила его из колеи, и жизнь писателя начала стремительно клониться к закату. Больше он не опубликовал ни одной книги. Неизвестно даже, продолжал ли Генри писать.

Когда в тысяча девятьсот шестьдесят первом году Генри Рональд Дженкинс умер, газеты, некогда провозглашавшие его гением, даже не упомянули об этом факте. В начале шестидесятых ходили слухи, будто Генри Дженкинс и небезызвестный «суффолкский извращенец» – одно лицо, но официального подтверждения нет и поныне. Однако само то, что подобное предположение могло возникнуть, свидетельствует о глубине его падения. Мальчик, о котором его наставник писал, что он «способен достичь всего, чего ни пожелает», умер в безвестности. Человека, некогда имевшего все, постиг бесславный конец. Кончина Дженкинса трагически перекликается с гибелью одного из его персонажей, Уолтера Харрисона, жизнь которого состояла из любви и потерь и которого также ждала одинокая смерть.


Лорел со вздохом откинулась на спинку кресла. Ничего нового по сравнению с тем, что она уже вычитала в Интернете. А самое главное, кроме фразы о бесславном конце Генри Дженкинса, ничего, что относилось бы к Дороти Николсон или к ферме «Зеленый лог»! Слава богу. До сих пор Лорел не осознавала, как боится прочесть что-нибудь страшное про свою мать. Пока же худшим в прологе оказалась история человека, который всего в жизни добился сам, своим трудом и талантом, а ведь Лорел надеялась найти что-нибудь, что оправдало бы ее глубокую личную неприязнь к мужчине в черной шляпе.

Интересно, не мог ли биограф Генри Дженкинса ошибаться? Нет, поистине ее заносчивость не знает пределов: одно дело доверять собственной интуиции, совсем другое – подвергать сомнению компетентность автора, досконально изучившего жизнь писателя.

Лорел всмотрелась в резкие правильные черты Дженкинса на фронтисписе, пытаясь разглядеть за злобной маской, которую рисовало ее предубеждение, героя пролога – обаятельного и талантливого писателя. На этом снимке он был моложе, чем на тех фотографиях, которые Лорел видела в Сети; пришлось признать, что Генри Дженкинс – очень красивый мужчина. Он напоминал ей одного актера, с которым у нее был короткий, но бурный роман. В шестидесятые они вместе играли в пьесе Чехова. Из этих отношений ничего не вышло – театральные романы редко заканчиваются чем-нибудь серьезным, – но тогда чувства перехлестывали через край.

Лорел захлопнула книгу. Ее щеки порозовели от воспоминаний. Впрочем, все это крайне некстати, учитывая обстоятельства. Лорел напомнила себе о цели своих поисков, открыла книгу на девяносто седьмой странице, глубоко вздохнула и погрузилась в главу под названием «Брак».


В молодости Генри Дженкинсу не везло с девушками, однако весной тысяча девятьсот тридцать восьмого года его судьба изменилась. Наставник, мистер Джонатан Карлайон, пригласил тогда уже знаменитого писателя выступить перед выпускниками с лекцией о превратностях литературной карьеры. Возвращаясь через парк к машине, Генри встретил семнадцатилетнюю племянницу и воспитанницу Карлайона, красавицу Вивьен Лонгмейер. Эта судьбоносная встреча описана в романе «Строптивая муза», одном из самых удачных творений Дженкинса, столь непохожем на его раннюю сурово реалистичную прозу.

Как сама Вивьен Дженкинс относилась к тому, что подробности ее частной жизни выставлены напоказ, осталось тайной. Как, впрочем, и характер миссис Дженкинс. Ее жизнь трагически оборвалась в молодом возрасте: Вивьен Дженкинс погибла во время авианалета. Единственное, в чем не приходится сомневаться – судя по безграничному обожанию, которое питал к своей «строптивой музе» писатель, – так это в ее выдающейся красоте и очаровании.


Далее шел отрывок из «Строптивой музы», в котором Генри Дженкинс упоенно повествовал о встрече со своей юной избранницей. Лорел, уже читавшая книгу, пролистнула несколько страниц и принялась читать скупые факты из жизни Вивьен:


Вивьен Лонгмейер была дочерью единственной сестры Джонатана Карлайона Изабель, сбежавшей из дома с австралийским солдатом после Первой мировой войны. Нил и Изабель Лонгмейер поселились в маленьком поселке лесозаготовщиков на горе Тамборин на юго-востоке Квинсленда. Вивьен была третьим ребенком из четверых. Первые восемь лет своей жизни она вела тихую и мирную жизнь в родном доме, пока ее не отослали в Англию, к дяде по материнской линии, учиться в школе, которую он основал на землях фамильного имения.

Впервые Вивьен Лонгмейер упоминается в трудах молодой мисс Кэти Эллис, в будущем заслуженного педагога, которая сопровождала юную Вивьен на пути из Австралии в Англию в 1929 году. В своих мемуарах «Рожденная учить» она пишет, что именно встреча с Вивьен подвигла ее посвятить жизнь образованию детей, перенесших психологические травмы.

«Ее австралийская тетя предупредила меня, что девочка глуповата и, возможно, во время долгого путешествия предпочтет замкнуться в себе. Тогда я была молода и не посмела осудить эту женщину за черствость, граничащую с безразличием, но уже в ту пору больше доверяла собственным глазам. Мне хватило взгляда, чтобы понять: Вивьен Лонгмейер вовсе не глупа. Однако я видела, что заставило ее тетю так думать. Девочке было присуще обыкновение, порой раздражающее, долгое время сидеть неподвижно, а по ее лицу – отнюдь не глупому – пробегали отсветы мыслей, которыми Вивьен не собиралась ни с кем делиться.

Я сама с детства одарена богатым воображением. Мне свойственна привычка грезить наяву и записывать свои мысли в дневник – этому обыкновению я верна по сей день, – за что мне неоднократно попадало от отца, сурового протестантского пастора. Поэтому я сразу увидела, что Вивьен живет напряженной внутренней жизнью. Для ребенка, внезапно утратившего дом, семью, страну, где он родился, немаловажно сохранить те крохи собственной индивидуальности, которые у него остались.

Во время долгого морского путешествия мне удалось войти в доверие к Вивьен и установить с ней дружеские отношения, которые продолжались много лет. Мы регулярно переписывались до самой ее трагической смерти, и, хотя я никогда не называла себя учителем Вивьен, я рада, что могу назвать себя ее другом. У нее было не слишком много друзей: она принадлежала к тем людям, любви и внимания которых ищут и добиваются, но сама не обладала умением легко завязывать отношения».

Обыкновение Вивьен замыкаться в своем внутреннем мире, подмеченное Кэти Эллис, совпадает с описаниями взрослой Вивьен: «Она была красива, из тех людей, от которых трудно отвести глаз, но впоследствии вам кажется, что вы проглядели что-то важное».

«Именно самодостаточность делала ее такой привлекательной – казалось, она ни в ком не нуждается».

Возможно, именно эта таинственная, почти потусторонняя манера Вивьен и привлекла Генри Дженкинса в тот вечер в саду. Как и то, что она, подобно ему, пережила в детстве трагедию и была насильно вырвана из привычного мира в иное, чуждое окружение.

«Мы оба были чужаками, – говорил Генри Дженкинс в интервью Би-би-си. – И мы принадлежали друг другу. Я понял это с первого взгляда. Когда я увидел ее, в белых кружевах, то понял, что мой путь, начавшийся в школе Нордстром, в определенном смысле завершен».


На фотографии, помещенной тут же, молодожены выходили из церкви. Вивьен не сводила глаз с Генри, ее фату развевал ветерок, а он крепко сжимал руку невесты и в упор смотрел на фотографа. Радостные гости осыпали молодых рисом, но, глядя на фотографию, Лорел ощущала печаль. Все старые снимки таковы – знание того, что ожидает в будущем, отрезвляет. Особенно в данном случае. Она собственными глазами видела насильственную смерть Генри Дженкинса и знала, что юной, исполненной радужных надежд новобрачной осталось жить всего около трех лет.


Не приходится сомневаться, что Генри Дженкинс любил жену до умопомрачения. Он называл ее своей «благодатью», своим «спасением» и неоднократно утверждал, что без Вивьен его жизнь утратит всякий смысл. По иронии судьбы его слова оказались пророческими: после трагической смерти Вивьен двадцать третьего мая сорок первого года жизнь Генри пошла под откос. Работая в Министерстве информации, он был прекрасно осведомлен о суровых тяготах, которое испытывало гражданское население во время бомбежек, но отказывался признать, то причиной гибели его жены был обычный авианалет. Впоследствии стало ясно, что несуразные обвинения Дженкинса (он утверждал, что она стала жертвой мошенников и никогда бы не оказалась на месте бомбежки, если бы ее туда не заманили) были предвестниками его безумия. Генри Дженкинс клялся, что «найдет виновных и добьется, чтобы они понесли наказание».

В середине тысяча девятьсот сорокового Генри Дженкинс был госпитализирован с серьезным нервным расстройством, однако безумие преследовало его всю оставшуюся жизнь, пока не привело, опустившегося и всеми покинутого, к одинокой смерти в тысяча девятьсот шестьдесят первом году.


Лорел резко захлопнула книгу. Она не хотела дальше читать о подозрениях Генри Дженкинса и его обещании найти виновных. Похоже, он это обещание сдержал, и она своими глазами видела результат. Получалось, что именно маму с ее «планом» Генри винил в смерти своей жены. Что Дороти и есть мошенница, которая что-то хотела взять у Вивьен, а для этого заманила ее в какое-то место, где та и погибла.

Вздрогнув, Лорел виновато огляделась, испытывая неприятное чувство, словно за ней следят. Она думала о матери, о сожалениях Дороти, о ее словах про «второй шанс» – все эти звездочки на темном ночном небе складывались в созвездия, которых Лорел не желала различать.

Она опустила глаза на ни в чем не повинную черную обложку. Мама знает ответы на все вопросы, но их знала и Вивьен. Лицо на фотографии, имя в дарственной надписи на титульном листе, вымысел, ускользавший в щели истории.

И все-таки Вивьен была ключом ко всем тайнам.

Внезапно Лорел поняла, что именно из-за Вивьен план Дороти не удался.

Кэти Эллис с теплотой отзывалась о юной Вивьен, Китти Баркер называла ее надменной и безразличной. Возможно, детская трагедия превратила Вивьен в бездушную богачку, холодную и неприступную? Однако, если верить биографии, горе Генри Дженкинса было неподдельным, а то, что он десятилетие спустя по-прежнему искал виновных, подразумевало, что Вивьен была женщина незаурядная и достойная любви.

Лорел еще раз лихорадочно пролистала книгу, на сей раз в поисках фамилии и названия, а найдя их, дрожащей рукой переписала на листок бумаги: «Кэти Эллис “Рожденная учить”». Вивьен делала вид, будто не нуждается в друзьях, однако писала письма Кэти Эллис – письма, в которых (Лорел очень хотела верить) делилась со старой подругой самыми страшными тайнами. В наши дни редко кто хранит переписку, но, очевидно, Кэти Эллис, мемуаристка и заслуженный педагог, должна была беречь каждый пожелтелый листок!

Чем дальше продвигалась Лорел в своих исследованиях, тем яснее становилось: Вивьен ключ ко всему. Поймать ее ускользающую тень – и Лорел наконец-то узнает, в чем заключался хитроумный план Дороти, а также почему все пошло прахом.

Лорел улыбнулась – кажется, неуловимая Вивьен все-таки оставила за собой еле различимый след.

Часть третья

Вивьен

22

Тамборин-маунтин Австралия, 1929 год

Вивьен наказали только из-за того, что все случилось перед магазином мистера Вэя на Мейн-стрит. Отец не хотел ее наказывать, он был человек мягкий (война выплавила из его характера последнюю сталь) и, по правде сказать, всегда восхищался неукротимым нравом своей младшенькой. Однако мистер Вэй все кричал и кричал про ребенка и розги, жалеть и портить, так что на улице собралась толпа, и, видит бог, солнце пекло адски… И все равно он бы никогда не поднял руку на собственного ребенка, а уж тем более – за драку с таким противным мальчишкой, как Джонс, который сам первый лезет обзываться. Поэтому отец сделал единственное, что мог: прилюдно пообещал не брать Вивьен на пикник, о чем сильно потом жалел. Они с мамой жарко спорили каждый вечер, надо ли было так поступать, да только сказанного не воротишь. Слишком много людей слышали отцовское обещание. Слова сорвались у него с языка и вошли в уши Вивьен, а она даже в свои восемь лет знала, что теперь остается одно: выпятить подбородок, скрестить руки на груди и сделать вид, будто ей не очень-то и хотелось ехать.

Так и вышло, что она осталась дома одна в самый жаркий день лета тысяча девятьсот двадцать девятого года, когда вся ее семья укатила в Саутпорт на ежегодный пикник лесозаготовщиков. Во время завтрака отец строго-настрого объяснил, что делать и чего не делать (второй перечень был гораздо длиннее), мама, думая, что никто на нее не смотрит, раза два огорченно стиснула руки, всем детям превентивно дали по ложке касторки, а Вивьен – две (потому что ей сегодня будет в два раза нужнее), и, после недолгой суматохи сборов, все остальные уселись в «Форд» и выехали на проселочную дорогу.

Без них в доме стало тихо и как-то даже темно. Пылинки неподвижно повисли в воздухе. С кухонного стола, за которым все смеялись и спорили еще минуту назад, убрали остатки завтрака; теперь там остывали мамины банки с вареньем и лежал блокнот, в котором отец велел написать извинения мистеру Вэю и Поли Джонсу. Вивьен написала: «Дорогой мистер Вэй!» – потом зачеркнула «дорогой» и стала смотреть на чистый лист, гадая, сколько слов надо, чтобы его заполнить. Хорошо бы эти слова как-нибудь появились на бумаге до папиного возвращения.

Когда стало ясно, что извинение само не напишется, Вивьен положила авторучку, закинула руки за голову и немного поболтала босыми ногами, оглядывая комнату: картины в тяжелых рамах, мебель красного дерева, плетеную кушетку под вязаным кружевным покрывалом. Все это составляло дом – ненавистное место, где взрослые и уроки, где чистят зубы и умываются, расчесывают волосы и завязывают шнурки, где тебе говорят «не шуми» и «не бегай», где мама пьет чай с тетей Адой и куда приходят с визитами доктор и пастор. Здесь скука смертная, зато – Вивьен, пораженная внезапной мыслью, задумчиво пососала щеку – зато сегодня дом полностью в ее распоряжении, и вряд ли такой случай еще когда-нибудь повторится.

Сперва она немного почитала дневник своей старшей сестры Айви, потом перебрала журналы Роберта и поиграла в мраморные шарики Пиппина и, наконец, открыла мамин шкаф. Вивьен сунула ноги в туфли, которые мама носила еще до ее рождения (подкладка приятно холодила ступни), потерлась щекой о любимую мамину блузку, тонкую, шелковую, сняла с комода шкатулку орехового дерева и перемерила бусы. В ящике стола она нашла папину армейскую кокарду, тщательно сложенную копию демобилизационного удостоверения, перевязанную лентой пачку писем и лист бумаги, на котором под надписью «Свидетельство о браке» стояли папино и мамино имена тех времен, когда мама была Изабель Карлайон («место рождения: Оксфорд, Англия»), а никто из них еще не появился на свет.

Тюлевые занавески затрепетали, и в окно потянуло запахами эвкалипта, мирта и перезрелых манго на дереве, которым отец так гордился. Вивьен убрала бумаги в ящик и вскочила. Небо было безоблачное, синее-пресинее и ровное, словно кожа на барабане. Инжирные листья поблескивали на солнце, плюмерии стояли в розовых и желтых цветах, в джунглях за домом перекрикивались птицы. Будет удушающе жаркий день, с удовольствием подумала Вивьен, а потом – гроза. Она любила грозы: темные тучи и первые крупные капли, пыльный запах пересохшего краснозема и шум хлещущего по стенам ливня, когда отец ходит по веранде взад-вперед, попыхивая трубочкой, и глаза у него блестят радостным возбуждением, а за окнами стонут и гнутся пальмы.

Вивьен круто повернулась. Невозможно было торчать дома, когда снаружи так хорошо. Она сбегала на кухню, собрала в пакет оставленный мамой ленч и добыла в шкафу еще две овсяные печеньки к той одной, которую положила мама. Цепочка муравьев ползла по краю раковины и дальше вверх по стене. Муравьи знали, что будет дождь. Начатое письмо все так же лежало на столе. Не глядя на него, Вивьен вприпрыжку выбежала на заднюю веранду. Она никогда не ходила, как все люди, разве что взрослые заставят.

Неподвижный воздух обдал ее влажным жаром, дощатый пол раскалился так, что обжигал ступни. Идеальный день для поездки на море. Вивьен попыталась угадать, где сейчас остальные, доехали ли уже до Саутпорта. Наверное, папы, мамы и дети плещутся в воде, смеются, раскладывают еду для пикника. Или, может, ее семья катается на кораблике. Роберт подслушал, как папины однополчане говорили про новый пирс. Вивьен представила, что ныряет с него рыбкой, уходит в глубину быстро-быстро, а соленая вода холодит кожу и попадает в нос.

Конечно, она могла сбегать к Ведьмину водопаду и окунуться, но в такой день каменная ванна совсем не то, что соленый океан, к тому же ей запретили выходить из дому, а по пути туда обязательно попадешься на глаза кому-нибудь из городских сплетниц. Еще хуже, если там Поли Джонс, греет жирное белое пузо, словно большой старый кит. Тогда она точно не удержится. Пусть только попробует еще раз назвать Пиппина идиотиком! Тут-то она ему и вмажет! Нет, пусть только попробует!

Разжав кулаки, Вивьен глянула в сторону сарая. Старина Мак, бездомный, что-то там сейчас чинит. К нему всегда интересно заглянуть, но отец запретил Вивьен приставать к Старине Маку, у того своей работы хватает, ему не за то деньги платят, чтобы он болтал с девочкой, у которой уроки не выучены и комната не прибрана, да еще и поил ее чаем из котелка. Старина Мак знает, что Вивьен оставили дома одну, и в случае чего поможет, но если она не истекает кровью и не отравилась, в сарай ей дорога заказана.

Оставалось только одно место, куда можно сгонять.

Вивьен сбежала по широким ступеням, промчалась через лужайку, обогнула клумбы, где мама пыталась выращивать розы, а отец ей ласково напоминал, что тут не Англия, и, три раза подряд сделав «колесо», понеслась к ручью.


Вивьен убегала туда с тех пор, как научилась ходить. Срывая ветки мимозы и красные ершики каллистемона, стараясь не наступать на муравьев и пауков, она ускользала меж серебристых эвкалиптов все дальше и дальше от людей и домов, учителей и правил. Это было ее самое любимое место в мире, ее собственное и больше ничье.

Сегодня Вивьен торопилась больше обычного. Сразу за первым обрывчиком, где уклон становился круче и начинались муравейники, она крепче стиснула пакет с перекусом и побежала, ныряя под ветки, прыгая через камни, съезжая по кучам прелой листвы и радостно чувствуя, как сердце колотится о ребра, а ноги сами несут и несут ее вниз, так что дух захватывает от скорости.

Птицы чирикали над головой, насекомые гудели, водопад в Лощине мертвеца журчал и бормотал. Яркие цветные кусочки перетряхивались и складывались по-новому, словно в калейдоскопе. Буш был живой: деревья говорили друг с другом надтреснутыми старческими голосами, тысячи незримых глаз смотрели с ветвей и поваленных стволов, и Вивьен знала: если остановиться и припасть ухом к земле, услышишь звуки давно ушедших времен. Впрочем, она не останавливалась, а со всех ног спешила к ручью, вьющемуся в глубокой ложбине.

Никто, кроме Вивьен, не знал, что ручей волшебный, особенно одно место, где за поворотом было почти круглое озерцо. Здешние горы образовались миллионы лет назад, когда земля вздохнула, содрогнулась, и каменные плиты взгромоздились одна на другую, так что возникло это углубление, заполненное водой: по краям озерцо было мелкое, а в центре дно резко обрывалось. Тут-то Вивьен и сделала однажды свое открытие.

Она черпала воду стеклянной банкой, которую стянула у мамы на кухне и прятала в дупле гнилого бревна за папоротниками. В этом дупле Вивьен хранила все свои сокровища. Из ручья всегда можно было выудить что-нибудь интересное: угрей, головастиков, старые ржавые ведра, а один раз Вивьен нашла там целую вставную челюсть.

В тот день она лежала на животе и, глубоко погрузив руки в воду, пыталась поймать огромного головастика. Он раз за разом уплывал из банки, и Вивьен наклонилась еще ниже, так что почти коснулась лицом воды. Тут она их и увидела, сразу несколько, оранжевые мерцающие огни на самом дне озерца. Сперва она подумала, что это отражение солнца, и подняла голову. Нет: небо и впрямь отражалось в воде, но иначе. Огоньки были дальше, за скользким тростником и зеленой слизью, покрывающей дно ручья. Они были где-то еще. Где-то.

Огоньки взволновали ее не на шутку. Умных книжек Вивьен не любила, не то что мама и Роберт, а вот вопросы задавать умела хорошо. Она спросила Старину Мака, потом отца и, наконец, Черного Джеки, отцовского приятеля-охотника, который знал про буш больше всех остальных. Тот воткнул лопату в землю, взялся за поясницу и распрямился, выгибая спину.

– Так ты видела огоньки в бочаге?

Вивьен кивнула, и Черный Джеки глянул на нее пристально, не мигая. Потом улыбнулся.

– Дно там видела хоть раз?

– Не-а. – Она прогнала с носа муху. – Слишком глубоко.

– И я не видел. – Черный Джеки почесал голову под широкополой шляпой и снова взялся за лопату, но, прежде чем воткнуть ее в землю, последний раз глянул на Вивьен. – Почем ты знаешь, что дно есть, если сама не видела?

Тут-то Вивьен и поняла: дырка в ручье идет через всю Землю насквозь, другого объяснения нет. Папа как-то говорил, что если копать и копать, можно вырыть яму до самого Китая, а теперь Вивьен эту яму нашла. Потайной туннель к центру Земли – откуда пошло волшебство, время, жизнь – и дальше к сияющим звездам в далеком небе. Оставалось решить, что с этим туннелем делать?

Разумеется, надо его исследовать.

Вивьен затормозила на большой плоской плите, которая мостом лежала между ручьем и бушем. Сегодня вода была ровная, мутная на мелководье, и подернута грязной пленкой. Солнце стояло прямо над головой, земля раскалилась. Ветки эвкалиптов потрескивали от жары.

Вивьен спрятала перекус в густом папоротнике над камнем. Из прохладной тени тихонько скользнуло что-то невидимое.

В первый миг вода показалась холодной. Вивьен брела по щиколотку, стараясь крепче держаться пальцами за склизкие, иногда неожиданно колкие камни. Она собиралась для начала убедиться, что огоньки на месте, а потом заплыть на глубину и разглядеть их поближе. Для этого она уже неделю училась задерживать дыхание, а сегодня прихватила с собой мамину бельевую прищепку, потому что Роберт сказал, когда воздух не выходит через ноздри, под водой можно пробыть дольше.

Вот и край плиты, за которым начиналась черная глубина. Вивьен не сразу разглядела огоньки – пришлось долго щуриться, – а когда разглядела, то так обрадовалась, что чуть не поскользнулась. За камнями хохотнул австралийский зимородок.

Вивьен, скользя на камнях, добежала до края озерца, прошлепала мокрыми ступнями по камню, порылась в пакете и нашла прищепку.

Тогда-то, придумывая, как лучше зажать нос, она и заметила на ноге что-то черное. Это была пиявка – огромная жирная пиявища. Вивьен наклонилась, схватила ее пальцами и дернула. Мерзкая гадина не отрывалась.

Вивьен села и попробовала снова, но ничего не получалось. Мокрая мягкая пиявка выскальзывала из пальцев. Вивьен зажмурилась и, ругаясь всеми плохими словами, какие за свои восемь лет успела подслушать у отца и его друзей (Падла! Зараза! Задница!), дернула еще раз. Пиявка оторвалась, но из ранки ручьем потекла кровь.

У Вивьен закружилась голова, и она порадовалась, что уже сидит. Ей не страшно было смотреть, как Старина Мак режет кур, а когда Пиппин отрубил себе кончик пальца топором и все побежали к доктору Фарнеллу, она несла этот кончик всю дорогу и ничуть не боялась. Когда они рыбачили на Неранг-ривер, она чистила рыбу быстрее и лучше, чем Роберт. Однако от вида собственной крови ей становилось дурно.

Она дохромала до озерца и немного подрыгала ногой в воде. Кровь ненадолго смывалась и тут же принималась течь снова. Оставалось только ждать.

Вивьен села на каменную плиту и достала перекус. Тонкие кусочки вчерашнего окорока в холодно поблескивающей подливе, картошка и батат, которые Вивьен съела руками, ломтик хлебного пудинга, политый сверху маминым джемом, три овсяные печеньки и сочный апельсин-королек, только что с дерева.

Пока она ела, откуда ни возьмись прилетели несколько ворон и уставились на нее немигающими глазами. Закончив, Вивьен бросила крошки в буш, и вороны, тяжело взмахивая крыльями, улетели за ними. Она отряхнула платье и зевнула.

Ранка больше не кровоточила. Вивьен хотела исследовать дыру в ручье, но внезапно почувствовала себя усталой – непомерно усталой, как девочка в книжке, которую мама читала им вслух. Когда мама читала, ее голос, очень красивый, с каждым словом становился все более чужим, как будто она уходит от детей все дальше и дальше; было здорово слушать этот голос и притом немного обидно, что у мамы есть что-то свое, отдельное от их жизни.

Вивьен снова зевнула, да так, что заныли скулы.

Может, прилечь совсем на чуть-чуть?

Она перебралась на край плиты и заползла в папоротник, так глубоко, что, когда перекатилась на спину, то не увидела неба. Папоротник был мягкий и прохладный, стрекотали сверчки, где-то далеко квакала лягушка.

Надвигалась гроза, и немудрено, что Вивьен сморило – в конце концов, ей было всего восемь лет. Задремывая, она думала про огоньки, и долго ли плыть до Китая, и до чего хорошо сейчас братьям и сестре прыгать с нагретого пирса, и как мамина английская кожа после целого дня на море будет вся в веснушках, и как все наконец вернутся и сядут ужинать за большим столом.

– Вивьен!

Ее имя скатилось с холма, пронеслось через папоротник и достигло ее слуха.

Она резко проснулась.

– Ви-ви-ен!!!

Кричала тетя Ада, папина старшая сестра.

Вивьен села и отбросила с потного лба прилипшие волосы. Где-то рядом гудели пчелы. Она зевнула.

– Деточка, если ты здесь, бога ради, выходи.

В обычных обстоятельствах Вивьен и не подумала бы послушаться, но в голосе ее обычно степенной тети звучали такие истерические нотки, что любопытство взяло верх, и она выползла из папоротников, прихватив посуду для перекуса. Небо уже затянули облака, в лощине лежала тень.

Мысленно пообещав ручейку, что скоро вернется, Вивьен побежала к дому.


Тетя Ада сидела на задней лестнице, обхватив руками голову. Видимо, она каким-то шестым чувством поняла, что Вивьен вышла из буша, потому что повернулась и заморгала так, будто увидела лешего.

– Подойди сюда, деточка. – Тетя Ада поманила ее рукой и тяжело поднялась со ступеней.

Вивьен медленно подошла. У нее было странное ощущение в животе, которое она тогда не смогла бы назвать, но позже научилась распознавать как страх. Щеки у тети Ады пылали красным, и вся она казалась какой-то взвинченной, словно сейчас заорет на Вивьен или влепит ей оплеуху. Вместо этого тетя разразилась слезами и сказала:

– Бога ради, ступай в дом и умойся, ты вся чумазая. Что бы подумала твоя бедная мамочка?

Так Вивьен снова оказалась в четырех стенах. Она не выходила из них все первые черные дни, когда в гостиной стояли деревянные ящики («гробы», называла их тетя Ада), когда взрослые перешептывались, цокали языком и потели в одежде, и без того мокрой от дождя, хлещущего по стеклам.

Вивьен забилась между буфетом и спинкой папиного кресла; в этом гнездышке она сидела не вылезая. Слова и фразы зудели, как москиты в душном сыром воздухе: «Форд»… «с обрыва»… «обгорели до неузнаваемости», – но Вивьен ничего не слушала и думала только о туннеле в ручье и огромном машинном отделении в центре Земли, откуда все-все появилось.

Пять дней она отказывалась вылезать из-за кресла, а взрослые приносили ей еду на тарелках, говорили добрые слова и жалостливо качали головой, а потом, без всякого видимого предупреждения, всякие послабления разом кончились, и Вивьен силком вытащили обратно в мир.

Сезон дождей установился окончательно и бесповоротно, но как-то раз выдался солнечный день, и в душе у Вивьен зашевелился слабый отголосок ее прежней неугомонной сущности. Тогда она выбралась во двор и отыскала Старину Мака. Тот молча стиснул ей плечо морщинистой ручищей, а потом вручил молоток, и они стали вместе чинить ограду. Чуть позже Вивьен подумала было сбегать к ручью, но не сбегала, а потом пошел дождь, и приехала тетя Ада с коробками, и все, что было в доме, упаковали. Любимые туфельки сестры, атласные, которые так и простояли на коврике, после того как мама велела Айви надеть на пикник что-нибудь попроще, бросили в коробку вместе с папиными носовыми платками и старым ремнем. Потом перед домом появилась табличка «Продается». В тот же вечер Вивьен уложили спать на чужом полу, а с кроватей на нее удивленно смотрели двоюродные братья и сестры.


Дом у тети Ады был совсем не такой, как у них: краска не лупилась со стен, муравьи не бегали по скамейкам, в комнатах не стояли огромные букеты цветов, роняя на пол лепестки. Здесь вообще никто и ничего не ронял. «Всему свое место, и каждая вещь на своем месте», – любила повторять тетя Ада, и голос у нее вибрировал, как слишком туго натянутая струна.

Покуда снаружи лил дождь, Вивьен проводила дни под диваном в хорошей комнате, забившись в самую глубь. Холщовая обивка в одном месте порвалась и висела, как занавеска, невидимая от двери; втиснувшись за нее, Вивьен тоже становилась невидимой.

Рваная нижняя сторона дивана напоминала ей о доме, о семье, о прежней веселой безалаберной жизни. Только тут Вивьен иногда чувствовала, что сейчас заплачет. Однако бо́льшую часть времени она просто лежала, сосредоточившись на дыхании: стараясь вбирать как можно меньше воздуха и выдыхать медленно, чтобы грудь не шевелилась. Так можно было проводить долгие часы, даже дни. Снаружи в водосточной трубе журчала вода, а Вивьен лежала с закрытыми глазами и убеждала себя, что сумела остановить время.

Главное достоинство комнаты состояло в ее запретности. Тетя в первый же вечер объяснила: эта комната исключительно для ее гостей, да и то не для любых, а для самых уважаемых. На вопрос, поняла ли она, Вивьен послушно кивнула. Она и впрямь отлично все поняла: в хорошую комнату никто никогда не заходит, а значит, после утренней уборки тут можно спрятаться надолго.

Так и было до сегодняшнего дня.

Преподобный Фоули уже пятнадцать минут сидел на стуле у окна, а тетя Ада угощала его чаем с пирогом. Вивьен застряла в буквальном и в переносном смысле: она была прижата диваном, прогнувшимся под тяжестью тетушки.

– Мне нет надобности напоминать, что сказал бы Господь, – вещал преподобный сладким голосом, каким обычно говорил о младенце Иисусе. – «Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство ангелам».

– Если эта девочка ангел, то я – английская королева.

– Ну, она понесла тяжелую утрату. – Благочестивое звяканье ложечки о фарфор.

– Еще сахару, преподобный?

– Нет, спасибо, миссис Фрост.

Тетя вздохнула, и диван под ней прогнулся еще сильнее.

– Мы все понесли тяжелую утрату, преподобный. Когда я думаю о моем бедном брате… как они падали с обрыва, они все, в этом своем «Форде»… Гарви Уиллис, который их нашел, сказал, они так обгорели, что он сперва вообще ничего не понял… Такая трагедия.

– Ужасная трагедия, миссис Фрост.

– И все равно. – Тетя зашаркала по ковру, и Вивьен увидела, что она носком одной туфли трет выпирающую из другой шишку. – Я не могу держать ее здесь. У меня своих шестеро, а теперь и мама собралась к нам переехать. Вы же знаете, какая она с тех пор, как врачи отняли ей ногу. Я добрая христианка, каждое воскресенье хожу в церковь, участвую в пасхальной благотворительной ярмарке. Однако это свыше моих сил.

– Понимаю.

– Вы сами знаете, девочка сложная.

Некоторое время оба пили чай, обдумывая про себя всю сложность Вивьен.

– Будь это кто другой, – тетя Ада поставила чашку на блюдце, – пусть даже бедный дурачок Пиппин… Но она… Простите меня, преподобный, я понимаю, что это грех, но я не могу не винить ее в этом несчастье. Она должна была ехать с ними. Если бы она не набедокурила… Они раньше времени уехали с пикника, потому что брат не хотел надолго ее оставлять… он был такой мягкосердечный…

Тетя протяжно всхлипнула, и Вивьен подумала, до чего взрослые бывают противные и слабые. Так привыкли получать все и сразу, что не научились мужеству.

– Ну, миссис Фрост, пожалуйста…

Всхлипы сделались частыми и натужными – так плакал Пиппин, когда старался привлечь мамино внимание. Скрипнул стул, и в поле зрения Вивьен показались ботинки преподобного. Видимо, он что-то передал тете Аде, потому что она сквозь слезы проговорила «спасибо», а затем громко высморкалась.

– Нет, оставьте у себя, – сказал преподобный, садясь. – И все-таки невозможно не думать, что будет с девочкой.

– В Тувумбе есть церковная школа, может быть, туда?

Преподобный скрестил ноги под столом.

– Монахини наверняка хорошо заботятся о детях, – продолжала тетя, – а строгость ей будет только на пользу. Изабель и Дэвид были чересчур мягкие.

– Изабель. – Преподобный резко подался вперед. – Что насчет родственников Изабель? Можно ли с ними связаться?

– Она никогда особо о них не рассказывала. Хотя теперь, когда вы об этом заговорили, я вспоминаю, что вроде бы у нее был брат.

– Брат?

– Учитель. В Англии. Кажется, где-то под Оксфордом.

– Что ж, хорошо.

– Что хорошо?

– Думаю, с этого можно начать.

– В смысле… связаться с ним? – Голос тети Ады повеселел.

– Можно хотя бы попробовать, миссис Фрост.

– Написать ему?

– Я сам напишу.

– Вы так добры, преподобный…

– Быть может, удастся воззвать к его христианскому состраданию.

– И порядочности…

– К чувству семейного долга.

– К чувству семейного долга, – радостно повторила тетя. – Разве тут можно отказаться? Я бы и сама ее оставила, если бы не мама, и не мои шестеро, и не теснота. – Она встала с дивана, и пружины облегченно вздохнули. – Отрезать вам еще пирога, преподобный?


Выяснилось, что брат и впрямь есть, более того, он внял увещаниям преподобного, так что жизнь Вивьен вновь круто переменилась. Все произошло очень быстро. У тети Ады была приятельница, которая знала человека, чья сестра собиралась за океан в город под названием Лондон устраиваться гувернанткой, так что девочку решили поручить ей. Взрослые разговоры – как договориться и где встретиться – журчали над головой Вивьен целыми днями.

Ей нашли почти новые туфли, заплели тугие косички и велели надеть крахмальное платье с пояском-ленточкой. Потом дядя отвез их через горы на станцию, откуда уходил поезд в Брисбен. По-прежнему шел дождь, было очень жарко, и Вивьен рисовала пальцем на запотевшем стекле.

На вокзальной площади толпился народ, но они нашли мисс Кэти Эллис ровно там, где она обещала быть: под часами возле билетной кассы.

Вивьен раньше и не догадывалась, что в мире столько людей. Они были повсюду, все разные, и все куда-то спешили, словно муравьи в разворошенной сырой земле под гнилушкой. Черные зонты, большие фанерные ящики, лошади с огромными темными глазами и трепетными ноздрями.

Девушка легонько кашлянула, и Вивьен поняла, что к ней обращаются. Она напрягла память, вспоминая, что было сказано. Лошади и зонты, муравьи под гнилушкой, спешащие люди… ее имя. Девушка спросила, зовут ли ее Вивьен.

Она кивнула.

– Веди себя прилично. – Тетя Ада поправила ей воротничок. – Так хотели бы твои папа и мама. Когда тебе задают вопрос, отвечай: «Да, мисс».

– Если согласна. А если не согласна, то вполне годится ответ: «Нет, мисс». – Девушка улыбнулась, давая понять, что шутит. Вивьен смотрела в лица двух женщин, ждущих ответа. Тетя Ада нетерпеливо сдвинула брови.

– Да, мисс, – сказала Вивьен.

– Ну что, сегодня все хорошо?

В прежние времена Вивьен закричала бы, что нет, что все плохо, что она не хочет никуда ехать и нечестно с ней так поступать… Но не сегодня. Вивьен вдруг поняла: куда проще говорить людям то, что они хотят услышать. Да и какая разница? Что проку в словах? Ими не выразить бездонную черную яму у нее в душе, не описать боль, сжимающую внутренности всякий раз, как ей чудятся отцовские шаги, или запах маминого одеколона, или – и это хуже всего – когда она видит что-то такое, что непременно надо показать Пиппину…

– Да, мисс, – сказала она веселой рыжеволосой девушке в аккуратной длинной юбке.

Тетя Ада отдала носильщику чемодан, погладила племянницу по головке и велела ей быть умницей. Мисс Кэти Эллис тщательно проверила билеты, думая при этом о платье, лежащем на дне саквояжа, – достаточно ли оно строгое и в то же время стильное для встречи с будущим нанимателем. Паровоз загудел, предупреждая, что скоро тронется. Маленькая девочка в чужих туфлях и с аккуратными тугими косичками поднялась по железным ступеням. Перрон наполнился дымом, люди закричали и замахали руками, через толпу с лаем промчался бродячий пес. Никто не заметил, как девочка вошла в полутемное купе, даже тетя Ада, которая вроде бы заботливо провожала сиротку в ее неопределенное будущее. Так солнце и жизнь, составлявшие когда-то сущность Вивьен Лонгмейер, сжались в комочек и спрятались глубоко-глубоко, а мир продолжал спешить, и никто не видел, как это произошло.

23

Лондон, март 1941 года

Вивьен налетела на молодого человека, потому что не смотрела, куда идет, а шла, как всегда, быстро и даже чересчур быстро. Столкнулись они серым лондонским утром на углу Фулхэм-роуд и Сидни-стрит.

– Простите, – сказала Вивьен, когда первый испуг сменился стыдом за свою неловкость. – Я вас не заметила.

У молодого человека было такое ошалелое лицо, что Вивьен подумала в первый миг, будто у него по ее вине случилось сотрясение мозга. Она добавила с раскаянием:

– Я слишком быстро шла. Я всегда слишком быстро хожу.

«Стремительный солнечный зайчик», – говорил отец, когда она маленькая носилась по бушу. Вивьен постаралась прогнать воспоминание.

– Это я виноват, – отмахнулся молодой человек. – Меня трудно заметить. Иногда я бываю практически невидимым. Не поверите, до чего это осложняет мне жизнь.

Вивьен настолько не ожидала шутки, что невольно улыбнулась – во всяком случае, уголки ее губ поползли вверх. Это было ошибкой, потому что молодой человек склонил голову набок и вгляделся пристальнее, немного сузив глаза.

– Я вас раньше видел.

– Нет. – Вивьен решительно погасила улыбку. – Не думаю.

– Да. Я уверен.

– Вы ошиблись. – Она кивнула, давая понять, что разговор окончен, и зашагала прочь, бросив напоследок: – До свидания.

Шли минуты. Вивьен была уже почти на Кейл-стрит, когда сзади донеслось:

– В столовой Женской добровольческой службы. Вы увидели мою фотографию и рассказали про больницу, которую организовал ваш знакомый.

Вивьен остановилась.

– Больницу для детей-сирот, верно?

У Вивьен вспыхнули щеки. Она быстро вернулась туда, где стоял молодой человек, и приложила палец к губам.

– Молчите. Ни слова об этом.

Он удивленно сдвинул брови. Вивьен глянула ему через плечо, потом назад и потянула молодого человека через выбитую витрину в разрушенный бомбой магазин, подальше от любопытных прохожих.

– Кажется, я вполне ясно сказала, чтобы вы никому не повторяли моих слов.

– Так вы меня все-таки помните.

– Конечно. Я похожа на дуру? – Вивьен глянула на улицу, дождалась, когда женщина с хозяйственной сумкой неторопливо пройдет мимо, и зашептала: – Я просила вас никому не говорить про больницу.

Он так же шепотом ответил:

– Я не думал, что к вам это тоже относится.

Вивьен осеклась. Молодой человек смотрел совершенно серьезно, но что-то в тоне подсказывало: он шутит. Показать, что она это видит, значило его поощрить, а этого Вивьен хотела меньше всего.

– Да. Ко мне это относится тоже.

– Ясно. Буду знать. Спасибо, что объяснили. – На его губах заиграла легкая улыбка. – Надеюсь, я не погубил все, выдав вам ваш секрет.

Вивьен вдруг сообразила, что по-прежнему держит его запястье, и отдернула руку, словно обжегшись. Она попятилась, переступая через битые кирпичи, и откинула назад упавшие на лоб волосы. Рубиновая заколка, которую Генри подарил ей на день рождения, была красива, но держала хуже невидимки.

– Мне пора, – сказала Вивьен и, не оборачиваясь, двинулась в сторону улицы.

Разумеется, она сразу его вспомнила. Как только они столкнулись и она, отступив на шаг, увидела его лицо, узнавание пронзило ее, словно электрический ток. Вивьен до сих пор не могла объяснить себе тот сон, что приснился ей после встречи в столовой, – от его отголосков у нее целый день перехватывало дыхание. Сон был не эротический, а куда более опасный и пьянящий. Он разбередил необъяснимую тягу к далеким времени и месту, про которую Вивьен думала, что давно ее переросла, а проснувшись утром, ощутила отсутствие этой тяги как смерть близкого человека, пустоту, с которой придется жить. Она всячески гнала воспоминания о недавнем сне, но его голодные тени не рассеивались. За завтраком Вивьен была уверена, что Генри читает в ее глазах все, – Вивьен, которая так хорошо научилась скрывать от мужа любые свои переживания.

– Подождите минуточку.

О господи, снова он, идет следом. Вивьен ускорила шаг и чуть сильнее задрала подбородок. Она не хотела, чтобы молодой человек ее догнал; для всех будет лучше, если он отстанет. И все же… Какая-то часть души – та самая безудержная и любознательная часть Вивьен, что управляла ее поступками в детстве, источник раздражения для тети Ады и радости для отца, крохотная частичка, не умиравшая, как бы ее ни давили, – хотела знать, что скажет дальше молодой человек из чудесного сна.

Вивьен мысленно обругала себя за слабость. Она перешла на другую сторону и еще быстрее зацокала каблуками. Дурочка. В ту ночь он приснился ей только потому, что мозг спроецировал его образ на тот хаос бессознательного, из которого рождаются сновидения.

– Подождите, – раздался сзади его голос, уже ближе. – Вижу, вы не шутили насчет того, как быстро ходите. Не думаете поучаствовать в Олимпиаде? Золотая медаль по спортивной ходьбе – это бы подняло патриотический дух Англии.

Молодой человек нагнал ее, и Вивьен чуть замедлила шаг, но голову не повернула.

– Простите, бога ради, я вовсе не хотел вас дразнить, просто очень обрадовался встрече.

Она глянула в его сторону.

– Вот как? Почему?

Молодой человек остановился, и что-то в выражении его лица заставило остановиться и Вивьен. Она оглядела улицу, убеждаясь, что никто за ними не следит.

– Не волнуйтесь, пожалуйста. Просто после того разговора я много думал о больнице, о Нелле – девочке на фотографии…

– Я знаю, кто такая Нелла, – оборвала его Вивьен. – Я видела ее на этой неделе.

– Так она по-прежнему в больнице?

– Да.

Она видела, что краткость ее ответов расстроила молодого человека, и это было хорошо, но тут он улыбнулся, видимо, надеясь растопить лед.

– Понимаете, я хотел бы ее повидать, только и всего. Обещаю вам не мешать. Если вы когда-нибудь возьмете меня в больницу, я буду страшно признателен.

Благоразумие требовало сказать «нет». Меньше всего ей хотелось тащить кого-нибудь к доктору Томалину. Все и без того было слишком опасно; Генри явно уже что-то заподозрил. Однако молодой человек смотрел так умоляюще, а в лице у него было столько света и доброты, что неудержимая тяга из недавнего сна внезапно вернулась.

– Пожалуйста! – Он протянул к ней руку.

Во сне они держались за руки.

– Вам придется идти быстро, – отрезала Вивьен. – И это будет только один раз.

– Что? Вы хотите сказать, прямо сию минуту? Вы идете туда?

– Да. И сильно опаздываю. – Вивьен не добавила «из-за вас», но надеялась, что это и так понятно. – У меня… встреча.

– Я вам не помешаю. Клянусь.

Видимо, она вопреки желанию его обнадежила, потому что говорил он с улыбкой.

– Я отведу вас туда сегодня, – сказала Вивьен, – но потом вы исчезнете.

– Знаете, я ведь на самом деле не совсем невидимка.

Она не улыбнулась.

– Вы вернетесь туда, откуда пришли, и забудете все, что слышали от меня в столовой.

– Хорошо. Честное слово. – Он протянул руку. – Меня зовут…

– Нет, – быстро ответила Вивьен и по лицу молодого человека увидела, что тот обескуражен. – Никаких имен. Имена уместны между друзьями, а мы не друзья и никогда ими не будем.

Он заморгал, потом кивнул.

Вивьен радовалась, что после всех сегодняшних глупостей сумела произнести последние слова так холодно.

– И еще, – добавила она. – Я отведу вас к Нелле и надеюсь никогда больше не увидеть.


Джимми не то чтобы совсем шутил – Вивьен Дженкинс шла так, будто у нее на спине мишень. Или, вернее, будто хочет все время быть на два шага впереди человека, которого против воли согласилась взять на свидание. Ему пришлось почти бежать, чтобы не оторваться от Вивьен в лабиринте улочек, так что поддерживать разговор на ходу не получалось. Что ж, так даже удачнее: чем меньше между ними будет сказано, тем лучше. Они не друзья и никогда не подружатся, это правда. Джимми радовался, что Вивьен сама провела эту границу. Он легко сходился с людьми, так что напоминание оказалось очень кстати: незачем ему заводить близкие отношения с Вивьен Дженкинс.

Джимми согласился помочь Долл главным образом потому, что, по ее словам, план был совершенно безобидный.

Они сидели в закусочной «Лайонс» возле Мраморной арки, и Долл, стиснув ему руку, говорила:

– Все очень просто устроить, разве не понятно? Ты столкнешься с ней будто бы случайно, и пока вы будете ахать, какая неожиданная встреча, ты скажешь, что хочешь навестить ту девочку из разбомбленного дома, сиротку…

– Неллу, – сказал Джимми, глядя на металлический край стола, тусклый даже в солнечном свете из окна.

– Она согласится – кто бы не согласился? Особенно когда ты расскажешь, как тебе жаль девочку. Ведь это же правда, Джимми? Ты сам мне говорил, что мечтал бы ее проведать.

Джимми кивнул, по-прежнему не поднимая глаз.

– Ты пойдешь с ней, придумаешь повод встретиться еще раз, и тогда я вас сниму – вместе, когда вы будете выглядеть… ну, так сказать, не чужими. Мы отправим ей письмо – анонимно, разумеется, и она с радостью сделает все, чтобы тайна осталась тайной.

Долли резко затушила окурок, раздавив его в пепельнице.

– Видишь? Все очень просто. Надежность – сто процентов.

Просто-то просто, может быть даже надежно, но непорядочно.

– Это вымогательство, Долл, – тихо сказал Джимми, затем поднял голову. – Воровство.

– Ничего подобного, – твердо ответила Долли. – Это восстановление справедливости. После того, как она поступила со мной, с нами, Джимми… Не говоря уже о том, как она поступает с мужем. К тому же у нее куча денег, она и не заметит той малости, которую нам отдаст.

– Но ее муж…

– Ничего не узнает! В том-то и прелесть! Их дом на Кемпден-гроув, доход – все принадлежит ей одной! Бабушка в завещании оговорила, что Вивьен будет распоряжаться деньгами и после замужества. Ты бы слышал, как возмущалась леди Гвендолен.

Джимми не ответил, и Долли запаниковала. Ее и без того большие глаза расширились еще сильнее, и она стиснула пальцы, как на молитве.

– Как же ты не понимаешь? Она ничего не потеряет, для нее это не деньги, а мы с тобой сможем пожениться. И жить счастливо до конца дней.

Джимми по-прежнему не знал, что ответить, поэтому молчал, вертя в пальцах спичку. Как всегда в тягостные минуты, мысли его уплыли куда-то в сторону, словно сигаретный дымок. Джимми думал об отце. О комнатушке, в которой они живут вместе, пока не подыщут что-нибудь поприличнее, и как отец сидит у окна и вслух гадает, сумеет ли мама их тут отыскать, и почему ее все нет и нет, и как он каждый вечер спрашивает Джимми, нельзя ли переехать на старую квартиру. Он часто плачет, и у Джимми сердце надрывается слушать, как отец рыдает в подушку и повторяет снова и снова, что хочет одного: пусть все станет по-прежнему. Джимми надеялся, что когда у них с Долл будут дети, он сумеет правильными словами унимать их горючие слезы, но если плачет твой отец, это совсем другое. Сейчас столько людей рыдает в подушку – Джимми подумал о всех тех несчастных, кого снимал с начала войны, обездоленных и отчаявшихся, скорбящих и мужественных. Он снова взглянул на Долл. Она закурила новую сигарету и теперь сосредоточенно затягивалась, так непохожая на девушку со смеющимися глазами, которую он когда-то фотографировал. Наверное, очень многие, как отец, мечтают вернуть прошлое.

Или приблизить будущее. Спичка сломалась у него в пальцах. Прошлого не вернешь, незачем об этом и думать. Есть лишь один путь – в будущее. Джимми вспомнилась первая неделя после того, как Долл сказала, что не выйдет за него замуж: черная пустота впереди, одиночество, мешающее спать по ночам, отцовские рыдания и бесконечный стук собственного сердца. А следом пришла мысль: так ли ужасно то, что предлагает Долл?

В обычных обстоятельствах Джимми ответил бы: да, ужасно. Когда-то у него были твердые представления о добре и зле, но теперь, когда война столько всего уничтожила… Джимми неуверенно покачал головой. Бывают времена, когда, стараясь быть чересчур правильным, можешь потерять все.

Джимми сложил половинки сломанной спички, и тут Долли вздохнула. Джимми глянул на нее: она обмякла на стуле и закрыла лицо ладонями. Он снова заметил царапины на ее руках и как она исхудала.

– Извини, – проговорила Долли сквозь пальцы. – Извини. Не надо было заводить этот разговор. Мне просто подумалось… Я… я хотела… – Ее голос стал совсем тихим, как будто ей тяжело выговорить ужасную истину. – Она так держалась, что я почувствовала себя пустым местом.

Долли любила актерствовать и как никто умела исчезнуть за вымышленной личиной, но Джимми очень хорошо ее знал, и щемящая искренность этих слов пронзила его в самое сердце. Вивьен Дженкинс заставила прекрасную Долл, такую умную и яркую, способную столько подарить миру, Долл, чей смех наполняет его жизнью и силой, почувствовать себя пустым местом. Его больше не надо было убеждать.


– Быстрее. – Вивьен Дженкинс стояла перед дверью с бронзовой табличкой «Др. М. Томалин» и дожидалась Джимми. Она глянула на золотые часики, потом на улицу у Джимми за спиной, и ее темные волосы вспыхнули в солнечном свете. – Я спешу, мистер… – Вивьен осеклась, вспомнив, что они договорились не называть имен. – В общем, спешу. Я и без того опаздываю.

Джимми вслед за ней вошел в кирпичное здание, неотличимое от соседних. Видимо, когда-то это был богатый особняк, теперь же в вестибюле расположилась регистратура: стол на красивых витых ножках, за которым сидела дама с мельхиоровой сединой, взбитой и уложенной в два высоких валика надо лбом.

– Этот джентльмен пришел к Нелле Браун, – сказала Вивьен.

Мельхиоровая дама мгновение изучала Джимми через узкие очки для чтения. Он улыбнулся, она нет. Внезапно он почувствовал себя диккенсовским персонажем, парнишкой с кузницы, теребящим чуб при виде истинного великолепия.

– Я знаком с Неллой, ну, в некотором смысле. Видел ее в тот день, когда она лишилась близких. Я фотограф. Снимаю для газет. Зашел поздороваться, узнать, как она.

Джимми заставил себя сделать паузу и глянул на Вивьен, надеясь, что та его поддержит. Однако Вивьен молчала.

Где-то тикали часы. За окном пролетел самолет. Наконец регистраторша вздохнула.

– Понятно, – произнесла она таким тоном, будто впустить его – заведомо неразумный поступок. – Фотограф. Снимаете для газет. Как, вы сказали, ваше имя?

– Джимми. – Он покосился на Вивьен, и та отвела взгляд. – Джимми Меткаф. – Вероятно, умнее было бы солгать, но эта мысль пришла ему с опозданием. Он не очень-то умел обманывать. – Я просто хотел узнать, как поживает Нелла.

Дама оглядела его, плотно сжав губы, затем коротко кивнула.

– Хорошо, мистер Меткаф, идите за мной. Но предупреждаю, в моей больнице нельзя расстраивать моих питомцев. Если что-нибудь пойдет не так, вы немедленно отправитесь на улицу.

Джимми улыбнулся, благодарно и немного испуганно.

Дама аккуратно задвинула стул под стол, поправила золотой крестик на груди и, не оглядываясь, стремительно зашагала по винтовой лестнице. Джимми послушно двинулся следом и только на середине пролета понял, что Вивьен с ними нет. Он обернулся. Вивьен стояла у двери в дальнем конце вестибюля и поправляла волосы перед зеркалом.

– Вы не идете? – Джимми говорил тихо, но в сводчатом вестибюле его слова отозвались громким эхом.

Вивьен мотнула головой.

– У меня тут другие дела… – Она вспыхнула. – Идите-идите! Мне некогда разговаривать, я уже опаздываю.

Джимми пробыл в палате примерно час, глядя, как Нелла отбивает чечетку, потом прозвенел колокольчик, и она сказала: «Нас зовут на ленч». Джимми решил, что пора прощаться. По коридору они шли за руку, а перед лестницей Нелла вскинула голову и спросила: «Когда ты придешь снова?» Джимми замялся: он не заглядывал так далеко вперед. Однако при виде открытого детского личика ему отчетливо вспомнился мамин уход, а следом яркой вспышкой пришла мысль, такая быстрая, что Джимми не успел ее ухватить. Она была каким-то образом связана с детьми, с тем, как доверчиво они вкладывают ладошку в твою руку и ждут, что ты будешь рядом всегда. Он сказал: «Наверное, денька через два», – и тогда Нелла улыбнулась, помахала рукой и весело побежала по коридору в столовую.

– Ты молодец! – воскликнула Долл вечером, когда Джимми закончил рассказ. Она слушала очень внимательно и вскинула брови, когда он упомянул зеркало у входа в докторский кабинет и то, как покраснела Вивьен – наверняка от стыда, что Джимми увидел, как она прихорашивается («Я же тебе говорила, она тайно от мужа встречается с доктором!»)

Теперь Долли заулыбалась.

– Ну вот, мы близки к цели!

Джимми не разделял ее оптимизма. Он закурил.

– Ой, не знаю, Долл. Все так запутанно. Я сказал Вивьен, что больше не приду в больницу.

– А Нелле – что придешь.

– Ну вот, ты видишь мое затруднение.

– Какое затруднение? Не можешь же ты обмануть ребенка? Тем более сироту!

Разумеется Джимми не мог обмануть Неллу, но, видимо, он плохо объяснил Долл, как резко говорила с ним Вивьен.

– Джимми? Ты же не огорчишь Неллу?

– Нет, нет. – Он махнул рукой с зажатой между пальцами сигаретой. – Я приду к ней. Но только Вивьен огорчится.

– Ты ее уболтаешь. – Долли ласково приложила ладони к его щекам. – Ты и понятия не имеешь, какой ты обаятельный. – Она коснулась губами его уха и сказала игриво: – Вот видишь, как ты меня обаял.

Долли поцеловала его, и Джимми улыбнулся, но рассеянно: он представлял, как рассердится Вивьен Дженкинс, увидев его в больнице, и придумывал оправдания. Довольно ли будет сказать, что его пригласила Нелла?

Тут Долли выпрямилась и проговорила:

– Да, так будет лучше всего.

Джимми кивнул. Разумеется, Долл права.

– Ты навещаешь Неллу, случайно встречаешь Вивьен, сговариваешься о времени и месте и предоставляешь все остальное мне. – Долли склонила голову набок и улыбнулась, так что на миг показалась совсем юной. – Легко?

Джимми выдавил слабую улыбку.

– Легко.


Все и впрямь было легко, только у него не получалось встретиться с Вивьен. В следующие две недели он приходил к Нелле всякий раз, как удавалось выкроить время между работой, отцом и Долл, и хотя пару раз видел Вивьен издали, случай поговорить с нею все не подворачивался. Первый раз Вивьен вышла из больницы в то самое время, когда он сворачивал на Хайбери-стрит, огляделась по сторонам и подняла шарфик, пряча лицо. Джимми ускорил шаг, но опоздал: когда он подходил к двери, Вивьен уже быстро шла прочь, опустив голову, чтобы никто ее не узнал.

Второй раз она была не так осторожна. Джимми только что вошел и дожидался Миру (мельхиоровую регистраторшу, с которой уже успел подружиться), чтобы сказать, что пойдет к Нелле. Внезапно он заметил, что дверь в докторский кабинет приоткрыта. Там была Вивьен. Она тихо смеялась, глядя на кого-то, скрытого дверью. Тут на ее голый локоть легла мужская рука, и у Джимми заныло под ложечкой.

Он пожалел, что не взял фотоаппарат. Доктора он почти не разглядел, только его руку, зато хорошо видел Вивьен и счастливое выражение ее лица.

Надо же было не прихватить технику в тот самый день, когда она нужнее всего! Джимми все еще ругал себя на чем свет стоит, когда появилась Мира, закрыла дверь и спросила, как у него сегодня дела.

Наконец, в начале третьей недели, войдя с лестницы в коридор, чтобы идти к Нелле, Джимми увидел впереди знакомую фигуру. Он замер, делая вид, будто разглядывает косолапого малыша с тяпкой на плакате «Копай для победы»[21], а на самом деле чутко ловя звук удаляющихся шагов. Когда Вивьен свернула за угол, Джимми пошел за ней. Сердце у него колотилось. Вивьен скользнула в маленькую дверь, которой Джимми прежде не видел. Он выждал немного и последовал за ней. За дверью оказалась узкая лестница наверх. Джимми поднимался быстро и тихо, пока не увидел полоску света из-под еще одной двери. За ней оказался низкий этаж, меньше остального дома похожий на больничный. Джимми сперва не понял, куда делась Вивьен, потом заметил ее тень на выцветших, голубых с золотом обоях. Он улыбнулся про себя – азарт погони разбудил живущего в нем мальчишку – и двинулся дальше.

У него не было сомнений, что доктор и Вивьен встречаются в мансарде старого дома, где никому не придет в голову их искать. На сей раз фотоаппарат был у него с собой. Куда лучше сделать настоящий уличающий снимок, чем назначать свидание в надежде заснять что-нибудь якобы инкриминирующее. Кроме того, это означало, что Вивьен и впрямь изменяет мужу, что слегка успокаивало совесть. Правда, еще предстояло отправить Вивьен письмо (а это, как ни крути, называется «шантаж»), но он уже готов был себя переломить.

Вивьен открыла дверь и вошла. Тогда Джимми шагнул вперед, на ходу снимая колпачок с объектива, выставил ногу, чтобы дверь не закрылась, и поднял фотоаппарат, готовясь нажать на спуск.

Однако то, что он увидел в видоискатель, заставило его опустить аппарат.

24

Ферма «Зеленый лог», 2011 год

В субботу утром сестры Николсон (за исключением Дафны, которая была в Лос-Анджелесе на съемках, но обещала прилететь в Лондон «как только меня отпустят») перевезли Дороти в «Зеленый лог». Роуз переживала, что не может отыскать Джерри, Айрис, которой всегда надо было чувствовать себя главной, объявила, что уже звонила ему в колледж. Там сказали, что Джерри уехал «по очень важному делу», и пообещали оставить ему сообщение. Пока Айрис вещала, Лорел машинально вытащила телефон и принялась вертеть его в руках, гадая, почему до сих пор нет никаких сведений о докторе Руфусе. Однако она сдержалась и не стала набирать рабочий номер брата. Джерри действует своими методами, в своем темпе, да и трубку наверняка не возьмет.

К двенадцати Дороти уложили в постель, и она тут же уснула; венчик седых волос на темно-малиновой подушке казался ангельским нимбом. Сестры переглянулись и молча решили ее не будить. Выглянувшее солнце припекало не по сезону, и они устроились на скамье-качалке; было хорошо сидеть в саду, уплетать булочки, которые испекла Айрис, отгонять мух и радоваться последнему в этом году теплу.

Выходные прошли спокойно. Сестры читали или тихонько разговаривали, один раз даже начали играть в «Скрэббл», но не закончили партию (Айрис, как всегда, возмутилась, что Роуз помнит столько редких двухбуквенных слов). Однако бо́льшую часть времени они просто по очереди дежурили рядом со спящей матерью. Лорел думала, хорошо, что они перевезли маму домой. Дороти всегда любила «Зеленый лог» – нелепый, старый, приветливый дом, который увидела случайно и полюбила с первого взгляда. «Я всегда мечтала о таком доме, – частенько повторяла она и всякий раз широко улыбалась. – Когда-то я думала, что упустила свой шанс, но в конечном счете все устроилось как надо. Я сразу поняла, что хочу жить здесь…»

Интересно, думала Лорел, что вспоминала мама, подъезжая сюда в субботу? Тот ли далекий день в сорок седьмом году, фермера, наливавшего им с папой чай, птиц, смотревших из заколоченного камина, себя молодую, бегущую от прошлого? Или Дороти думала о лете шестьдесят первого и том, что от прошлого не скроешься? А может, Лорел все нафантазировала и это была просто старческая слезливость?

Так или иначе, переезд из больницы очень утомил Дороти; почти все выходные она спала, ела мало, говорила еще меньше. Лорел, когда пришло ее дежурство, мечтала, что мама проснется, откроет усталые глаза, узнает старшую дочь и возобновит прерванный разговор. Что же все-таки она взяла у Вивьен Дженкинс? Явно именно в этом – ключ к разгадке. Генри был абсолютно прав, утверждая, что его жена погибла не случайно, что ее преследовали мошенники. («Мошенники» во множественном числе, отметила Лорел. Что это – просто фигура речи, или мама действовала в сговоре с кем-то еще? Может быть, с Джимми, которого любила и потеряла? Не здесь ли причина, по которой они расстались?) Впрочем, оставалось только ждать понедельника, потому что мама молчала. Лорел, глядя, как ветер колышет над спящей оконные занавески, думала, что мама, возможно, уже прошла через невидимую дверь туда, где призраки прошлого не могут ее потревожить.

Только раз, в ночь на понедельник, Дороти вновь посетили страхи, мучившие ее последние недели в больнице. Роуз и Айрис разъехались по домам. Лорел пришлось вскочить и на ощупь искать в коридоре выключатель. Сколько раз мама вот так же бежала на ее крики, чтобы прогнать ночных чудовищ, а потом долго сидела, гладя дочку по голове, и шептала: «Ш-ш-ш, маленькая моя. Ш-ш-ш, все хорошо». Несмотря на все, что Лорел узнала за последнее время, она считала своим почетным долгом утешить маму, как та когда-то утешала ее. И правильно, что эта обязанность легла именно на старшую дочь. В какой-то мере она искупает то, что сбежала из дома, что не была тут, когда умер отец, что всю жизнь думала только о себе и своем искусстве.

Лорел забралась к маме под одеяло и прижала ее к себе – крепко, но бережно. Дороти была в испарине, ночная рубашка взмокла от пота, сухонькое тело дрожало.

– Это я виновата, Лорел. Я виновата во всем.

– Ш-ш-ш, – утешала дочь. – Все хорошо.

– Она погибла из-за меня.

– Знаю, знаю. – Лорел вспомнила Генри Дженкинса и его уверения, что Вивьен обманом заманили туда, где она погибла. – Не надо, мама. Все давно в прошлом.

Дороти задышала ровнее, и Лорел задумалась, какое же странное чувство – любовь. Она выяснила о маме столько плохого, а любит ее все так же крепко. Страшная правда не уничтожила дочернюю привязанность… Да, но крах иллюзий раздавил бы Лорел, если бы она ему поддалась. Крах иллюзий, стыд и беспомощность. Не то чтобы Лорел ждала от матери святости. Она не ребенок и, в отличие от Джерри, не думает, будто Дороти Николсон каким-то чудом окажется ни в чем не виновна, просто потому, что она – их мать. Вовсе нет. Лорел – реалистка, она понимает, что мама – живой человек и когда-то совершала дурные поступки, в точности как сама Лорел. Однако картина прежней жизни Дороти, которая складывалась у Лорел в голове, все тягостные последние открытия…

– Он пришел за мной.

Лорел настолько ушла в свои мысли, что слабый мамин голос заставил ее вздрогнуть.

– Что такое, мам?

– Я пыталась спрятаться, но он меня разыскал.

Лорел поняла, что мама говорит о Генри Дженкинсе. Разговор вновь приблизился к тем событиям шестьдесят первого года.

– Его больше нет, мам. Он не вернется.

Шепот:

– Я убила его, Лорел.

У Лорел перехватило дыхание. Она зашептала в ответ:

– Я знаю.

– Простишь ли ты меня?

Этот вопрос Лорел себе даже не задавала и сейчас, в темной тишине маминой спальни, смогла выговорить только:

– Ш-ш-ш. Теперь все будет хорошо, мам. Я тебя люблю.


Несколькими часами позже, когда солнце только-только вставало над деревьями, Лорел передала эстафету Роуз и направилась к зеленому «мини».

– Снова в Лондон? – спросила Роуз, провожая ее по садовой дорожке.

– Сегодня в Оксфорд.

– А, в Оксфорд? – Роуз потеребила бусы. – Еще какие-то исследования?

– Да.

– Подбираешься ближе к тому, что ищешь?

– Знаешь, Рози, – сказала Лорел, усаживаясь за руль и захлопывая дверцу, – кажется, да. – Она улыбнулась, помахала рукой и дала задний ход, радуясь, что может ускользнуть, не дожидаясь новых вопросов, а значит, не должна экспромтом сочинять какие-нибудь сложные уклончивые ответы.

В пятницу сотрудник читального зала Британской библиотеки как будто даже обрадовался ее просьбе найти «малоизвестные мемуары» и еще больше оживился, когда Лорел задала следующий вопрос: есть ли способ узнать, что сталось с письмами мисс Кэти Эллис после ее смерти. Он решительно нахмурился, глядя в компьютерный экран, и принялся делать пометки в блокноте. Надежды Лорел вспыхивали и гасли с каждым движением его бровей. Наконец такое пристальное внимание утомило библиотекаря, и он сказал, что поиски займут некоторое время, и не могла бы она пока заняться чем-нибудь другим. Лорел поняла намек, вышла на улицу выкурить сигаретку (ну, если совсем честно, три) и минут двадцать нервно расхаживала перед зданием, прежде чем вернуться в читальный зал.

Поиск оказался успешным. Сотрудник с торжествующе-усталым видом марафонца, одолевшего дистанцию, придвинул Лорел листок и сказал: «Нашел вашу Кэти Эллис». Во всяком случае, он нашел, где лежат ее бумаги. Все они хранились в библиотеке Нью-колледжа в Оксфорде. Кэти Эллис писала там докторскую, и после ее смерти в сентябре тысяча девятьсот восемьдесят третьего года архив покойной передали в библиотеку. Там же имелся и экземпляр мемуаров, но Лорел рассудила, что скорее найдет нужные сведения в самих письмах.

Она оставила «мини» на стоянке в Торнхилле и села на оксфордский автобус. Водитель посоветовал сойти на Хай-стрит напротив Квинс-колледжа, что Лорел и сделала, потом прошла мимо Болдлианской библиотеки, по Холлиуэлл-стрит, и оказалась перед главным входом в Нью-колледж. Она никогда не уставала восхищаться удивительной красотой университета: каждый древний камень, каждая башенка и шпиль рвались в небеса, – однако сегодня ей было некогда глазеть по сторонам. Лорел сунула руки в карманы, нагнулась, пряча лицо от холодного ветра, и заспешила к библиотеке.

Внутри ее встретил молодой человек с кудлатыми иссиня-черными волосами. Лорел объяснила, кто она и зачем пришла, добавив, что в пятницу сотрудник Британской библиотеки звонил сюда и договаривался о встрече.

– Да, да, я с ним и разговаривал, – ответил молодой человек, уже успевший сообщить, что его зовут Бен и что он практикант. – Вас интересует архив одного из наших выпускников.

– Бумаги Кэти Эллис.

– Да-да. Я принес их для вас из башни.

– Здорово. Спасибо.

– Не стоит благодарности. Я рад любому предлогу забраться на башню. – Он улыбнулся и заговорщицки подался вперед. – Там винтовая лестница, а вход на нее через потайную дверь в стене главного зала. Как в Хогвартсе.

Лорел, разумеется, читала «Гарри Поттера» и не хуже других понимала очарование старых зданий, однако часы работы библиотеки не резиновые, а письма Кэти Эллис лежали в двух шагах отсюда. Она не готова была потратить на обсуждение детских книг или архитектуры даже одну минуту, поэтому улыбнулась с притворным непониманием (Хогвартс?), Бен глянул на нее жалостливо (маггл), и с этим было покончено.

– Письма сейчас в читальном зале архива, – сказал Бен. – Я вас провожу, хорошо? Тут такой лабиринт, с первого раза не найдешь.

Всю дорогу по длинному каменному коридору он увлеченно рассказывал историю Нью-колледжа. Наконец, после множества поворотов, они оказались в комнате со столами. Ее окна выходили на заросшую плющом средневековую стену.

– Ну вот, – сказал Бен, останавливаясь перед столом, на котором лежали штук двадцать одинаковых коробок. – Удобно вам тут будет?

– Думаю, да.

– Вот и отлично. Рядом с коробками есть перчатки – наденьте их, прежде чем трогать документы. Если я понадоблюсь, то я здесь. – Он указал на стол в углу, заваленный грудой документов. – Расшифровываю.

Из опасения нарваться на лекцию Лорел не стала спрашивать, что это значит, и Бен, кивнув, отошел.

Лорел выждала минутку и негромко присвистнула в гробовой тишине библиотеки – наконец-то она наедине с письмами Кэти Эллис! – потом размяла пальцы (почему-то ей показалось, что начать надо именно с этого), надела очки, натянула белые перчатки и приступила к поиску ответов.

Коробки были одинаковые, из бурого экологичного картона, размером с том энциклопедии. На каждой стояли какие-то буквы и циферки – надо понимать, каталожный номер. Лорел подумала было проконсультироваться у Бена, но слушать увлеченный рассказ об истории архивного дела ей не хотелось. Вроде бы коробки лежали в хронологическом порядке… Лорел решила, что разберется по ходу дела.

В коробке номер один оказалось несколько конвертов. Лорел открыла первый: там лежало штук двадцать писем, перевязанных ленточкой, и кусок картона, чтобы они не мялись. Она еще раз оглядела всю стопку. Кэти Эллис, очевидно, вела обширную переписку, но с кем?

Надо думать, письма разложены по дате получения. Но наверняка же есть способ найти искомое, не перерывая все подряд!

Лорел задумчиво побарабанила пальцами, глянула поверх очков на стол и тут же улыбнулась, поняв, что не заметила главного: карточки с указателем. Там, как и ожидала Лорел, оказались списки корреспондентов и адресатов. Она медленно провела пальцем по списку, но не обнаружила там ни «Вивьен», ни «Лонгмейер», ни «Дженкинс».

Лорел проглядела список еще раз, внимательнее. В указателе не было писем ни от Вивьен Дженкинс, ни от Вивьен Лонгмейер. И тем не менее отрывок из мемуаров, приведенный в биографии Генри Дженкинса, явно на них указывал. Лорел достала ксерокопию, сделанную в Британской библиотеке. Вот, черным по белому: «Во время долгого морского путешествия мне удалось войти в доверие к Вивьен и установить с ней дружеские отношения, которые продолжались много лет. Мы регулярно переписывались до самой ее трагической смерти». Она стиснула зубы и еще раз проверила указатель.

Ничего.

Бред какой-то. Кэти Эллис утверждает, что они переписывались всю жизнь, причем регулярно. Где же письма? Лорел глянула на склоненную спину Бена и решила рискнуть.

– Здесь все письма, которые мы получили, – сказал он, выслушав ее объяснения.

Лорел показала ксерокопию. Бен сперва наморщил нос и согласился, что это странно, потом просветлел.

– Может, она перед смертью уничтожила эти письма? – Он не знал, что сминает надежды Лорел, словно сухой листок. – Так иногда бывает, особенно если люди планируют завещать свою переписку. Они тщательно следят, чтобы ничего лишнего не попало в публичный доступ. Как вы думаете, у нее могли быть для этого причины?

Лорел задумалась. Возможно, письма Вивьен содержали нечто чересчур личное или даже инкриминирующее. Теперь Лорел уже ничего не могла исключить. Чувствуя, что у нее плавятся мозги, она спросила:

– А не могут они быть где-нибудь еще?

Бен помотал головой.

– Нет, весь архив Кэти Эллис передан в библиотеку Нью-колледжа. Здесь все, что она оставила.

Лорел готова была расшвырять коробки по комнате, к испугу бедного Бена. Подобраться к разгадке так близко и упереться в стену – попробуй тут не взбесись. Бен сочувственно улыбнулся, и Лорел уже собиралась вернуться к столу, когда ее осенило.

– Дневники, – быстро сказала она.

– Что?

– Дневники. Кэти Эллис вела дневники – она упоминает их в мемуарах. Вы не знаете, они входят в ее собрание?

– Знаю. Входят. Я их вам принес.

Бен указал на стопку книг на полу рядом со столом. Лорел, сдержавшись, чтобы его не расцеловать, вернулась на место и взяла первый из переплетенных в кожу томов. Он был датирован тысяча девятьсот двадцать девятым годом. Лорел помнила, что в том самом году Кэти Эллис сопровождала Вивьен Лонгмейер в долгом морском путешествии из Австралии в Англию. На первой странице золочеными уголками, теперь потускневшими и облезлыми, была закреплена черно-белая фотография девушки в длинной юбке и строгой блузке. Волосы – на снимке, конечно, не определишь, но Лорел прочему-то предположила, что они рыжие, – были расчесаны на косой пробор и завиты в кудряшки. По одежде – типичный синий чулок, однако в глазах горела отвага. Девушка смело выставила подбородок и не столько улыбалась в объектив, сколько выглядела довольной собой. Лорел решила, что мисс Кэти Эллис ей нравится, и еще больше укрепилась в этом впечатлении, когда прочла подпись под снимком: «Маленькое и нахальное тщеславие, но автор помещает здесь фотографическую карточку, сделанную в брисбенском салоне Хантера и Гулда, в качестве документального образа молодой женщины на пороге ее великих приключений в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот двадцать девятое».

Лорел открыла первую страницу, исписанную аккуратным красивым почерком и датированную пятнадцатым мая тысяча девятьсот двадцать девятого года. Наверху стояло: «Неделя первая. Новое начало». Она улыбнулась легкой высокопарности стиля, и тут же в глаза ей бросилось имя – «Вивьен». Между сухими описаниями жизни на корабле: каюты, других пассажиров и (особенно подробно) меню – Лорел прочла следующее:


Моя спутница в путешествии – восьмилетняя девочка Вивьен Лонгмейер. Это крайне необычный ребенок, который постоянно ставит меня в тупик. Она миловидна: темные волосы, расчесанные на прямой пробор и ежедневно заплетаемые (мною) в две косы, очень большие карие глаза, пухлые вишневые губы, которые постоянно плотно сжаты – что это означает, строптивость или силу характера, мне еще предстоит узнать. Девочка горда и своевольна – это видно по тому, как она прямо смотрит мне в глаза. И, разумеется, тетя меня предупредила, что ее племянница дерзит и пускает в ход кулаки; пока, впрочем, я не видела обещанной драчливости, и слов, острых или каких-либо еще, почти не слышала. Она определенно непослушна и дурно воспитана, однако, по какому-то странному капризу человеческой природы, удивительным образом располагает к себе. Я чувствую, как сердце мое тянется к Вивьен, хотя она ничего не делает, просто сидит и смотрит на море, и дело не во внешней красоте, хотя ее смуглое личико, безусловно, очень привлекательно, а в каких-то скрытых свойствах натуры, которые проявляются невольно и совершенно завораживают.

Должна добавить, что она держится неестественно тихо. Другой ребенок бегал бы по палубе, она же забивается в уголок и сидит почти неподвижно. Это очень странно, и я оказалась решительно к такому не готова.


Очевидно, интерес Кэти Эллис к девочке не ослаб, потому что между дальнейших путевых заметок и планов будущих уроков то и дело появлялись сходные наблюдения. Кэти Эллис изучала Вивьен издалека, общаясь с нею только по мелким бытовым надобностям, пока в записи от пятого июля тысяча девятьсот двадцать девятого года не обозначился новый поворот в их отношениях.


Сегодня утром жарко, ветер северный, слабый. После завтрака мы сидели на палубе, и между нами произошел удивительный разговор. Я сказала Вивьен сходить в каюту за учебником, поскольку обещала ее тете, что девочка будет заниматься (думаю, та опасается, что английский дядюшка найдет Вивьен недостаточно образованной и сразу отошлет обратно). Наши уроки – нелепая пародия и всегда проходят одинаково: я силюсь понятнее растолковать материал, а Вивьен, скучая, наблюдает за моими мучениями.

Впрочем, я обещала и не намерена отступаться. Сегодня утром (и уже не в первый раз) Вивьен не сделала, что я сказала, и даже не соизволила поднять голову, так что я вынуждена была повторить во второй и в третий раз, все более строгим голосом. Вивьен по-прежнему не обращала на меня внимания. Тогда я чуть ли не в слезах попросила объяснить, почему она часто ведет себя так, будто меня не слышит.

Возможно, то, что я утратила власть над собой, тронуло девочку, потому что она вздохнула и объяснила причину. Глядя мне в глаза, Вивьен сказала, что я – всего лишь часть сна, плод ее воображения, и она не считает нужным меня слушать, когда моя «болтовня» (ее слово) ей неинтересна.

Из уст другого ребенка это звучало бы издевательством и заслуживало подзатыльника, но Вивьен – не обычный ребенок. Например, она никогда не врет. Даже тетя, охотно перечислившая мне все недостатки девочки, признала, что я не услышу от нее и слова лжи («правдива до грубости»), так что я была заинтригована. Стараясь говорить спокойным и безразличным голосом, будто спрашиваю, который час, я попросила объяснить, что значит «часть сна». Девочка заморгала большими карими глазами и ответила: «Я заснула у ручья и до сих пор не проснулась». Все, что произошло потом, объяснила она, – известие о гибели родных в автомобильной аварии и то, как ее, будто ненужную вещь, отправили в Англию на пароходе с одной только незнакомой учительницей – просто долгий дурной сон.

Я спросила, почему она не просыпается и как человек может спать несколько месяцев, и Вивьен ответила, что все это – магия буша. Что она уснула под папоротниками на берегу заколдованного ручья («того, где огоньки и туннель, ведущий через машинное отделение на другую сторону Земли»), потому-то и не просыпается так долго. Я спросила, как она узнает, что проснулась. Девочка посмотрела на меня, словно на дурочку, и ответила: «Когда открою глаза и увижу, что я дома». Ее маленькое серьезное личико выражало полнейшую уверенность в своих словах.


Лорел по диагонали проглядела несколько страниц дневника и нашла запись, сделанную двумя днями позже.


Я продолжаю – очень осторожно – расспрашивать Вивьен про ее «сон». Мне хочется понять, как ребенок сумел интерпретировать мучительные воспоминания таким образом. По тому немногому, что я услышала, можно заключить, что она создала в своем воображении сумеречную страну, которую надо пройти, чтобы вернуться к себе спящей «в настоящем мире» на берегу ручья в Австралии. Девочка говорит, что иногда бывает очень близка к пробуждению: если сидеть очень-очень тихо, то можно заглянуть в «настоящий мир»: она видит и слышит, как ее родные занимаются будничными делами, не ведая, что Вивьен стоит по другую сторону завесы и смотрит на них. По крайней мере, теперь я знаю, почему она так часто сидит совершенно тихо и неподвижно.

Теория сна – одно. Я прекрасно понимаю, что ребенок инстинктивно ищет убежища в вымышленном мире. Куда больше меня тревожит, что Вивьен с радостью принимает наказание. Вернее, не с радостью, это неточное слово, но с готовностью, почти с облегчением. Вчера пожилая дама набросилась на нее за то, что девочка якобы взяла ее шляпку, которую на самом деле (и я сама это видела) только что унесло ветром за борт. На моих глазах – я настолько опешила, что утратила дар речи, – старуха песочила Вивьен и даже собиралась ее побить, а девочка стояла и слушала, будто так и надо. Тут я пришла в себя и ледяным голосом сообщила, что произошло со шляпкой, а потом взяла Вивьен за руку и увела в безопасное место. Однако выражение ее глаз еще долго не давало мне покоя. Почему ребенок охотно принимает наказание, тем более несправедливое?


Несколькими страницами дальше Лорел прочла следующее:


Кажется, я нашла ответ на свой самый животрепещущий вопрос. Вивьен иногда кричит во сне; обычно просто вскрикивает, но тут же поворачивается на другой бок и засыпает. Однако вчера ночью мне пришлось вскочить с постели, чтобы ее успокоить. Вцепившись в меня, девочка заговорила быстро-быстро; еще ни разу я не слышала от нее столько слов подряд. Я поняла, что она вбила себе в голову, будто виновна в гибели родных. По взрослым меркам – полнейшая чушь: они разбились на автомобиле, когда девочка была от них за много миль; впрочем, у детей своя логика и свои мерки. Каким-то образом (я почти убеждена, что не без помощи тети) Вивьен внушила себе эту нелепую мысль.


Лорел подняла глаза от дневника. Бен собирал бумаги, и она в отчаянии глянула на часы. Без десяти час – скоро библиотека закроется на обеденный перерыв. Лорел хотелось выискать все упоминания Вивьен – она чувствовала, что ухватилась за какую-то ниточку, – но время поджимало. Пришлось быстро пролистать все описание путешествия. Дальше шел кусок неровным почерком – очевидно, Кэти Эллис писала его в поезде по пути в Йорк, где ее ждала работа гувернантки.


Подходит кондуктор, так что быстро, пока не забыла, опишу странное поведение моей подопечной. Вчера, когда мы сошли на берег и я озиралась, соображая, куда идти, Вивьен плюхнулась на четвереньки (в том самом платьице, которое я старательно вычистила для встречи с ее дядей) и приложила ухо к земле. Меня не так легко смутить, и вскрикнула я не от возмущения таким неприличием, а от страха, что ее затопчут люди или лошади.

– Что ты делаешь? Вставай! – испуганно закричала я.

Ответа, разумеется, не последовало.

– Что ты делаешь? – повторила я.

Она мотнул головой и сказала быстро:

– Я больше их не слышу.

– Чего не слышишь? – спросила я.

– Крутящихся колес.

Я вспомнила, что она рассказывала мне про машинное отделение в центре Земли и туннель, по которому вернется домой.

– Я их больше не слышу.

Разумеется, девочка начала осознавать необратимость своего положения: что ей, как и мне, предстоит прожить на чужбине долгие годы, а если она и вернется на родину, это будет уже совсем другой мир, не тот, куда она мечтает снова попасть. И хотя сердце у меня обливалось кровью, я не стала поддерживать ее лживыми утешениями, поскольку лучше ей поскорее вырваться из плена своих фантазий. Мне оставалось только ласково взять упрямицу за руку и отвести туда, куда по договоренности с ее тетей должен был подойти английский дядюшка. Однако душа у меня была не на месте: я видела, какая буря клокочет в девочке, и притом близился миг нашего расставания.

Быть может, сейчас я тревожилась бы меньше, если бы почувствовала в ее дяде хоть чуточку больше теплоты. Увы. Новый опекун Вивьен – директор Нордстромской школы в Оксфордшире. Возможно, из профессиональной (мужской?) гордости он сразу воздвиг между нами барьер: не обращая на меня внимания, мельком глянул на девочку и сказал ей, что надо идти скорее – времени, мол, в обрез.

Нет, он не показался мне человеком, который способен предложить понимание и сочувствие впечатлительной девочке, пережившей столько несчастий.

Я написала о своих сомнениях австралийской тетке, но вряд ли та поспешит на помощь и заберет девочку обратно. Пока же я пообещала Вивьен, что буду ей регулярно писать, и намерена держаться своего обещания. Как жаль, что моя новая работа в другом конце страны; больше всего мне хотелось бы спрятать девочку под крыло и уберечь от любых невзгод. Вопреки моим собственным убеждениям и девизу моей профессии: наблюдать, но не принимать близко к сердцу, – я искренне к ней привязалась. Очень хочется верить, что обстоятельства – быть может, дружеское участие? – исцелят глубокие раны, нанесенные горем. Допускаю, что именно сильные чувства заставляют меня видеть все в черном свете и поддаваться худшим опасениям, но боюсь, это не так. Для Вивьен очень велика опасность целиком уйти в вымышленный мир и окончательно выпасть из реального; в таком случае, повзрослев, она станет легкой добычей всякого, кто захочет так или иначе использовать ее в своих целях. Невольно возникает вопрос (хотя, возможно, во мне просто говорит подозрительность): почему дядя согласился стать опекуном девочки? Из чувства долга? Не исключено. Из любви к детям? Безусловно нет. При том, что Вивьен обещает вырасти красавицей и, насколько я поняла, с возрастом унаследует немалое состояние, у нее будет много такого, на что другие смогут позариться.


Лорел оторвалась от страницы и, кусая ноготь, невидящим взглядом уставилась в средневековую стену. Слова вертелись и вертелись в голове. «Будет много такого, на что другие смогут позариться». Вивьен Дженкинс оказалась богатой наследницей. Это меняет все. Она была состоятельной женщиной и, судя по словам Кэти Эллис, легкой добычей для тех, кто решит поживиться за ее счет.

Лорел сняла очки, закрыла глаза и потерла намятую переносицу. Деньги. Один из старейших побудительных мотивов, разве не так? Она вздохнула. Так низко, так предсказуемо. Мать, какой Лорел ее знала, не завидовала чужому достатку и уж тем более не стала бы хитростью выманивать у других деньги, но то сейчас. Девятнадцатилетняя Дороти Николсон, потерявшая всех родных под бомбежкой и вынужденная как-то выживать в военном Лондоне, была совсем другим человеком.

Безусловно, все мамины слова о раскаянии и ошибках вполне укладывались в эту теорию. И как она говорила Айрис? «Никто не любит девочек, которые хотят получать больше остальных». Может быть, это урок, усвоенный на собственном горьком опыте? Чем дольше Лорел об этом думала, тем более неизбежным казался вывод. Мама нуждалась в деньгах, именно их она и пыталась выманить у Вивьен Дженкинс, но все обернулось трагедией. Интересно, был ли Джимми сюда замешан, и не потому ли они расстались, что план провалился? И какую именно роль этот план сыграл в смерти Вивьен? Генри винил Дороти в гибели жены. Мама старалась жить честно, чтобы искупить былой грех, однако безутешный вдовец ее разыскал. Что было дальше, Лорел видела собственными глазами.

Бен стоял у нее за спиной и тихонько покашливал. Минутная стрелка стенных часов уже скакнула на следующий круг. Лорел, делая вид, будто ушла в чтение, продолжала раздумывать, что пошло не так с маминым планом. Вивьен ли обо всем догадалась, или произошло что-то более страшное? Лорел скользнула взглядом по корешкам, ища дневник за тысяча девятьсот сорок первый год.

– Я бы вас здесь оставил, честное слово, – сказал Бен, – только главный архивист повесит меня за ноги. – Он хохотнул. – Или за что похуже.

У Лорел заныло под ложечкой, и она мысленно выругалась. Придется где-то убить пятьдесят семь минут, в то время как разгадка, быть может, совсем близка.

25

Лондон, апрель 1941 года

Джимми стоял, придерживая ногой дверь и ошалело глядя на Вивьен. Он ожидал увидеть сцену встречи любовников, а вместо этого ему предстала полная комната детей. Одни складывали на полу пазлы, другие водили хоровод, девочка стояла на руках. Джимми понял, что это игровая комната, а дети – сироты, пациенты доктора Томалина. Каким-то образом все они разом почувствовали, что вошла Вивьен, и бросились к ней, раскинув руки, как самолеты. Она, широко улыбаясь, упала на колени и тоже раскинула руки, чтобы поймать в охапку как можно больше детей.

Все загалдели хором, быстро и взволнованно, про полеты, корабли, веревки и фей. Джимми понял, что это продолжение какого-то прежнего разговора. Вивьен, видимо, была в курсе, о чем речь, она кивала, и не притворно, как взрослые, когда общаются с детьми. Нет, она выслушивала каждого и задумчиво сводила брови, пытаясь отыскать решение. Сейчас Вивьен была совсем не такая, как во время их разговора на улице: более спокойная, менее настороженная. Когда все дети высказались и гул немного утих, она подняла руки и сказала:

– Давайте просто начнем, а трудности будем устранять по ходу.

Они согласились, по крайней мере, так решил Джимми, потому что все без единого возражения принялись стаскивать на середину комнаты никак не связанные между собой предметы – стулья, одеяла, швабры, кукол с повязками на глазах – и сооружать из них что-то непонятное, но явно продуманное. Тут Джимми наконец понял, что это, и мысленно рассмеялся от неожиданной радости. У него на глазах возникал корабль: вот нос, вот мачта, вот доска, которая одним концом опиралась на табурет, другим – на скамейку. Следом появился и парус – сложенная наискось простыня, крепко привязанная веревками за углы.

Вивьен села на перевернутый ящик, достала из сумочки книгу, открыла ее, разгладила разворот и сказала:

– Давайте начнем с капитана Крюка и Пропащих мальчишек… так, а где Венди?

– Вот я, – ответила девочка лет одиннадцати с подвязанной рукой.

– Отлично, – сказала Вивьен. – Приготовься, скоро твой выход.

Мальчик с самодельным попугаем на плече и картонным крюком в руке двинулся к Вивьен, раскачиваясь на ходу так, что та рассмеялась.

Джимми понял, что они репетируют «Питера Пэна». Мама в детстве как-то водила его на этот спектакль. Они ездили в Лондон и после театра пили чай в роскошном универмаге «Либерти». Там Джимми сидел молча и украдкой смотрел, как мама завистливо поглядывает через плечо на вешалки с одеждой. Вечером родители поссорились из-за денег (из-за чего же еще!), и Джимми слышал из спальни, как что-то со звоном разбилось об пол. Сейчас он закрыл глаза и вспомнил пьесу, свое любимое место, когда Питер, раскинув руки, обращается ко всем зрителям, мечтающим о Нетландии: «Верите ли вы в фей, мальчики и девочки? Если верите, хлопните в ладоши! Не дайте Динь умереть!» И Джимми тогда вскочил с кресла, дрожа от волнения, свел ладони и закричал: «Да!» – искренне веря, что оживляет Динь-Динь и спасает все, что есть в мире главного и волшебного.

– Натан, фонарик у тебя?

Джимми открыл глаза, возвращаясь к реальности.

– Натан! – повторила Вивьен. – Нам нужен твой фонарик.

– Я уже свечу, – сказал рыжеволосый кудрявый мальчик с загипсованной ногой. Он сидел на полу, направив фонарик на парус.

– Ах да, – сказала Вивьен. – Ну тогда… хорошо.

– Но мы ее почти не видим! – возразил другой мальчик, который, уперев руки в бока, тянул шею и через очки щурился на парус.

– Если Динь-Динь будет не видно, у нас ничего не получится, – объявил мальчик, играющий капитана Крюка.

– Ее будет видно, – решительно ответила Вивьен. – Убеждение – великая сила. Если мы все скажем, что видим фею, зрители тоже ее увидят.

– Но мы же ее не видим!

– Да, но если мы скажем, что…

– Вы хотите, чтобы мы врали?

Вивьен подняла глаза к потолку, ища слова для объяснения. Дети заспорили между собой.

– Извините, – сказал Джимми от двери. Никто его не услышал, и он повторил громче. – Извините!

Все повернулись к нему. Вивьен тихонько ахнула и тут же нахмурилась. Джимми было немного приятно, что он выбил ее из колеи, показал, что не она все в жизни решает.

– Я просто подумал, что, если взять фотографический отражатель? Это та же лампа, только мощнее и с зеркалом.

Дети – они и есть дети: никто не испугался и даже не удивился, когда незнакомый человек вошел и с середины включился в разговор. Некоторое время стояла тишина, пока маленькие актеры обдумывали его слова, потом они зашушукались, и, наконец, один мальчик, подпрыгивая от волнения, выкрикнул:

– Да!

– Отлично! – подхватил другой.

– Но у нас нет отражателя, – сказал угрюмый мальчик в очках.

– Я могу его добыть, – сказал Джимми. – Я работаю в газете, и у нас их полно.

Дети снова взволнованно загалдели.

– Но у нас не получится похоже на фею, она же должна летать и все такое, – снова встрял маленький пессимист в очках.

Джимми выступил из дверного проема в комнату. Все дети разом повернулись к нему. Вивьен нахмурилась и закрыла книгу. Джимми заговорил, не обращая на нее внимания:

– Получится, если светить откуда-нибудь с высоты. Да, сработает, только надо все время следить, чтобы луч был направлен сверху. И еще хорошо бы его сфокусировать. Может быть, взять воронку…

– У нас ни у кого роста не хватит. – Снова тот же мальчик в очках. Джимми поймал себя на том, что чувствует к нему растущую неприязнь. Нехорошо, все-таки это ребенок, тем более сирота.

Вивьен слушала обсуждение с каменным лицом, явно желая, чтобы Джимми вспомнил ее слова и просто исчез. Однако он не мог уйти: ему так ясно виделась будущая фея, а в голове рождались все новые мысли, как сделать еще лучше. Если поставить в угол лестницу… или привязать отражатель к швабре и двигать ею, как удочкой…

– Я это сделаю, – сказал он внезапно. – Я буду управлять светом.

– Нет! – проговорила Вивьен, вставая.

– Да! – закричали дети.

– Это невозможно. – Вивьен пригвоздила его ледяным взглядом.

– Можно! Нужно! Обязательно! – послышалось со всех сторон.

Тут Джимми приметил сидящую на полу Неллу. Она помахала ему рукой и с гордым собственническим видом посмотрела на других детей. Разве можно тут было сказать «нет»? Джимми глянул на Вивьен, виновато-беспомощно развел руками, потом широко улыбнулся детям.

– Решено. Я участвую в постановке. Итак, у вас есть новая Динь-Динь.


Позже трудно было в это поверить, но, предлагая играть Динь-Динь в больничной постановке, Джимми не думал, даже отдаленно, о свидании, которое должен назначить Вивьен Дженкинс. Он просто представил, как здорово можно изобразить фею с помощью фотографического отражателя. Долл восприняла все иначе.

– Ой, Джимми, какой же ты умница, – сказала она, взволнованно затягиваясь сигаретой. – Я знала, ты что-нибудь придумаешь.

Джимми принял похвалу и не стал ее разубеждать. Все последнее время она была очень счастлива, и он радовался, видя прежнюю Долл.

– Я все думаю о море, – сказала она как-то вечером, когда Джимми пробрался к ней через окно кладовой и они лежали рядом на ее узкой продавленной кровати. – Можешь вообразить нас, Джимми? Как мы будем стареть вместе, а дети и внуки будут навещать нас на своих летающих авто? Мы сможем поставить такую скамейку-качели на двоих. Как по-твоему, малыш?

Джимми сказал, да, конечно. А потом поцеловал ее в шею, и она засмеялась, и он возблагодарил Бога, что у них снова все хорошо. Да, он хотел того, о чем она говорила, хотел до боли. Если Долл вообразила, что у них с Вивьен налаживаются хорошие отношения, то пусть думает так и дальше, лишь бы не огорчалась.

На самом деле все было куда менее радужно. В следующие две недели Джимми приходил на репетиции всякий раз, как удавалось вырваться, и всякий раз дивился откровенной враждебности Вивьен. Ему не верилось, что это та же самая женщина, которая увидела в столовой его фотографию и рассказала о своей работе в больнице. Теперь она считала ниже своего достоинства обменяться с ним хотя бы парой слов. Джимми чувствовал, что она предпочла бы вовсе его не замечать. Он был готов к некоторой холодности – Долл предупреждала, как жестока Вивьен к тем, кого невзлюбила, – но его ставила в тупик сила ее неприязни. Они едва знакомы, и Вивьен не в курсе его отношений с Долл.

Однажды они вместе рассмеялись смешной фразе кого-то из детей, и Джимми глянул на Вивьен, просто как один взрослый на другого, желая разделить с ней радость. Она встретила его взгляд, но, заметив улыбку, сразу посуровела. Такая враждебность ставила его перед неразрешимой дилеммой. В каком-то смысле натянутые отношения его даже устраивали: ему по-прежнему не нравилась мысль о шантаже, и то, что Вивьен держит его за пустое место, хоть как-то оправдывало затею. С другой стороны, чтобы осуществить план, надо было как-то завоевать ее доверие.

Итак, Джимми надо было непременно сблизиться с Вивьен. Он старался не думать о ее заносчивости, о том, как она унизила и оскорбила его бесценную Долл, и сосредоточиться только на ее работе в больнице. Как она создает волшебный мир, в котором дети забывают все свои горести. Как зачарованно они слушают после репетиций ее рассказы о туннеле к центру Земли, о бездонных волшебных ручьях, о манящих огоньках в темной глубине.

И чем дальше, тем больше Джимми подозревал, что ненависть Вивьен слабеет; она явно относилась к нему без прежнего высокомерного презрения. Пару раз Джимми ненароком ловил на себе ее взгляд, в котором вместо злости была задумчивость, даже любопытство. Возможно, оттого-то он и допустил промах. Он чувствовал, что между ними намечается если не дружба, то некоторое потепление, и однажды, когда ребятишки убежали на ленч, а они с Вивьен разбирали корабль, спросил, есть ли у нее свои дети.

Он всего лишь пытался затеять легкий разговор, но Вивьен как будто окаменела. Джимми сразу понял, что допустил ошибку (хотя еще не сообразил, какую именно) и что поправить уже ничего нельзя.

– Нет. – Слово кольнуло больно, как камешек в ботинке. Вивьен добавила севшим голосом: – У меня не может быть детей.

Джимми захотелось отыскать тот самый туннель и провалиться к центру Земли. Он пробормотал «извините». Вивьен кивнула, закончила складывать парус и вышла, укоризненно прикрыв за собой дверь.

Джимми чувствовал себя бессердечной скотиной. Не то чтобы он забыл, кто такая Вивьен и как она обошлась с Долли, – просто он очень не любил причинять людям боль. Воспоминание о том, как Вивьен напряглась всем телом, было мучительно, и Джимми вызывал его в памяти снова и снова, наказывая себя за бестактность. В ту ночь, когда он снимал пострадавших от авианалетов, наводя объектив на людей, лишившихся крова и близких, половина его сознания была занята мыслями о том, как загладить свою вину.


На следующее утро Джимми пришел в больницу рано и занял пост на противоположной стороне улицы. Он бы сел ждать на ступенях, если бы не страх, что Вивьен, увидев его, повернет прочь.

Когда она показалась, он бросил окурок и пошел навстречу, протягивая фотографию.

– Что это? – спросила Вивьен.

– Ничего особенного, – ответил он, глядя, как она вертит снимок в руках. – Я снял это для вас. Вчера. Увидел и вспомнил вашу историю об огоньках в ручье и людях… о близких по другую сторону завесы.

Она взглянула на снимок.

Джимми сделал его на рассвете: стекло от разбитых окон искрилось в первых лучах солнца, и сквозь завесу дыма смутно различалась семья, выходящая из бомбоубежища, которое спасло этим людям жизнь. Джимми после съемок не пошел домой спать, а бросился в редакцию и отпечатал снимок для Вивьен.

Она молчала и, кажется, готова была заплакать.

– Мне очень стыдно, – сказал Джимми. Вивьен подняла на него глаза, и он продолжил: – За то, что я вас вчера расстроил. Простите меня.

– Вам неоткуда было знать. – Она аккуратно убрала фотографию в сумочку.

– И все равно…

– Вам неоткуда было знать. – Вивьен почти улыбнулась. По крайней мере, у Джимми осталось такое впечатление; точно сказать он бы не мог, потому что она торопливо вошла в здание больницы.

В тот день репетиция пролетела стремительно. Дети вбежали в комнату, наполнив ее светом и шумом, а когда прозвенел колокольчик к ленчу, исчезли так же быстро, как появились. Джимми тоже бы ушел – ему было неловко оставаться наедине с Вивьен, – но он не хотел считать себя трусом и потому принялся вместе с ней разбирать корабль.

Относя к стене стулья, он почувствовал на себе ее взгляд, но оборачиваться не стал, не зная, с каким выражением она на него смотрит, и не желая расстраиваться еще больше. Однако голос Вивьен, когда она заговорила, звучал совсем иначе, чем обычно.

– Почему вы оказались тогда в столовой, Джимми Меткаф?

Тут Джимми все-таки покосился в ее сторону. Вивьен сосредоточенно расписывала задник для спектакля: песчаный берег с пальмами. Была какая-то странная формальность в том, что она обратилась к нему по имени и фамилии; почему-то от этого у Джимми по спине пробежала легкая приятная дрожь. Он знал, что Долли упоминать нельзя, но и лгать не мог, так что сказал просто:

– У меня там была назначена встреча.

Вивьен повернулась к нему. Чуть заметная улыбка тронула ее губы.

Джимми никогда не умел вовремя замолчать.

– Мы должны были встретиться в другом месте, только я пошел в столовую.

– Почему?

– Что почему?

– Почему вы изменили планы?

– Не знаю. Мне подумалось, что так правильнее.

Вивьен по-прежнему смотрела на него, не показывая, о чем думает, затем вернулась к работе.

– Я рада, – сказала она, и ее обычно звонкий голос прозвучал чуть хрипловато. – Я рада, что вы туда пришли.


С этого дня все изменилось. И дело было не в словах Вивьен, а в том чувстве, которое Джимми испытал, когда она на него посмотрела. Это было ощущение близости, и оно возвращалось всякий раз, как он вспоминал тот разговор. По сути – незначительные мелочи, однако вместе они составляли что-то чрезвычайно важное. Джимми понял это сразу и еще яснее осознал вечером, когда Долл, по обыкновению, потребовала у него отчета и он не упомянул этот эпизод. Долли бы обрадовалась – решила бы, что все идет по плану, – но Джимми промолчал. Разговор с Вивьен был его и только его; что-то и впрямь сдвинулось, хоть и не туда, куда желала бы Долл. Ему не хотелось делиться этим разговором, не хотелось все портить.

На следующее утро Джимми вошел в больницу пружинящей походкой и вручил Мире (у нее был день рождения) большой спелый апельсин, но тут же услышал, что Вивьен не придет.

– Она захворала. Позвонила утром и сказала, что не может встать с постели. Спросила, не проведете ли вы репетицию.

– Конечно, проведу. – Джимми на миг задумался, не связано ли отсутствие Вивьен с их недавним разговором; может быть, она жалеет, что была чересчур откровенна? Он уставился в пол, затем глянул на Миру из-под челки: – Говорите, захворала?

– И голос у нее был совсем больной, у бедняжки. Да не расстраивайтесь вы так! Выздоровеет! Она всегда выздоравливает. – Мира взяла в руки апельсин. – Я оставлю ей половину, хорошо? Отдам на следующей репетиции.

Только на следующую репетицию Вивьен тоже не пришла.

– По-прежнему в постели, – сказала Мира Джимми. – Ну пусть отлежится, это в таких случаях самое правильное.

– Что-нибудь серьезное?

– Вряд ли. Думаю, она скоро будет на ногах. Она никогда надолго не оставляет своих деток.

– Такое уже случалось?

Мира улыбнулась, и тут же в ее лице мелькнула какая-то почти материнская озабоченность.

– Всем иногда нездоровится, мистер Меткаф, и миссис Дженкинс тоже. – Она помолчала, затем продолжила ласково, но твердо: – Послушайте, Джимми, дорогой, я вижу, вы за нее переживаете. У вас доброе сердце. Видит Бог, она ангел, столько делает для здешних детишек. Однако я уверена, что тревожиться не о чем, и муж прекрасно за нею ухаживает. – Мира снова заботливо улыбнулась. – Выбросьте ее из головы, ладно?

Джимми ответил: «Хорошо» – и двинулся к лестнице, но внезапно замер. Вивьен заболела, беспокоиться о ней естественно – так почему Мира советует выбросить ее из головы? И слово «муж» было произнесено с явным нажимом. С какой стати она говорит это Джимми, а не, например, доктору Томалину, который завел шашни с чужой женой?


Текста пьесы у Джимми не было, и тем не менее репетиция прошла успешно. Дети помнили свои роли и почти не ссорились, так что он даже немного возгордился, но тут репетиция окончилась, реквизит убрали, и дети потребовали сказку. Джимми ответил, что не знает сказок, а когда они не поверили, начал было сбивчиво излагать одну из историй Вивьен. Получилось ужасно, и дело могло бы закончиться бунтом на корабле, не вспомни он про «Соловьиную звезду». Дети слушали, широко открыв глаза, и Джимми впервые по-настоящему понял, сколько у него общего с пациентами доктора Томалина.

За всей этой кутерьмой Джимми совершенно позабыл про замечание Миры и, только спускаясь в фойе, вновь задумался, как развеять ее фантазии. Он подошел к столу, но сказать ничего не успел, поскольку Мира заговорила первой.

– А, вот и вы, Джимми. Доктор Томалин хочет с вами познакомиться. – Это прозвучало так, будто сам король посетил больницу и выразил желание увидеть Джимми. Мира сняла у него с воротника пушинку.

Джимми ждал, чувствуя, как к горлу подступает горечь: что-то похожее он испытывал в детстве, воображая встречу с человеком, укравшим у них маму. Минуты тянулись бесконечно. Наконец дверь у Миры за спиной открылась, и вышел почтенный джентльмен. Вся неприязнь Джимми улетучилась, осталась легкая растерянность при виде седых, коротко стриженных волос и очков с такими толстыми стеклами, что голубые глаза за ними казались размером с блюдце. Лет джентльмену было все восемьдесят, если не больше.

– Значит, вы и есть Джимми Меткаф, – сказал доктор, пожимая ему руку. – Ну как вам у нас?

– Спасибо, сэр, замечательно, – выговорил Джимми, силясь понять, что это означает. Возраст доктора не то чтобы совсем исключал роман с Вивьен Дженкинс, и все же…

– Полагаю, вам тут нелегко, – продолжал доктор, – с двумя такими строгими дамами, как Мира и миссис Дженкинс. Она ведь внучка моего старого друга, маленькая Вивьен.

– Я не знал.

– Вот как? Теперь будете знать.

Джимми кивнул и выдавил улыбку.

– Главное, что вы делаете огромную работу, помогая нам с детьми. Спасибо вам большое.

Доктор кивнул и ушел к себе в кабинет, немного приволакивая левую ногу.

– Вы ему понравились, – сказала Мира, глядя на Джимми округлившимися глазами.

Тот по-прежнему пытался отделить подозрения от реальности, поэтому ответил рассеянно:

– Вот как?

– О да.

– Почему вы так решили?

– Он вас заметил. Обычно взрослые ему не интересны. Он предпочитает детей. Так было всегда.

– Вы давно его знаете?

– Я работаю с ним последние тридцать лет. – Мира гордо выпрямилась и поправила крестик в декольте. – И можете мне поверить, – продолжала она, глядя на Джимми поверх очков, – он не очень-то пускает сюда взрослых. Вы – первый.

– За исключением Вивьен, разумеется, – ответил Джимми. Он надеялся, что уж Мира-то сможет прояснить ситуацию. – Я хотел сказать, миссис Дженкинс.

– Да, конечно, конечно. Но ее он знает с детства, так что это другое. Он ей как дедушка. И вообще, я уверена, это ей вы обязаны тем, что он уделил вам время. Наверняка она замолвила за вас словечко. – Мира прикусила язык. – Так или иначе, вы ему понравились. А теперь, разве вам не пора идти делать снимки для той газеты, которую я буду читать завтра утром?

Джимми шутливо отдал честь, чем вызвал ее улыбку, и зашагал прочь.

Голова у него шла кругом.

Долли ошиблась. Ошиблась, несмотря на всю уверенность в собственной правоте. А сама Вивьен – Джимми затряс головой, ужасаясь тому, что о ней думал, за что ее осуждал, – не изменяет мужу. Она просто хорошая женщина, отдающая свое время бедным обездоленным детишкам.

Поразительное дело: все, во что он так свято верил, оказалось неправдой, но Джимми ощущал странную легкость. Ему не терпелось обо всем рассказать Долл: нет надобности продолжать их затею, Вивьен ни в чем не виновна.

– Кроме того, что плохо обошлась со мной, – сказала Долли, выслушав его рассказ. – Но, как я поняла, вы теперь такие добрые друзья, что это ничего не значит.

– Прекрати, Долл. Все совсем не так. – Джимми нагнулся над столом и накрыл ладонями ее руки. Он старался говорить спокойным веселым голосом, словно подразумевая: «Это был неудачный розыгрыш, пора с ним кончать». – Я помню, как плохо она поступила, и мне в ней это очень неприятно. Однако твой план… он просто не сработает. Ее совесть чиста – она прочтет письмо и посмеется. Может быть, даже покажет мужу, чтобы посмеяться вместе.

– Ничего подобного. – Долли высвободила руки и сложила их на груди. Она не хотела признавать поражение – то ли из упрямства, то ли потому, что ей некуда было отступать. – Ни одна женщина не захочет, чтобы муж хоть на миг заподозрил бы ее в неверности. Она заплатит.

Джимми достал сигарету и закурил, глядя на Долли сквозь пламя спички. В прежние дни он мог бы поддаться – в те дни, когда из-за слепой любви не замечал ее недостатков. Однако теперь все было иначе. В тот вечер, когда Долл ответила ему отказом и вышла из ресторана, его сердце разбилось. Со временем боль утихла, остался лишь тоненький шрам – как на вазе, которую мама швырнула об пол после чая в «Либерти». Отец склеил осколки, и ваза стала почти как прежняя – только при некотором освещении становились видны трещины. Джимми по-прежнему любил Долли – для него верность была так же естественна, как дыхание, – но сейчас, глядя через стол, подумал, что в эту минуту она ему не нравится.


Вивьен вернулась. Через неделю Джимми вошел в мансарду и увидел ее в окружении галдящих детей. И тут произошло нечто совершенно неожиданное: он обрадовался. Даже не просто обрадовался: мир вдруг стал чуточку светлее.

Застыв на пороге, он сказал:

– Вивьен Дженкинс.

Она подняла голову, глянула ему в глаза и улыбнулась.

Вот тут-то Джимми понял, что дело плохо.

26

Библиотека Нью-колледжа, Оксфорд, 2011 год

Все пятьдесят семь минут – каждая из них тянулась нескончаемо – Лорел расхаживала по саду Нью-колледжа. Когда двери наконец отперли, она чуть не поставила рекорд скорости, протискиваясь среди других входящих, словно покупатель в день послерождественской распродажи. Бен, войдя в читальный зал архива и обнаружив ее уже за столом, пошутил: «Я, случаем, не запер вас здесь по ошибке?»

Лорел заверила, что нет, и принялась проглядывать первый дневник за тысяча девятьсот сорок первый год, ища упоминаний о чем-нибудь, из-за чего мамин план мог пойти наперекосяк. В первые месяцы года Вивьен почти не упоминалась, если не считать кратких записей, что Кэти отправила ей письмо, и невнятных замечаний в духе «у миссис Дженкинс по-прежнему никаких перемен», но начиная с пятого апреля тысяча девятьсот сорок первого все несколько оживилось. В этот день Кэти сделала запись:


Сегодня почта доставила известия от моей юной подруги Вивьен. По ее меркам это очень длинное письмо, и с первых строк я заметила явную перемену в тоне. Сперва я порадовалась, что в ней пробудился прежний дух, и у меня мелькнула надежда, что там наконец все хорошо. Но нет, в письме не было ни строчки о семейном очаге, только пространный рассказ о волонтерской помощи доктору Томалину в его лондонской больнице для детей-сирот. Как всегда, Вивьен закончила просьбой уничтожить письмо и не упоминать ее работу в ответе.

Конечно, я исполню просьбу, но вновь в самых сильных выражениях посоветую ей воздержаться от всяких походов в больницу, по крайней мере, пока я не придумаю, как разрешить главное затруднение. Разве мало того, что она постоянно дает деньги на оплату больничных расходов? Неужто ей безразлично собственное здоровье? Конечно, ее не остановить. Вивьен уже двадцать, а она все та же маленькая упрямица, которая слушалась меня лишь тогда, когда ее это устраивало. И все равно я ей напишу. Если случится худшее, я себе не прощу, что не попыталась ее урезонить.


Лорел нахмурилась. Что значит «худшее»? Она явно что-то пропустила. Почему мисс Кэти Эллис, посвятившая себя заботе о детях с душевными травмами, так настойчиво требует от Вивьен не ходить в больницу доктора Томалина? Разве что сам доктор Томалин чем-то опасен. Может, дело именно в этом? Или больница находилась в районе, который немцы бомбили особенно сильно? Лорел минуту раздумывала, потом решила, что не стоит углубляться в этот вопрос: исследование побочной линии съест последнее оставшееся время. Скорее всего, к главной цели – узнать, в чем состоял план Дороти, – он отношения не имеет, и незачем удовлетворять праздное любопытство. Она продолжила чтение.


Чем вызван ее душевный подъем, стало ясно со второй страницы. Вивьен познакомилась с неким молодым человеком, и хотя она старается писать о нем как можно небрежнее («ко мне присоединился еще один доброволец, который так же плохо умеет держать дистанцию между людьми, как я – делать из фонариков фей»), весь опыт нашего знакомства подсказывает мне: этот легкомысленный тон скрывает нечто куда более глубокое. Что именно, я не знаю, но Вивьен не стала бы так подробно писать о случайном знакомом. Мне за нее тревожно. Мое чутье никогда меня не подводило, я сегодня же в письме призову ее к осмотрительности.


Видимо, так Кэти Эллис и сделала, потому что следующая дневниковая запись включала длинную цитату из ответного письма Вивьен Дженкинс.


Как же я скучаю по вас, Кэти, дорогая! Мы не виделись уже год, а кажется – десять лет. Я читала ваше письмо, и мне хотелось вновь оказаться вместе с вами под тем деревом в Нордстроме, возле озера, где мы устраивали пикники в каждый ваш приезд. Помните, как мы тайком убежали из дома и развесили в роще бумажные фонари, а дяде сказали, что это, наверное, сделали цыгане? И как он весь следующий день ходил по округе с ружьем, в сопровождении своего старого ревматического пса? Милый Дьюи! Такая страшная охотничья псина!

В прошлом письме вы отчитали меня за шалости, но я отлично помню, Кэти, в каких подробностях за вторым завтраком описывали «пугающие» звуки, которые слышали в ночи, когда «цыгане» «вторглись» на священную территорию Нордстрома! Ой, но до чего же хорошо было купаться при огромной серебристой луне! До чего же я люблю плавать! Как будто выпадаешь из этого мира! Все-таки я никогда не перестану верить, что найду туннель в ручье, через который смогу вернуться домой.

Ах, Кэти, интересно, до скольких лет я должна дожить, чтобы вы перестали обо мне тревожиться? Или когда я стану седой старушкой, вяжущей носки в кресле-качалке, вы по-прежнему будете следить, чтобы я не изгваздала платьице и не утирала нос рукавом? Как вы пеклись обо мне все эти годы, как трудно вам со мной приходилось, и как мне повезло в тот ужасный день на вокзале встретить именно вас!

Вы, как всегда, мудры в своих советах, и пожалуйста, дорогая, поверьте, что я так же мудра в своих действиях. Я уже не дитя и прекрасно понимаю свою ответственность. Мне не удалось вас убедить? Читая эти строки, вы по-прежнему качаете головой и думаете о моей опрометчивости? Дабы развеять ваши страхи, скажу, что почти не разговариваю с этим мужчиной (кстати, его зовут Джимми; давайте и будем так его называть, а то «этот мужчина» звучит чересчур многозначительно); более того, с самого начала держу его на расстоянии, переходя, в случае необходимости, границы дозволенного вежливостью. Приношу за это извинения: вам, конечно, будет неприятно, если ваша юная воспитанница прослывет грубиянкой, и мне совестно хоть в чем-то бросать тень на ваше доброе имя.


Лорел улыбнулась. Ей нравилась Вивьен. Она писала иронично-дерзко, но не обидно для Кэти с ее назойливой материнской опекой. Даже Кэти это отметила. «Я радуюсь возвращению моей маленькой ехидной приятельницы. Мне так недоставало ее все эти годы», – приписала она под цитатой. Куда меньше Лорел понравилось имя нового добровольца в больнице. Тот ли это Джимми, с которым встречалась мама? Да наверняка. Совпадение ли, что он пришел работать в ту же больницу, что и Вивьен? Конечно, нет. У Лорел зашевелились мрачные предчувствия. Она, кажется, начинала догадываться, в чем состоял план.

Очевидно, Вивьен не знала о связи между приятным молодым человеком в больнице и ее бывшей подругой Дороти – и ничего удивительного. Китти Баркер рассказывала, как тщательно мама скрывала своего кавалера от обитателей Кемпден-гроув. Еще она говорила, что война расшатала моральные устои. Только сейчас Лорел окончательно поняла, как легко тогда было влюбленным поддаться взаимному влечению.

В записях за следующую неделю не упоминались ни Вивьен Дженкинс, ни «дело о молодом человеке». Кэти писала о своей работе в местном отделении гражданской обороны и об ожидаемом немецком вторжении. Девятнадцатого апреля она выразила озабоченность, что до сих пор не получила письма от Вивьен; на следующий день появилась короткая строчка: «Звонил доктор Томалин, сказал, что Вивьен заболела». Значит, они были знакомы, и вовсе не из-за него Кэти убеждала Вивьен не ходить в больницу. Четыре дня спустя была сделана еще одна запись:


Сегодня пришло письмо, которое очень меня встревожило. Я не смогу сохранить тон в пересказе и не сумею выбрать отдельные куски. Поэтому я первый и последний раз нарушу волю моей дорогой (несносной!) приятельницы и не брошу ее письмо в камин.


Лорел нетерпеливо перевернула страницу. Да, вот и оно – на хорошей белой бумаге, торопливым неразборчивым почерком – письмо Вивьен Дженкинс Кэти Эллис, датированное двадцать третьим апреля тысяча девятьсот сорок первого года. Написано за месяц до смерти, грустно отметила про себя Лорел.


Пишу из вокзального ресторана, дорогая Кэти, потому что боюсь: если не записать сразу, оно исчезнет, и завтра, проснувшись, я обнаружу, что все это нафантазировала. Ничто из написанного вам не понравится, но больше рассказать мне некому, а рассказать надо обязательно. Простите меня, дорогая Кэти, и заранее примите самые искренние извинения за ту тревогу, к