Book: Семейные тайны



Семейные тайны

Джоан Эллиот Пикарт

Семейные тайны

Мы – музыки создатели,

И мы – сочинители грез,

Ночных волнорезов приятели,

Надсмотрщики утренних рос;

Лунатики лунного рая,

Транжиры из транжир,

Мы движем и сотрясаем

Этот предвечный мир.

Артур Уильям Эдгар О'Шонесси (1844–1881)

1

Дом обладал странной, почти сверхъестественной способностью чудовищным эхом разносить по комнатам малейший звук, как будто из него была вывезена вся мебель.

Конечно, то было всего лишь воображение – и Линдси прекрасно это знала. Огромный дом был богато и пышно обставлен. Роскошные интерьеры комнат украшали страницы журналов «Хауз бьютифул» и «Калифорния», а всю его архитектуру от парадного до черного хода со всеми тремя этажами можно было обозначить одним словом – «Беверли Хиллз».

Линдси ненавидела его.

Нет, разумеется, она сознавала, что это не совсем правда. Она смеялась в этом доме, радовалась счастливым, полным веселья каникулам, отмечала праздники – но все это вместе с отцом.

А сейчас отец умер.

И хотя в батареях мирно шумела горячая вода, создавая тепло и уют, Линдси бил озноб. «Отлично», – говорила она про себя – это было ключевое слово, которым мать оценивала все, до чего ни дотрагивалась своей полной рукой. Отлично. Любая менее восторженная оценка была неприемлема, всякий, кто не дотягивал до нее – тоже. Линдси, например.

И Линдси бесцельно бродила по огромной гостиной, мимоходом глядя на картину Моне, висящую на стене, дрезденскую вазу на столике красного дерева, на шикарный чиппендейловский письменный стол у дальней стены.

И она ненавидела все это.

Никогда больше ей не смеяться в этом доме, не смеяться и не улыбаться.

Потому что отец мертв.

Боже, почему? Слезы туманили глаза при воспоминании о Джейке Уайтейкере. Высокий, загорелый, с седеющими висками, он источал энергию, силу и прямо-таки лучился оптимизмом. Самый высокооплачиваемый и чтимый из режиссеров Голливуда, он отхватил с полдюжины Оскаров, величественной шеренгой выстроившихся в его офисе. Он вдыхал жизнь в сценарии и побуждал актеров и актрис выдавать больше, чем они сами от себя могли ожидать. Он был живой легендой, мастером своего дела, любил от души посмеяться и наслаждался жизнью во всей ее полноте. Подобно ярко горящей свече, он дарил тепло и влек к себе, и рядом с ним каждому находилось место. Он отдавал себя столь же непринужденно и естественно, как и брал то, что ему давали. Он был любим.

Он разбился и сгорел вместе со своим отполированным до зеркального блеска спортивным автомобилем, не справившись с управлением на мокрой горной дороге. Пламя, которое было Джейком Уайтейкером, вспыхнуло и погасло. Навеки.

И – о, Господи, думала Линдси, смахивая слезы со щек, как же ей будет недоставать его.

Бенджамин Уайтейкер из дверей гостиной смотрел на сестру. Перед ним была настоящая красавица, и он это понимал. Избавившись в свои двадцать лет от прежней подростковой неуклюжести, Линдси предстала миру высоким и стройным созданием с естественной грацией, неброской, но неотразимой элегантностью. Волосы – как и у него, каштановые, густые, волнистые – небрежно ниспадали на плечи. И глаза – такие же зеленые, обрамленные длинными ресницами; без этих ресниц он бы вполне мог обойтись, но ей они шли до умопомрачения. И только кожа у Линдси была не золотисто-загорелой, как у брата, а цвета слоновой кости, почти полупрозрачной.

Ну вот, думал Бен, невыносимо маленькая сестрица – как-никак пять лет разницы – неожиданно для всех стала взрослой. Готова ли она взглянуть в глаза жизни? Нет, лучше так: готова ли она взглянуть в глаза правде? До сих пор она жила в коконе, ото всего защищенная и отгороженная, покидая закрытую элитную школу в Швейцарии только в тех случаях, когда все было приготовлено к ее приезду. Так повелось, начиная с ее десятилетия, и все это время она жила, ни о чем не думая и ничего не зная.

Когда Линдси кончила школу, Бен с интересом ожидал, какой путь в жизни выберет это невинное существо? Все для нее оказалось на редкость просто – в Париж, подальше от дома, учеба в знаменитой школе искусств. Как в прекрасно поставленном танце, все фигуры были заранее расписаны, и она по-прежнему ни о чем не знала. Ну а дальше-то что? Здесь начинались сомнения Бена. Джейк Уайтейкер был богат, могущество его выходило за рамки человеческого воображения. Он покупал все, что хотел, включая молчание.

Сколько их было, этих стервятников? Трудно сказать. Они таились в тени, слишком трусливые для открытого поединка с могущественным человеком. Теперь они будут злорадно подхихикивать, предвкушая картину низвержения умершего короля с пьедестала. Сколько их, тех, кто мечтает погубить его, Бена, любимую сестру?

Холодный приступ злости скрутил Бена. В таком состоянии нельзя было подходить к Линдси – она не должна почувствовать его тревогу. Цель ясна: увезти ее из этого города – как можно дальше и как можно скорее. Бен провел рукой по лицу. О, Боже, до чего же он устал! Три дня после похорон почти не смыкать глаз. Не из-за печали по умершему отцу, а из-за страха за Линдси.

На съемочной площадке Джейк Уайтейкер был кудесником, и талант его не поддавался описанию – именно поэтому Бен на съемках, не разгибая спины, работал на отца. Не было здесь никакого обмана, никакой задней мысли. Просто Бен сам намеревался стать режиссером – и гораздо лучшим, чем его отец, а единственный путь к этому – учеба у мастера. Джейк был в курсе честолюбивых стремлений сына – и принял вызов. Что же, коли так, он выучит Бена, а потом посмотрит, передалась ли гениальность отца его наследнику. Актеры, свидетели взаимоотношений двух Уайтейкеров, видели перед собой режиссера и его ассистента, профессионалов, единственной заботой которых было сделать фильм на высшем уровне. Но если бы не внешнее сходство, едва ли кто-нибудь из них заподозрил бы, что перед ними отец и сын. Из месяца в месяц, из года в год уважение и почтение к дуэту Уайтейкеров росло.

Уважение к Джейку Уайтейкеру, так оно будет точнее, с горечью подумал Бен. Дурачки. Доверчивые дурачки. Нет, Бен не скорбел по отцу, он жалел себя, обделенного знаниями, которыми обладал отец, себя двадцатипятилетнего, до сих пор не знающего, позволят ли ему самостоятельно делать фильмы. Почему он, черт возьми, умер! Ведь он обязан был дать Бену несравненно больше, счет не оплачен, недоимка за украденную невинность юных лет слишком велика, и Бен сумел бы взыскать ее сполна, но этот подонок умер.

Бен вздохнул, и звук преувеличенно громко прозвучал в тишине комнаты. Линдси обернулась и попыталась слабо улыбнуться, но у нее ничего не вышло. Бен пересек комнату и обнял ее, уткнувшись подбородком в макушку.

– Хватит слез, Линдси, – мягко сказал он. – Хватит. Джейк не заслужил такой печали по себе.

– Мне будет так не хватать его, Бен, – сказала сестра, прижимаясь щекой к его груди.

– Но ведь ты его видела за последние десять лет пару раз в году, не больше.

– Да, конечно. Ты один навещал меня между съемками. Отец не приезжал, мать тоже. Один только ты, и я так благодарна тебе, что ты, пусть изредка, но скрашивал мое одиночество. Но ведь, когда мне разрешалось приехать домой, он всегда находился здесь, и всякий раз было так удивительно и радостно, было столько смеха. Я цеплялась за эти воспоминания и жила ими от каникул до каникул. Я знаю, он тебе не особенно нравился как человек и отец, хотя я никогда не понимала – почему. Наверное оттого, что между отцами и сыновьями, матерями и дочерьми так часто бывает. Бог свидетель, что мать ни разу не помогла мне…

– Неправда! Я уже много лет объясняю тебе, что ты несправедлива.

Линдси откинула голову, чтобы лучше видеть его.

– Я помню все, что ты мне говорил, но факты упрямая вещь, и они говорят сами за себя. Кто, как не она, настаивала на том, чтобы меня отослали в эту школу – я была маленькая и уже такая запуганная! Кто, как не она, противилась тому, чтобы я была здесь. Она же никогда не любила меня, Бен!

– Линдси!..

– Не спорь, – сказала она, выскальзывая из его объятий. – Старая песенка. Все это ни для кого не секрет. Давай не будем в сотый раз из-за этого ссориться.

Она подошла к окну и посмотрела на длинный, аккуратно подстриженный газон за стеклом, потом повернулась и взглянула ему в лицо.

– Ты и отец остановились на середине съемок. Тебе позволят закончить их самому?

– Пока что не знаю. Жду, когда известят. Они там собираются на студии и что-то втихомолку обсуждают.

– Они должны предоставить тебе такую возможность, – горячо сказала девушка.

– Мне всего лишь двадцать пять.

– Ну и что?

– Они об этом ни на секунду не забывают. Ведь речь идет о постановке ценой в двадцать миллионов. Я хочу снять картину, Бог свидетель, как этого хочу, но я буквально вижу, как они качают головами и говорят друг другу, что парень слишком юн, чтобы справиться с таким делом.

– При чем тут возраст? Ты в два раза профессиональнее и опытнее любого режиссера твоего возраста.

Он улыбнулся.

– Ты преувеличиваешь.

– Тебе будет не хватать отца, Бен? – спросила Линдси тихо.

– Работы рядом с ним, его школы – да. Но я не собираюсь остаток дней отсиживаться в его тени, я не хочу, чтобы меня знали только как сына Джейка Уайтейкера. Я буду делать фильмы лучше его и буду куда лучшим человеком, чем он. Господи, иногда я просыпаюсь ночью в холодном поту от одного и того же кошмара – будто я прикован к отцу цепью и, сколько ни пытаюсь, никак не могу освободиться от него. Да, конечно, мне будет недоставать возможности обучаться у него ремеслу, но скорбеть о нем как об отце? Никогда!

– Отчего, Бен? Что такое произошло между вами? Откуда такая непримиримость? – Линдси помолчала. – Может быть, ты и сам не в состоянии этого объяснить, как я, например, до сих пор не понимаю, почему мать услала меня в Швейцарию.

– Она просто чувствовала, что так тебе будет лучше… при тех обстоятельствах.

– Каких обстоятельствах?

– Забудь об этом. Старая песенка, так, кажется, ты только что выразилась. Лучше скажи, какие у тебя планы, Линдси? Полагаю, ты возвращаешься обратно в Париж, чтобы там продолжить обучение?

– И не собираюсь.

– Что?! – Бен напрягся.

– Я устала от школы, Бен. Хочется применить на практике то, чему тебя учат. Я люблю фотографировать, и в этом я сильна. Правда, Бен. Я посредственна в рисовании, но стоит мне взять в руки фотоаппарат… Я посещала в школе все занятия по фотомастерству, и мне есть что сказать в этой области. Я оперилась – пора прыгать из гнезда.

– И куда же? – хмуро спросил Бен.

– Пока не знаю. Я еще не загадывала так далеко.

– Только не здесь, – выпалил он быстро. – Я хочу сказать, здесь полно фотографов. Что ты собираешься снимать: ландшафты, людей, бытовые сценки, а?

Линдси улыбнулась.

– Все. То есть, совершенно все. Потом, вероятно, я на чем-нибудь остановлюсь, но сейчас я люблю все.

– Понятно, – кивнул он. – Прекрасная возможность попутешествовать, взглянуть на мир, вволю пощелкать фотоаппаратом.

– Что ты, Бен. Так я ничего не заработаю на жизнь. Мне нужны не развлечения, а работа.

– Работа? Крошка моя, ты же Уайтейкер, а значит, очень богата. Что за чушь – начинать с нуля в каком-нибудь иллюстрированном журнале или рекламном агентстве? Обретай опыт на досуге, а потом уже можно будет пойти к ним с наработанным материалом, который сразит их наповал. Господи, Линдси! Воспользуйся деньгами Уайтейкеров, ты заслужила право на них, мы оба заслужили.

– Я в жизни не заработала ни цента, – сказала девушка, рассмеявшись.

– Нет, заработала, – все так же серьезно сказал Бен. – Ты столько лет изнывала в одиночестве вдали от нас. Пусть Джейк Уайтейкер вернет тебе этот долг. Деньги не возместят тебе слез, выплаканных в разлуке с родными, но хоть немного сравняют счет.

– При чем тут Джейк Уайтейкер? Меня услала из дому дорогая мамочка, Меридит Уайтейкер.

– Давай не будем снова заводить шарманку. Воспользуйся деньгами. Они здесь. Они твои.

– Бен, ну ты подумай сам. Пока мне не стукнет двадцать один год, я не получу доступа к моему пятимиллионному капиталу, как это было в свое время с тобой. У меня в самом деле не так много денег. Мои средства к существованию входили в плату за обучение, я получала раз в месяц карманные деньги на личные нужды. А сейчас в моем распоряжении громадная сумма – аж целых четыреста долларов! Так-то, милый братец! Мне придется умещать свои потребности в рамках наличного бюджета.

– К черту бюджет! Линдси, ты же Уайтейкер! Полагаешь, что твои фотографии станут еще художественнее, если ты при этом будешь голодать и еле сводить концы с концами?

– Бен, я понимаю, что ты хочешь сказать, но не ты ли сам стал работать сразу после колледжа?

Бен фыркнул.

– Да, я работал, и Джейк Уайтейкер первые два года платил мне жалкие гроши. Мне на это было наплевать, я хотел взять то, что хранилось у него в голове, а не в бумажнике. У меня был свой опекунский фонд, и я использовал его на полную катушку. Поверь мне, Линдси, мы все уладим, только не выкинь за это время какую-нибудь благородную глупость. Деньги, которые мы имеем, полностью наши. Бог свидетель, мы заплатили за них достаточно высокую цену. У меня сердце всякий раз разрывалось, когда я оставлял тебя в этой гнусной школе. Ты была такой мужественной, так старалась не заплакать в моем присутствии, и это еще больше убивало меня. Ну, а сейчас ты хозяйка своей жизни, и куда бы ты ни двинулась, везде будешь себя держать, как подобает Уайтейкеру. Поняла?

– Кажется, да. Никогда не думала, что ты все это воспримешь так близко к сердцу. Наверное, в том, что ты говоришь, есть какой-то резон.

Резон – но не для нее. Она-то собирается действовать по своему разумению, чтобы крепко встать на ноги – ей так интересней. О да, это было теперь ее единственным желанием – самой отвечать за свою жизнь.

– Так ты думаешь, в этом есть резон? – спросил Бен.

– Бен, ты в самом деле не понимаешь, для чего мне это нужно. Я ощущаю себя фарфоровой куклой, которой то забавляются, то вновь засовывают в комод – в зависимости от настроения. Конечно, чудесны воспоминания – о моих приездах домой, о Джейке, который всегда был там. Но жить только этим нельзя. Я хочу быть личностью, женщиной, а не ребенком, ожидающим, когда ему отпустят заранее определенную долю внимания и нежности. Мои занятия фотографией помогут мне сделать то, о чем я так давно и так исступленно мечтала.

– Как мне все это понятно, Линдси, нет, честное слово!

– Спасибо, Бен. Мне теперь нужно сказать матери, что не вернусь в школу, но я с похорон почти не вижу ее. Она заперлась в библиотеке и не выходит. Вообще, будет довольно бесчувственно с моей стороны причинять ей новую боль, когда еще не унялась старая – по умершему отцу.

Как же, скорбит она по нему, подумал Бен.

– Не волнуйся по этому поводу, Линдси. Ты вон как переживаешь, но при том тебе хватает здравого смысла понять, что жизнь не окончена.

– Да, не окончена, – повторила она за братом. – О, Бен, мне все еще так трудно поверить, что отца нет. В доме пустота, словно вся жизненная сила – суть того человека – ушла вместе с ним. В этом доме чувствуешь себя как в огромной, пустой, гулкой раковине. И холодно. Не знаю, как объяснить это понятнее, но… холодно.

Она медленно пересекла комнату и остановилась невидящим взглядом на секретере вишневого дерева, в котором хранилась обширная коллекция пасхальных яиц от Фаберже.

Бен, не отрывая глаз, следил за сестрой. А так ли он прав, поддерживая ее в стремлении осуществить мечту? Кто защитит ее, кто убережет? Ей, черт возьми, двадцать лет, и она так мало знает жизнь. Хватит ли у нее сил? И вообще, борец она или нет? Какие-то проблески борцовской натуры в ней видны, иначе, пройдя через все круги одиночества в этих иностранных школах, она не сумела бы вынести из них такое страстное стремление к самостоятельной жизни. Но так, сразу, без страховки выпрыгивать из гнезда – это было чересчур. Она намеревается бросить вызов миру, о котором ровным счетом ничего не знает. Но как дать ей понять, что она не готова к такому решительному повороту в судьбе, не причинив ей боли, не подорвав веры в свои силы? Ведь даже слов таких просто-напросто нет, которые могли бы смягчить ту правду, о которой он, в отличие от нее, знал. Надо сделать по-другому: нанять людей, которые будут наблюдать за ней и подстраховывать, но так, чтобы она ничего не заподозрила. Других вариантов не видно.

Линдси повернулась к брату, оторвав его от мыслей.

– Не очень-то я приятная компания для людей, правда, Бен? С тех пор, как прилетела на похороны, я либо плачу по отцу, либо запутываюсь в собственной нерешительности. А как ты, братец? По-прежнему свидания и романы с кучей женщин одновременно?

Бен улыбнулся.

– Что делать, если я такой. Сегодня влюбляюсь, а завтра бросаю, влюбляюсь и бросаю.

– А почему?

– Что именно?

– Зачем тебе каждый день новая женщина в постели. Тебе не хочется иметь семью, жену, детей?



– Нет. Мне хочется делать фильмы, Линдси, и делать их блистательнее, чем это было у Джейка. Вернее, я хочу сделать фильм, который стал бы незабываемым для зрителей и вошел бы в анналы кинематографии, классический фильм. Для серьезных отношений с женщинами у меня не остается времени, и они, кажется, это понимают.

– Еще бы, – с улыбкой сказала Линдси. – Каждая из них свято верит, что будет той единственной, кто сумеет сломить твое холостяцкое мировоззрение.

– Никогда в жизни такого не будет.

– Между прочим, ты очень красив и отлично сложен.

Бен усмехнулся, выражение лица смягчилось.

– Мне говорили об этом.

– Ах, ты, тщеславный павлин! – сказала она со смехом.

– А ты, – сказал он, и улыбка медленно угасла, – выросла и стала красивой девушкой. Тебе надо быть очень и очень осторожной, Линдси, слышишь – осторожной. Сочетание красоты и денег может сделать тебя лакомой приманкой для какого-нибудь подонка. Будь начеку. Не открывай первому встречному душу. Ты поняла? Никогда не торопись, не доверяй первым впечатлениям, старайся понять, чего на самом деле от тебя добиваются.

Девушка нахмурилась.

– Боже, ты говоришь, как прожженный циник.

– Нет, просто делаюсь мудростью, нажитой своим пусть маленьким, но горьким опытом. Ты еще научишься разбираться в истинных намерениях людей, но я вовсе не хочу, чтобы до того кто-то успел причинить тебе боль. Пришел твой черед пробовать свои силы, но чтобы взять первую ступеньку, потребуется время.

– Да, понимаю. – Линдси кончиками пальцев провела по бархатной обивке кресла, затем снова посмотрела на брата. – Бен, что ты будешь делать, если они не дадут тебе закончить картину?

Брат стиснул челюсти.

– Посмотрю, кому они ее отдадут, решу, хочу ли я, чтобы мое имя оказалось связанным с именем этого избранника. И, разумеется, буду ждать, пока не станет ясным, хочет ли он видеть меня в качестве своего ассистента. Ну, а теперь, я считаю, тебе надо подумать и о своих планах. Ты располагаешь всем необходимым для того, чтобы начать свою деятельность.

– Да. В этом-то вся прелесть.

– Отлично. У тебя в Париже остался кто-то, с кем ты хотела бы попрощаться? Или можно просто посылать за вещами?

– Нет, я никого не хотела бы видеть. Мне никогда не было там хорошо, понимаешь, Бен? Никогда. И вряд ли это настраивало других на общение со мной. Я предпочитала держаться в стороне от всех и с головой ушла в учебу, пока фотография не заполнила все мои мысли и все свободное время.

Боже! Как же она должна была страдать от своего одиночества, подумал Бен. Но больше такого не будет! Кончилось это время.

– Бен, а что, если я куплю трейлер? Тогда бы я смогла забираться в самые уникальные и труднодоступные места, куда иным путем и не доберешься. Мне это по карману, если выплачивать в рассрочку.

– Брось ломать из себя нищую, – сказал Бен. – Ты же ведь уже согласилась пользоваться деньгами Уайтейкеров.

– Нет у меня этих денег.

– Ну вот, заладила, – сказал Бен, закатывая глаза. – Ладно, куплю тебе трейлер. Пусть это будет мой подарок тебе.

– Нет.

– Черт возьми, Линдси, с каких пор ты стала такой упрямой?

– Вот это для меня новость, – сказала девушка, мило улыбаясь. – Хорошо, согласна на компромисс. Я займу у тебя денег, но буду настаивать на подписании долгового обязательства.

– О, Боже, как трудно иметь с тобой дело, – вздохнул Бен, качая головой.

– Ничего, привыкнешь. Так ты согласен?

Бен воздел к небу руки.

– Хорошо, хорошо, я признаю, что повержен, но… – Он помолчал. – Но для ровного счета я переведу на твое имя в банк энную сумму денег, помимо той, что тебе выделяют каждый месяц на пропитание. Тогда я буду спокоен, что ты живешь не впроголодь.

Линдси улыбнулась.

– Один ноль в вашу пользу, сэр.

Он может переводить на ее счет сколько угодно, она-то знает, что не потратит ни цента из этих денег.

– Ты такой умный, Бен.

Тот прищурил глаза.

– Но заруби себе на носу: ты должна останавливаться только в надежных отелях и с надежными людьми, это мое требование к тебе. Хотя, конечно, найти в кукурузных полях Айовы «Хилтон» не так просто.

Линдси рассмеялась.

– Я глубоко сомневаюсь, что в кукурузных полях Айовы найдутся какие-нибудь грабители. – Зеленые глаза девушки возбужденно сверкнули. – Да, фургон – это будет классно.

– Ты такая спорщица, а я так размягчаюсь рядом с тобой… Так как, готова ты пойти к маме и рассказать о своих планах?

– Не уверена, что сейчас подходящее время для этого, Бен.

– А почему бы и нет. Пойдем, я буду тебя сопровождать – для моральной поддержки.

– Спасибо, не стоит. Я все должна сделать сама – включая разговор с матерью.

– Твое упрямство растет с каждым часом, мисс Уайтейкер. Тогда я тебя провожу хотя бы до дверей библиотеки.

– Ты такой джентльмен, – сказала Линдси и церемонно наклонила голову в знак согласия.

– Прошу, мадемуазель, – сказал Бен, предлагая руку.

Они вышли из гостиной и пересекли зал, пол в котором был покрыт изразцами ручной работы из Испании, и подошли к двойным резным дверям – входу в библиотеку.

В тот момент, когда Линдси подняла руку, чтобы постучать, изнутри донесся звон разбитого стекла. Бен распахнул обе створки и ринулся внутрь, Линдси поспешила за ним по пятам. При виде происходящего они застыли с расширенными от удивления глазами.

– Боже! – сказал Бен едва слышно. С большого портрета главы семейства, висевшего на дальней стене, стекала на пол жидкость янтарного цвета. Холст был разорван, а на ковре лежали осколки стекла. По всему помещению распространялся запах дорогого спиртного.

– Мама? – сказал Бен и шагнул вперед.

Меридит Уайтейкер, пошатнувшись, повернулась к детям. На ее бледное, изможденное лицо упали космы каштановых волос – обычно тщательно ухоженные, они были сейчас дико взбиты.

Жена Джейка Уайтейкера была высокой, стройной и очень красивой женщиной. В Голливуде она снискала уважение отменными, полными внутреннего достоинства манерами, выдававшими ее высокое происхождение. Она – потомок древнего аристократического рода, и самые неразборчивые в выражениях мужчины в ее присутствии не решались прибегать к крепким словечкам и соленым выражениям. Одним своим появлением она умела внушить уважение к себе. Но сегодня, первый раз в жизни, Меридит Уайтейкер, урожденная Сен-Клэр, была совершенно пьяна.

– А-а, – сказала она, опершись рукой о массивный стол, – вот и наследник Уайтейкер изволил пожаловать. А это кто? Неужели крошка Линдси? Она дома и скорбит об отце, о своем безупречном, богоподобном отце. Ну, что ж, – сказала она, махнув рукой в сторону изуродованного портрета, – вот он, во всей своей красе. Может быть, нам еще отдать троекратный поклон его изображению?

– Мама, хватит, – сказал Бен. – Может быть, ты ляжешь? Это все так на тебя не похоже.

– Не похоже? – спросила она и засмеялась высоким, почти визгливым смехом, от которого Линдси вздрогнула. – Да, разумеется, это не похоже на меня. Умение держаться, это, знаете ли, много значит. Ты имел возможность лицезреть великого Джейка Уайтейкера в его лучшие годы, в блеске его славы и таланта… А сам был неотъемлемой частью его комбинации, всего этого шантажа!

– Мама, хватит, – глухо сказал Бен. В его тоне сквозила угроза.

– Постой, о чем это она говорит? – спросила Линдси, подходя к Бену и беря его за рукав. – Что тут вообще происходит?

– Абсолютно ничего, – развел руками Бен. – Мама слишком много выпила, вот и все. Оставь нас, Линдси, я сам со всем управлюсь.

– О, нет, нет, нет, – сказала Меридит, – разреши ей остаться, Бенджамин. Не пора ли нашей маленькой, нашей взрослой Линдси узнать всю правду?

– Нет! – закричал Бен.

– Столько лет! – сказала Меридит, и глаза ее набухли от слез. – Столько лет меня заставляли жить без моего ребенка, без моей красавицы Линдси, скучать по ней, запрещали брать ее на руки, сажать на колени, любить, быть рядом с ней.

– Не понимаю, – прошептала Линдси.

«Нет!» – криком кричало в голове Бена.

Катастрофа! Катастрофа для всех и для всего. Он не может позволить, чтобы это произошло с Линдси. Он ждал опасности из города, но ему и в голову не приходило, что она может подстерегать его под крышей дома.

– Деточка моя, – сказала Меридит и, пронзительно всхлипнув, потянулась к Линдси.

Бен встал между сестрой и матерью и усадил Меридит в кожаное кресло. Он склонился над ней, и глаза его загорелись злобой.

– Ни слова больше, слышишь? – сказал он хрипло и резко. – Ни единого слова! – Бен через плечо посмотрел на Линдси. – Уйди из комнаты.

– Не уйду, – сказала Линдси, побледнев. Голос ее дрожал. – Я хочу знать, что здесь происходит.

– Мать пьяна, – сказал Бен. – Выкрикивает какие-то глупости. Ни к чему тебе их слышать.

– Нет, пусть, пусть, – сказала Меридит слегка заплетающимся языком. – Я хочу, чтобы она знала, что я ее люблю и всегда любила. Все что я делала, я делала, чтобы защитить ее. Господи, какая мука! Какое несчастье! Для Линдси. Для меня. Но больше этого не будет, слышишь, Бенджамин? Не будет. Слава Богу, этот изверг мертв. Наконец-то мой ребенок будет со мной.

У Линдси подкосились ноги, и она упала в кресло, не отрывая глаз от матери, как будто впервые в жизни видела этого человека. Лицо девушки побледнело, пальцы вцепились за ручки кресла.

– Как ты смеешь говорить такое? – спросила она срывающимся голосом. – Ты желала смерти моему отцу? Человеку, который нес в этот дом радость и заставил всех вокруг уважать наше имя?

– Уважать! – фыркнула Меридит. Вырвавшись из рук Бена, она, пошатываясь, встала. – Уважать? Что ж, согласна.

– Мама, – тихо сказал Бен, – мама, не делай этого. Клянусь Богом, ты пожалеешь, если сделаешь это.

– И что же я потеряю, Бенджамин? Скажи, ну? Что еще я могу потерять, чего у меня не отняли раньше, много лет тому назад? У меня есть надежда, что если Линдси узнает правду, то поймет, почему я вынуждена была отослать ее отсюда, и, может быть, вернется ко мне, и мы сможем обрести то, что Джейк Уайтейкер хотел украсть у нас навсегда.

– Нет, – непреклонно сказал Бен. – Найди другой способ улучшить свои отношения с Линдси. Этот не годится…

– Прекратите! – пронзительно закричала Линдси. – Хватит говорить обо мне, как будто меня нет в комнате, или я слабоумная, или не способна понять, о чем говорят взрослые. О какой такой правде вы все это время говорите? О чем таком я не знаю, что имеет отношение к моему отцу? Что это за чертова тайна? Мой отец был честный, умный, добрый человек…

– Твой всемогущий отец был гомосексуалистом! – взвизгнула Меридит.

– Лжешь, – сказала Линдси, поднимаясь из кресла и мотая головой. – Не знаю для чего, но лжешь.

– Спроси брата, – еще громче закричала мать. – Спроси его о том дне, когда он, заболев, пришел из школы раньше времени – ему тогда было пятнадцать лет – и нашел твоего отца в постели с мужчиной. Бен в тот вечер пришел ко мне – я только что вернулась с заседания комитета – и рассказал то, чему был свидетелем. Я спросила Джейка. Он рассмеялся и сказал, что теперь по крайней мере ему не придется делить со мной ложе. Еще он сказал, что, если я попытаюсь развестись, то он сумеет изобличить меня в неспособности воспитывать детей и отнимет вас у меня. Я была повергнута в ужас и не знала, что предпринять. Ведь нужно было защитить от поругания стольких людей: молодых и старых, вас и моих умерших родителей, спасти их имя и репутацию. И я решила отослать тебя, пока ты не почувствовала, что в отношениях родителей что-то не в порядке. Я считала, что лишь на время, а там придумаю, что делать, и заберу тебя обратно. Но Джейк не давал мне и шагу шагнуть, он держал меня в тисках. Он не позволил бы мне увидеть тебя или привезти домой в свое отсутствие, твердо решив отнять у меня возможность настроить дочь против боготворимого ею отца. Ты мой ребенок, и из-за него я тебя потеряла. Видит Бог, я презирала этого человека, и я рада, что он умер.

– Бен, – сказала Линдси, сквозь слезы пытаясь отыскать лицо брата, – Бен, пожалуйста, прошу тебя, скажи, что это неправда. Бенни, слышишь? Не надо, чтоб это было правдой!

Бен посмотрел на сестру, ее боль и отчаяние отразились на его лице.

– Мне жаль, Линдси, мне чертовски жаль…

– Нет, я отказываюсь верить в это, я не буду, я… не могу, не могу!

– Это – правда, – сказал Бен спокойно. – Джейк отказался разрешить тебе жить здесь снова и, не пожалев денег, купил в придачу молчание города. Но будут ли молчать об этом теперь? Не знаю. Его боялись, но его больше нет. Люди, разделявшие его образ жизни, никуда не делись. Однажды они могут прийти, и тогда… – Бен дрожащей рукой провел по волосам. – Не представляю себе, что тогда будет. Я рассчитывал, что, сумев как можно быстрее вывезти тебя из этого города, огражу от этих проблем.

– Выходит, ты не верил в мою карьеру в роли фотографа? – с упреком спросила Линдси. – Ты просто хотел, чтобы я поскорее уехала, сплавлял меня, как в свое время это сделала мама?

– Из любви к тебе, Линдси, – сказала Меридит с отчаянием в голосе. Она на мгновение прижала руки к вискам, а когда вновь заговорила, голос ее был хриплым. – Я так себя виню за все, Линдси. Я была всего лишь слабой, запуганной женщиной, и у меня не хватило смелости вступить в борьбу с Джейком. Он бы уничтожил саму фамилию Сен-Клэр, бессовестно оболгав моих милых, умерших стариков. Он бы заплатил людям, и те на суде засвидетельствовали бы, что я беспутная и никуда негодная мать. Моя гордость оказалась сильнее моего желания разрушить весь этот блеф. Да, мне следовало бы бороться с ним, выигрывать у него дюйм за дюймом, забрать вас с Беном и начать новую жизнь где-нибудь в другом месте. Но я не знала, как жить, потеряв репутацию, уважение, друзей – все то, что я имела, будучи его женой. В том, что я тебя потеряла, вина не Джейка, а моя собственная. Из-за своей нерешительности я потеряла тебя и сейчас умоляю простить меня.

– Ты бы и не смогла победить его, мама, – сказал Бен. – Я тысячу раз говорил тебе об этом все эти годы. Он бы все равно взял верх. А я? Джейк получал извращенное наслаждение, измываясь надо мной, насмехаясь над нашей беспомощностью. Он при каждом удобном случае бередил мои раны, а я был вынужден молчать, хотя весь кипел от ненависти к нему и к себе. Он перерезал для меня все доступы к нему, не давая возможности примириться с ним и попытаться воспринимать его таким, каков он есть. Болезненное наслаждение от зрелища моего унижения значило для него больше, чем чувства, которые он, возможно, питал ко мне. Черт побери, Линдси, тебе следовало сидеть в своих заграничных школах и носа сюда не совать, и ты бы по-прежнему была в стороне от этого ада. Все это делалось для тебя, неужели ты и сейчас этого не видишь?

– Что я вижу, – сказала Линдси, смахивая слезы со щек, – так это двух незнакомых людей. Еще один незнакомый мне человек лежит в свежей могиле. Я взрослая, но вы продолжали обращаться со мной, как с ребенком, даже тогда, когда в этом не было больше необходимости. Я имела право знать правду. Да, я боготворила отца. Но как же вы смели манипулировать мною столько лет? Хорошо, больше этого не будет. Теперь я сама буду отвечать за себя. И не вам отныне судить, что я делаю или не делаю, так или не так.

– Линдси… – начал Бен, шагнув к ней.

– Оставь меня. О, Боже, как подумаю о лжи, которой ты кормил меня целых десять лет!.. Пешка! Я была маленькой, глупой пешкой в ваших подлых играх. Десять лет! Но теперь – ни секунды больше.

– Линдси, – сказал Бен, – успокойся, пожалуйста. Когда ты спокойно, без лишних эмоций, обдумаешь все то, что мы тебе сказали, ты поймешь, что…

– Иди к черту, Бенджамин Уайтейкер, – сказала Линдси, вызывающе поднимая подбородок, – и прихвати свою мать с собой. Отец, не сомневаюсь, уже ждет вас там.

И, развернувшись, она вышла из комнаты, опустив голову и ссутулившись. Меридит рванулась за ней, но Бен удержал ее за руку.

– Оставь ее, мама, – сказал он устало. – Ей надо побыть одной. Она потеряла все, во что верила.

– Господи, – прошептала Меридит, – что я наделала?

– То, что давно следовало сделать.

– Что?

– Не могу сказать, чтобы ты сделала это на высшем уровне, можно то же самое сообщить в более спокойном тоне, с участием и добротой, но так или иначе это надо было сделать. Мы были неправы, так долго держа ее в неведении. Она стала женщиной, а мы продолжали обращаться с ней, как с ребенком.

– Что я могу сделать, чтобы помочь ей сейчас?

– Дай ей покой и уединение, которые нужны ей сейчас больше всего. Линдси начинает карьеру фотографа и намерена в трейлере объехать страну.

– Но это так опасно. Давай отыщем ей компаньона-телохранителя, женщину, которая…

– Нет! – резко оборвал ее Бен. – Оставим ее в покое. Пусть взрослеет и живет своей собственной жизнью. Я тоже тревожусь за нее и устрою так, чтобы за ней наблюдали на расстоянии. Это все, что мы сейчас можем предпринять. В прошлом мы наделали кучу ошибок. Надеюсь, она поймет, что все это было сделано из любви к ней, и простит нас. А что касается Джейка Уайтейкера, его душа, наверное, уже горит в аду.



2

Линдси стояла перед витриной кондитерского магазина и не отводила глаз от эклеров, которые медленно поворачивались на вращающемся блюде.

Не купить ли ей один, раздумывала она. В конце концов не каждый день человеку исполняется двадцать один год. Шоколадный эклер – чем не подарок самой себе в день рождения?

Ей вдруг показалось странным, что она способна вот так стоять и высчитывать, хватит ли денег на то, чтобы купить на десерт простое и дешевое пирожное. Существование в жестких рамках бюджета стало за последний год частью ее натуры. Все излишества, которые она могла себе позволить, пока не стала взрослой, были для нее теперь исключены. Она не брала денег, которые Бен переводил на ее счет, и каждый цент зарабатывала трудом и потом. Спать часто приходилось прямо в трейлере, пищу готовить из свежих овощей и фруктов, купленных у придорожных торговцев, умываться в ручьях, обнаруженных ею в укромных уголках леса.

Год был нелегким, но это был год ее роста, а одиночество, которое она вынуждена сносить, что же – она в конце концов с ним с давних пор накоротке. Этим утром она расположилась в отеле «Плаца»: хотелось как-то отметить конец ее путешествия и достижение совершеннолетия. И вот она стояла тут, убеждая саму себя, что потратиться на шоколадный эклер в день своего рождения – правильно. Нет, это и вправду был год перемен.

– Они тут берут деньги за разглядывание витрин, – послышался сочный бас у самого ее уха. Линдси повернулась и уперлась лицом в твердую грудь, прикрытую потертой овчинной курткой. Девушка посмотрела вверх и увидела квадратный подбородок, чувственные, улыбающиеся губы, очертания прямого носа и самые голубые глаза в мире. Голова красивой формы была прикрыта шапкой густых иссиня-черных волос, а на скулах темнела пробивающаяся борода.

– Но я… Что? – спросила она, внезапно почувствовав, что ей трудно дышать.

– Я вообще-то могу пройти мимо эклера, – сказал незнакомец, – но когда они кладут гору этих шоколадных пирожных на витринное блюдо, я поднимаю руки вверх. – Он протянул руку. – Я – Дэн О'Брайен.

Линдси медленно, как во сне, вложила ладошку в его пятерню, и его теплые и сильные пальцы сомкнулись вокруг ее руки.

– Линдси Уайт, – сказала она. – Дэн О'Брайен – это ваше настоящее имя?

– Ха, если мы находимся в дешевом квартальчике, заселенном безработными актерами, решившими до смерти голодать в компании друг друга, это вовсе не значит, что все мы прячемся за свои сценические имена. Я, очаровательная моя Линдси Уайт, действительно являюсь Дэном О'Брайеном, наполовину индейцем, наполовину ирландцем, из-за чего я никак не могу получить нужной роли. Мне постоянно предлагают играть полуголых индейцев и при этом упорно игнорируют мою ирландскую половину, понимаете?

Линдси рассмеялась и высвободила свою руку.

– Вы чудак, но очень приветливы. Говорил ли вам кто-нибудь, что в Нью-Йорке не встретишь приветливого человека?

– Я – нонконформист, мне нравится плыть против течения. Ну, что дальше? Хотите – поженимся? Поживем вместе, проверим, как оно? Ваше желание – закон для меня.

– Категорический отказ.

– Вы раните меня, – сказал он, приложив ручищу к сердцу. – Я навсегда и безумно влюбился в вас, Линдси Уайт, и случилось это, когда я взглянул в ваши великолепные зеленые глаза. Боже, а у вас немыслимые глаза! Что бы там ни было, я люблю вас. Но не слишком ли я вас тороплю? Да, похоже на то. Ладно, буду помедленнее. – Он помолчал. – Мисс Уайт, не удостоите ли вы меня чести угостить вас шоколадным эклером?

– О, я думаю, что это не…

– У вас есть муж, приятель, любовник, кто-нибудь еще?

– Нет, но…

– Это хорошо. Мне бы очень не хотелось иметь на своей совести убийство. Я не переношу насилие со времени фиаско генерала Кастера – я был рядом с ним в своей прежней жизни, знаете ли. Не зайти ли нам внутрь? Что касается меня, то я уже отморозил все, что можно.

– Я… Ну, хорошо, – сказала Линдси, смеясь. До чего же здорово было смеяться вот так, во весь голос. Парень, конечно, чудак, но с ним так весело, и он такой красивый. Эта улыбка способна растопить лед. Съесть средь бела дня в его компании шоколадный эклер – что тут страшного?

– Ваша взяла.

Дэн распахнул дверь булочной.

– Очко в мою пользу. Теперь вам придется решить, где мы проведем медовый месяц. Наши отношения будут отношениями равных, Линдси Уайт.

– Ладно, – сказала она, все еще смеясь.

Они сидели в кабинке из красной растрескавшейся кожи и вдыхали витающие в воздухе ароматы. Линдси заказала свой эклер с шоколадным кремом, Дэн – полдюжины шоколадных печений и кофе. Официантка почти тут же вернулась с заказом в руках, и Линдси с блаженством откусила кусочек эклера.

– Бесподобно, – сказала она, прикрыв на секунду глаза. – Невероятно вкусно.

Дэн рассмеялся, сочно и раскатисто, и Линдси поспешила открыть глаза.

– Здорово вживаешься в ситуацию, – пояснил он. – Это ты по системе Станиславского?

– Нет, просто я питаю слабость к шоколадным эклерам.

– Тогда расскажи мне все, что ты знаешь о Линдси Уайт. Начиная с того дня, когда она родилась на свет. И не пропусти ничего.

– Ну да, конечно, – сказала Линдси, смакуя шоколадный крем.

– Не хочешь? Ладно, я сам буду задавать вопросы. Ты актриса?

– Нет. Я фотограф.

– Шутишь! Не шутишь? И для кого ты работаешь?

– Для себя. Я свободный фотограф.

– Ого! Неудивительно, что ты пялишь глаза на витрины кондитерских и глотаешь слюнки. Трудный способ зарабатывать хлеб насущный ты избрала. И как ты хороша в своем деле?

– Оч-чень хороша, – подчеркнуто выразительно сказала она. – И становлюсь все лучше и лучше. Мне нравится фотографировать людей, обычных людей, которые просто живут как умеют и не мудрствуют лукаво. Последний год я много ездила по стране, наблюдая и учась, и закончила свое путешествие здесь.

– Ты путешествовала одна?

– Так делают многие женщины. Это было замечательно, и я получила бесценный опыт.

– Звучит как угроза в мой адрес, – сказал Дэн. – Ну, неважно. Ты прибыла в целости и сохранности, это самое важное. Я ждал тебя все это время, чтоб ты знала. Целых двадцать четыре года, три месяца, два дня… – Он взглянул на часы на стене. – …И пять часов. Но отныне ты здесь.

– Ты сразу родился таким комплиментщиком? – с улыбкой спросила Линдси.

– Ах, моя милая девушка, ты по-прежнему не веришь, что мы предназначены друг для друга. Ладно, ты еще увидишь, что это перст судьбы, правда ведь? «То воля сил была, которым мы – не ровня».

– «Так то судьба?» – спросила она, передразнивая его ирландский акцент.

Дэн откинул голову и взвыл от смеха.

– Ты бесподобна, Линдси Уайт. И красива в придачу. Я счастливчик. – Он нагнулся над столом и провел пальцами по ее волнистым волосам, которые за год стали еще длиннее и ныне падали ниже плеч. – Червонное золото… Нет, темнее, скорее это корица. Чудесно, просто чудесно! Но эти глаза… Ого-го! Они выворачивают меня наизнанку!

Линдси бесстрашно встретила его взгляд, хотя в глубине души могла бы сказать то же самое про его немыслимо голубые глаза. Линдси, будь начеку, сказала она самой себе. Дэн О'Брайен был очарователен, весел, импульсивен, весь пронизан жизнью, как будто в его массивном теле заключен избыток взрывной энергии. Он – как глоток свежего воздуха. Нет, скорее, как могучий ветер, готовый свалить ее с ног и унести, как осенний листок. И она должна была не допустить, чтобы такое произошло.

Линдси отвела взгляд и откусила новый кусочек эклера. Сегодня ее день рождения, ей исполнялся двадцать один год, и где-то в Калифорнии один из ее строгих адвокатов переводил на имя мисс Уайтейкер пять миллионов долларов вместе с набежавшими процентами. Согласно инструкциям, новая хозяйка денег сразу же должна выписать чек на имя Бена Уайтейкера, возмещающий деньги, переведенные в течение года на ее имя.

Да, это действительно был год роста и взросления. Она не просто совершенствовалась как фотограф, но лучше узнала себя, свои возможности. Несколько раз она с величайшим трудом сумела удержать себя от звонка Бену – просто, чтоб услышать его голос. О, он всегда был в курсе того, где она и что с ней. Линдси ни минуты не сомневалась, что детективы, телохранители или кто там еще следовали за ней по пятам по всей стране. Когда он звонил сам, Линдси отвечала вежливо и холодно – то, что было между ней и братом, теперь похоронено под завалами многолетней лжи. Она больше не Линдси Уайтейкер. Она – Линдси Уайт. Одна-единственная во всем свете.

– Где ты, Линдси Уайт? – спросил Дэн, выводя ее из мира грез.

– Что? Прости, я замечталась.

– Нет, это в твоей душе плясали видения. Из глаз у тебя вырывалось пламя. И часто они тебя посещают, эти видения?

– Часто ли у меня в душе пляшут видения? Это какая твоя половина говорит в тебе – ирландская или индейская?

– Сейчас ты слышала, – сказал он с улыбкой, – голос индейца. С моими родителями я не могу не быть напичкан самыми удивительными фантазиями и небылицами.

– А откуда ты родом, Дэн?

– Из Питсбурга. Я старший из десяти детей.

– Десяти?! О, Господи!

– Скажи лучше – смех и грех. Мой отец – католик-ирландец, мать обращена в эту веру еще до замужества. Их благочестие доказывается количеством детей. Десять наследников. Господи Иисусе! Он – работает на сталелитейном заводе и перебивается от зарплаты до зарплаты. Мать подрабатывает глажкой. Клянусь всеми святыми, что не произведу на свет ребенка до тех пор, пока не буду уверен, что смогу по-человечески одевать и кормить его. Ни один из моих детей никогда не ляжет спать голодным.

Линдси свела брови, настолько жестким был тон его голоса и темными глаза, но уже в следующее мгновение Дэн снова улыбался ей.

– Забудь об этом, – сказал он. – Кто про что, а вшивый про баню. Вернемся к тебе. Где твоя семья, Линдси Уайт?

– У меня нет семьи.

– Нет семьи? Ни одной родной души на белом свете? Боже, как ужасно.

– И вовсе нет, – сказала Линдси. – Я прекрасно обхожусь одна.

– Да, но… Как быть, когда кто-то нужен. Ведь есть же праздники? Рождество, День Благодарения, именины, как с ними быть?

Девушка пожала плечами.

– Сегодня мне исполняется двадцать один год, и вот я ем эклер в обществе Дэна О'Брайена. Все очень мило, и я довольна.

– Сегодня твой день рождения? Грандиозно. Двадцать один залп из всех орудий в знак того, что ты теперь совершенно взрослая. Черт, это же и в самом деле событие величайшей важности. – Дэн соскользнул с сиденья и вышел в зал. – Эй, все, сегодня моей даме исполняется двадцать один год!

– Ради Бога, – зашептала Линдси, почувствовав, как краска разливается по лицу.

– Давайте споем в честь моей Линдси, – продолжал он, не обращая на нее внимания. – Все вместе, хором. Ну? «С днем рожденья тебя, с днем рожденья…»

Дюжина голосов, включая тех, кто стоял за прилавком, присоединилась к нему; когда песня кончилась, все зааплодировали.

Дэн вернулся к столику и сел с ухмылкой на лице.

– Ну вот, – сказал он. – Так-то лучше. Двадцать один год – такая дата в жизни человека не может пройти незамеченной.

Линдси наклонилась к нему.

– Да ты просто сумасшедший!

– В этом часть моего очарования, дорогая. Полюбив меня, ты полюбишь и ее. Что до меня, то я непоколебим, потому что влюбился в тебя в ту минуту, когда посмотрел в твои волшебные зеленые глаза. Влюбляйся в меня не слишком долго, ладно? Жизнь слишком коротка, чтобы тратить драгоценное время на колебания и раскачку.

– Дэн О'Брайен, – со смехом сказала Линдси, – ты начинаешь выдыхаться.

– Это точно, милая. Нужно быть настоящей женщиной, такой, как ты, например, чтобы поспевать за мной. Ну как, пойдем прогуляемся? Он сделал знак официантке. – Давно ты в Нью-Йорке? – спросил он, снова глядя на Линдси.

– Две недели. Хожу, осматриваюсь. Сделала несколько неплохих снимков.

– А фотоаппарат где?

– Спрятан в сумке. Я не настолько глупа, чтоб вышагивать по округе с фотоаппаратом на шее. Но с прогулкой ничего не выйдет, Дэн. У меня зарезервировано время в фотостудии для проявления пленки. Никак не могу пропустить. Здесь так трудно добыть место в темной комнате.

– Что же, ладно. Встречусь с тобой позже. Ты где остановилась?

Господи, опять надо лгать. Одна ложь нагромождается на другую – как блоки в египетских пирамидах. Она ненавидит лгать, но выбора нет. А ведь башни, построенные на лжи, обычно рушатся. Башня Уайтейкеров, например.

– Я снимаю комнату, – сказала Линдси. – Там нет телефона, Дэн.

– Тогда я приду туда.

– Нет! То есть я хочу сказать, не знаю, когда вернусь. Я… м-м-м… Я могла бы позвонить тебе.

– Договорились. – Он похлопал себя по карманам. – Нету. Как насчет ручки? Я запишу номер на салфетке. Ты позвонишь, так ведь? Я там буду до девяти вечера.

Линдси пошарила в сумке в поисках ручки.

– До девяти?

– Да, потом пойду в одну вонючую забегаловку – я там работаю вышибалой. Надеваю на себя каменную маску индейца и хожу надутый и суровый, как индюк. И смотрю так, словно примеряюсь, чей скальп будет лучше всего смотреться на моем ремне. Скандалистов это удерживает в рамках, а мне дает возможность заработать несколько баксов.

Дэн записал на салфетке номер телефона.

– Прошу. Теперь буду ждать твоего звонка.

– Вот и хорошо. Кстати, за эклер я заплачу сама.

– Ни в коем случае. Не в свой день рожденья. Пусть это будет мое угощение.

– Но…

– Никогда не спорь с ирландцем или индейцем, Линдси Уайт, – сказал он, вставая из-за стола.

На улице Линдси поежилась и получше закуталась в свою куртку. Пронизывающий ветер гулял по тротуарам.

– Черт, холодно, – сказал Дэн. – Тебе далеко идти? Я бы мог проводить тебя.

– Не надо. Кварталом дальше сяду на автобус. Спасибо за подарок ко дню рождения, Дэн. Благодаря тебе день получился такой необычный. Всегда буду вспоминать этот день рождения.

Дэн нахмурился, потом поднял руки и обхватил ее лицо.

– Мне слышится в твоих словах «прощай», Линдси Уайт. Ты ведь не собираешься исчезать, правда?

Да, эхом прозвучало у нее в голове. Собираюсь.

– Линдси?

– Дэн, я…

– Нет, – сказал он, запечатав ее губы своими.

Глаза Линдси расширились от изумления, но, мгновение спустя, ресницы ее опустились, и теплые губы Дэна вытеснили из головы все мысли. То был кроткий поцелуй, не требующий, а дающий, и она почувствовала, как уступает ему, и вкус шоколада, и сильные мозолистые руки на ее лице смешались в одно целое. Необычное тепло разлилось по телу, и сердце бешено застучало.

– Обещай, что позвонишь мне, – сказал он.

– Да, – услышала она свой ответ.

– Спасибо. – Он выпрямился, провел пальцами по ее волосам. – Натуральная корица. Красиво. Мы должны были встретиться, Линдси Уайт, помяни мои слова. Со временем ты поверишь в них. Только не слишком медли. – Он засунул руки в карманы. – Я буду ждать твоего звонка.

Линдси кивнула, не пытаясь даже заговорить, повернулась и побрела по тротуару. Она физически ощущала, с каким напряжением он смотрит ей вслед.

Волна одиночества захлестнула ее, и, прибавив шагу, она смешалась с толпой на тротуаре. Глаза наполнились неожиданными слезами, но она смахнула их, гневная и смущенная.

Она сейчас вела себя просто глупо, выговаривала себе Линдси. Ей приходилось встречать мужчин во время путешествия, получать удовольствие от коротких разговоров и мимолетных прогулок с ними и уходить прочь без малейших сожалений. Дэн О'Брайен не особо отличался от них. Еще один красивый мужчина с хорошо подвешенным языком провел час отдыха с приглянувшейся женщиной.

Торопливо завернув за угол, Линдси проголосовала перед проезжавшим такси.

– Отель «Плаца», – сказала она шоферу и перевела дыхание. Кончиками пальцев прикоснулась к губам, но тут же отбросила руку в порыве отвращения.

Дэн О'Брайен, раздумывала она. Он заставил ее смеяться от души. Безрадостный и одинокий день рождения он превратил в веселый и причудливый праздник. Его жизнелюбие было невероятно заразительным и… Никогда и никто до сих пор не сбивал ее с толку одним-единственным поцелуем. Ей хотелось видеть его опять, смеяться с ним, ощущать себя молодой и беззаботной, снова и снова тонуть в его поцелуях.

Но это было невозможно, и комок слез встал у нее в горле. Видеться с Дэном О'Брайеном означало сделать башню из лжи еще выше, а ложь была ей ненавистна. Сказать правду? О да, конечно. Объявить, что ей сегодня не только стукнул двадцать один год, но и открылся доступ к пяти с чем-то там еще миллионам долларов. Долг брату выплачен, и она, Линдси Уайтейкер, отныне независимая и богатая женщина.

Нет, яростно подумала Линдси. Она – Линдси Уайт. Дэн О'Брайен принял ее за пробивающегося к успеху фотографа. Он понял, что у нее красивейшие глаза, которые когда-либо видел. Он подарил ей день рождения с шоколадным эклером в качестве именинного пирога, и поцеловал ее так, словно она была величайшей драгоценностью мира.

Он полюбил ее сразу, как только увидел. Не ее фамилию, не ее деньги, только ее. Какие прекрасные мгновения смогли они пережить! Но больше это не повторится.

– О, черт, – сказала Линдси, вытирая слезу со щеки.

– Что, правда, то правда, – сказал таксист. – Движение парализовано аж на два квартала. Держитесь, леди, я попытаюсь прорваться.

– Ого! – У Линдси захватило дух, когда машина на полном ходу рванула прочь из ряда.

Через двадцать минут Линдси вошла в большую комнату отеля «Плаца» и сбросила куртку. Внизу, в холле, к ней подошел клерк и сообщил, что прибыли цветы и перенесены в ее комнату. Действительно, в двух вазах стояли два огромных букета: красные розы – в одной, желтые – в другой.

Наверное, по двадцать одной розе в каждой вазе, подумала Линдси. Красные – от Бена, желтые – от матери. С Меридит Уайтейкер Линдси не разговаривала с отъезда из Калифорнии. Мадам Уайтейкер, отославшая из дома десятилетнюю ничего не понимающую девочку, все эти годы опутывала ее ложью и называла это любовью. И этот Бен – десять лет подыгрывал маскараду, приезжал, навещал, растравлял раны и оставлял ее одну – плакать. Ну и, конечно, великий Джейк! Ее идол, герой, отец, обожествлявшийся ею. Сейчас ей была ненавистна сама мысль о нем.

Зазвонил телефон, и Линдси подскочила, застигнутая врасплох посреди мучивших ее мыслей. Она села на край кровати и сняла трубку.

– Слушаю?

– С днем рождения, Линдси.

– Спасибо, Бен. И за цветы – тоже.

– Теперь тебе уже двадцать один.

– Понимаю, но вот понимаешь ли ты? Не пора ли отозвать своих надзирателей? Я взрослая, Бен, и мне больше не нужны няньки.

– Они получат расчет через минуту после того, как ты пообещаешь держать связь со мной, сообщать, все ли с тобой в порядке. Черт побери, Линдси, год прошел. Я знаю, что ты не тронула и цента из тех денег, которые я перевел на твой счет. Сегодня ты впервые поселилась в приличном отеле с тех пор, как уехала отсюда. Нельзя ли хоть чуть-чуть сбросить ожесточение? Я сотню раз говорил тебе, что я и мать признаем свою неправоту. Мы люди, Линдси, мы делали ошибки. Ты хочешь заставить нас платить за них до конца жизни? Я люблю тебя, Линдси, и скучаю по тебе. Не надо и дальше так с нами обращаться.

– О, Господи, – прошептала Линдси, и снова слезы потекли у нее из глаз. Она так устала от всего этого, так устала. Путешествие окончилось, настало время отдохнуть, и уже тем более пришла пора не бередить прошлое.

– Бен, я люблю тебя.

– Ах, Линдси, слава Богу, – сказал брат осипшим от волнения голосом. – Ты приедешь домой, ну, хотя бы навестить нас?

– Пока нет, – сказала она, доставая платок. – Я только что приехала сюда. Нужно так много всего пересмотреть, стольких людей сфотографировать. Но я буду регулярно звонить, обещаю, Бен. Только, пожалуйста, убери этих твоих людей от меня. Я знаю, они где-то неподалеку.

– Уберу. Сегодня же об этом позабочусь. Господи, не могу поверить. Мне казалось, это мой, а не твой день рождения. То был долгий год, Линдси. Я столько раз возвращался мыслями к тому, что было, и мучился оттого, что не могу повернуть время вспять, чтобы все сделать по-другому. Наверняка ты тоже постоянно думала об этом.

– Да, – тихо сказала она. – Пусть мама не винит себя за то, что не нашла в себе смелости вступить в борьбу с Джейком. Он был слишком велик и могуществен. С ее стороны это была не слабость, а стремление выжить.

– Все, что ты говоришь, чистейшей воды правда. Ошибкой было то, что я и мама затянули выяснение отношений на столько лет. К тому моменту, когда Джейк умер, ложь стала частью жизни и… Не знаю… Надо было поставить тебя в известность раньше. Мы чертовски жалеем, что не сделали этого.

– Я так устала от всего, Бен. Мне просто хочется, чтобы прошлое быльем поросло. Кстати… никаких слухов, сплетен об отце… о Джейке, с тех пор, как он умер?

– Тишь и гладь. У меня надежные источники информации, Линдси, потому что я не желаю никаких сюрпризов. Репутация Уайтейкеров и Сен-Клэров в городе по-прежнему непоколебима, и я молю Бога, чтобы так было всегда.

– Бен, когда они дадут тебе возможность поставить собственный фильм?

– А черт их знает. Они зазывают меня на место очередного ассистента в очередной постановке и на всю катушку используют мои мозги. Я требую большие баксы и получаю их, но это только чтобы утереть им их вонючие носы, потому что никто не хочет поддержать меня в моих планах поставить собственный фильм. Я все еще работаю в тени Джейка, и это доводит меня до бешества. Я начинаю думать, а не лучше ли мне… – Он осекся.

– Не лучше ли тебе?..

– Взять деньги и самому сделать фильм.

– Бенджамин, но ведь это миллионы и миллионы долларов!

– Спасибо, просветила. Это просто идейка, залетевшая в мою голову от состояния беспросветной загнанности. Ладно, поглядим. Кстати, все равно мне сначала нужен сценарий, настолько сенсационный, чтобы каждая строка излучала слово «победа!» Нет желания бросить фотографию и заняться бумагомаранием?

Линдси улыбнулась.

– Нет.

– А как ты?.. Ну, продала что-нибудь из своих работ? То есть, волноваться совершенно не о чем, старина. Ты ведь только учишься своему мастерству, это требует времени.

– Кстати, о фотографиях. Бен, ты случаем не видел фоторазвертку в «Америке»? Шесть страниц черно-белых фотографий фермеров, не помнишь?

– Да, видел. Отменная вещь – и великолепный коричневый фон. Один к одному – настроение фермеров в эти трудные времена. Я не посмотрел, чья это работа, но парень явно на пути к успеху, и развертка – отличная заявка.

– Это моя работа, Бен. Фотографии и статья. Это я – Линдси Уайт.

– Ты – Линдси Уайт? В таком случае ты отличный фотограф, Линдси Уайт, черт бы меня побрал.

– Никто здесь не подозревает, кто я на самом деле.

– Ладно, я сохраню твой секрет. Можно ли сказать об этом маме?

– Разумеется.

– Она будет так горда за тебя, Линдси. Сразу хочу попросить тебя… Ты не позвонишь ей? Этот год был таким трудным для нее…

– Хорошо, я позвоню ей.

– Вот спасибо, сестричка. Боже, как это здорово! Как бы мне хотелось, чтобы ты села на ближайший самолет и… Ну, ладно, не обращай внимания. Приезжай, когда созреешь для этого. Мы будем здесь. С днем рождения, сестричка, я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, Бенни, – сказала девушка. – До свидания.

Линдси медленно положила трубку и тут уже дала волю слезам. Она плакала, пока не начала болеть голова, а нос не покраснел и не распух. Это были слезы очищения, подобие весеннего дождя с грозой, смывающего пыль и сор и наполняющего мир сверкающей чистотой. Они придали ей новые силы, вернули надежду на будущее, и тяжкий груз печали был унесен их потоком и развеян потоком солнечных лучей.

Линдси глубоко вздохнула.

– С днем рождения, Линдси Уайтейкер-Уайт, – прошептала она в пустоту большой комнаты.

А потом улыбнулась.

В следующую секунду зазвонил телефон, и она небрежно сняла трубку.

– Слушаю. Алло?

– Мисс Уайт?

– Да.

– Это дежурный администратор из холла. Прибыл курьер из «Фликкер инкорпорейтед». Послать его к вам или вы предпочитаете спуститься вниз? Он говорит, что вам необходимо расписаться.

– Пошлите его наверх, пожалуйста. И спасибо вам за вашу предупредительность. Приятно знать, что вы всегда в курсе, кто и зачем находится в гостинице.

– Всегда к вашим услугам, мисс Уайт. Я пошлю курьера наверх.

– Спасибо, – сказала Линдси, кладя трубку.

Они должны были отпечатать для нее несколько свежеснятых пленок, и ей не терпелось своими глазами увидеть первые фотографии с видами Нью-Йорка и отобрать по своему вкусу те негативы, которые можно оставить.

Она думала о Дэне и о той лжи, которую успела нагородить ему. Она сказала Дэну, что не сможет пойти с ним на прогулку, потому что была совершенно выбита из колеи общением с этим парнем. О да, Дэн О'Брайен мужчина что надо. Большой, темноволосый, красивый, с глазами, которые так и искали путь к ее сердцу. Сочетавший в себе льстивость ирландца с ловкостью индейца, он жадно наслаждался жизнью, и солнце играло на его гордо откинутой назад бронзовокожей голове.

И целовался он просто божественно.

Ей хотелось видеть Дэна снова и снова, но это означало новую и новую ложь, и Линдси это ясно осознавала. От того ей стало вдруг невероятно грустно.

Стук в дверь заставил Линдси вздрогнуть и вскочить на ноги. Расписавшись в получении пакета, она дала курьеру чаевые и заперлась. Минутой позже отпечатки были разложены на кровати.

– Фантастика. Просто фантастика, – бормотала она, и сияющие глаза перебегали от одной фотографии к другой. – О-о! Ужасно. Мм, а это очень даже ничего.

В течение последующего часа Линдси переходила от одного снимка к другому, делая в блокноте пометку за пометкой: что-то надо уничтожить, а для оставшегося был намечен рынок сбыта. Она напишет сопроводительную статью, если потребуется, хотя писанина не была ее сильной стороной, и каждую строчку приходилось вымучивать.

В комнате начало темнеть, и только тогда Линдси осознала, что начисто потеряла чувство времени. Закрыв шторы, она включила настенный светильник и поняла, что проголодалась, и это вполне понятно – ее ленч состоял из шоколадного эклера.

Дэн.

Линдси взглянула на телефон. Что он будет думать, что он будет чувствовать, когда пробьет девять, а она не позвонит. Абсолютно ничего. Дэн О'Брайен – явно любимец женщин, вне сомнения, живет по принципу – «что-то теряешь, что-то находишь». В данном случае он больше выигрывал, чем терял. Нет, он просто махнет рукой на эту забавную встречу и через час навсегда о ней забудет.

Так ли?

Конечно, так!

Но ведь ему было так важно, чтобы она пообещала обязательно позвонить. Может быть, это и в самом деле ему необходимо. Боже правый! Она ведет себя как наивный ребенок. Этот мужчина всего-навсего разговорчивый повеса. Вероятно, он уже не помнит ее имени.

Но что, если он был искренен? Сидит там сейчас и ждет звонка, который никогда не раздастся?

– Я сама себя сведу с ума, – сказала Линдси вслух, все еще не отрывая взгляд от телефона. Один телефонный звонок – какая в нем может быть опасность? Она сдержит обещание, а если он почему-то еще помнит ее и начнет настаивать на встрече, можно будет каким-либо образом увильнуть. Она соврет, если в этом возникнет потребность. Опять соврет. Но так надо. Ладно, так и быть, она позвонит ему.

Линдси вытащила из сумки салфетку с нацарапанным номером его телефона, села на кровать и потянулась к аппарату, с отвращением глядя на свою чуть дрожащую руку. Потом набрала номер.

Уже на половине гудка в трубке раздался густой и глубокий голос:

– Линдси Уайт? Это ты? Если нет, то ни с кем не желаю говорить, кто бы он ни был. Это запись.

– Дэн? – на пробу спросила Линдси.

– Линдси? Черт возьми, ты. Это уже не запись. Это я, в натуре. Я боялся, что телефон будет занят в тот момент, когда ты позвонишь. – Он помолчал. – Ты позвонила.

– Ну, да… Я позвонила.

– И я чертовски рад этому. Я уже начал исходить кровавыми слезами, все больше уверяясь, что меня надули. Где ты?

Где она? Где? Она сейчас…

– Я все еще в студии, в темной комнате. Собираюсь уходить. Я устала, хочу поспать немного. День был такой насыщенный.

– Да, понимаю. Тебе минул двадцать один годик, а я влюбился. Все было грандиозно, это точно.

Линдси засмеялась и покачала головой.

– Дэн, однажды твой язычок доведет тебя до греха.

Боже, его голос был немыслим. Даже звучащий из телефонной трубки, он заставлял ее трепетать.

– Кто-нибудь решит, что ты говоришь серьезно. Не стоит тебе ходить и всех встречных женщин уверять, что ты влюбился в них с первого взгляда.

Прежде чем ответить, Дэн несколько секунд помолчал.

– Я и не хожу, – спокойно сказал он.

– Что-что?

– Я не говорю таких слов каждой встречной женщине. Я их вообще никому не говорю. Кроме тебя, Линдси Уайт.

Линдси растерянно моргнула, а сердце так и заплясало у нее в груди. Дэн вздохнул.

– Десять против одного, что ты мне не веришь. Что же, понятно. Досадно, но понятно. Полагаю, что звучит все это, как хорошо отрепетированный спектакль. Черт, ты слушаешь? Я не слышу твоего дыхания.

– Да, слушаю. – Линдси глубоко, чтоб он слышал, вздохнула.

Розыгрыш. Розыгрыш от начала до конца. Звучит очень искренне, но определенно – туфта. Зачем она говорит с этим человеком? Не хватало ей еще этих глупостей! Этой лапши на ушах. Ей не следует говорить с ним, она это ясно сознавала, но почему все же говорит с ним, понять не могла. Он натурально сводил ее с ума.

– Дэн, я…

– Линдси, знаешь, сколько времени понадобилось моему отцу, чтобы влюбиться в мою мать? Ну, конечно, откуда тебе знать. Так я тебе скажу: восемь минут. Она работала в магазинчике в канадской глуши. Он вошел туда, увидел ее и выстоял очередь, чтобы приблизиться к прилавку. На это ушло некоторое время, поэтому – восемь минут.

– Дэн, послушай, я…

– Линдси, если моя мама поверила моему папе в тот день в магазинчике, когда он сказал, что любит ее, почему же ты не веришь? Почему ты продолжаешь сводить меня с ума? Ты же стояла напротив меня, когда я увидел тебя у витрины и понял, что пропал. Ты ничего не почувствовала? Молчи, ничего не говори, я слишком чувствителен для таких ответов. Хорошо. Придется мне вернуться к самому началу.

– Притормози, – сухо посоветовала Линдси.

– Никогда. Время – это жизнь, а жизнь мимолетна. До меня это дошло, Линдси, когда я вернулся домой после нашего свидания с торжественным поеданием эклера, который в общем-то был достаточно дрянным. Так вот, на автоответчике меня ждало сообщение. Я буду подыхать от голода, но никогда не откажусь от этой машинки. И что же? Мой агент сказал, что меня зовут на роль в пьесе. Я ее читал. Там речь идет о ветеране вьетнамской войны. Война, о которой раньше вслух не принято было говорить, стала очень популярна. На главную роль приглашены три кандидата, я – один из них.

– Это замечательно, Дэн. Правда ведь? Я ничего не знаю о театральной жизни.

– Роль настолько роскошная, просто чертовски хорошая, что меня прямо-таки бьет током, как при коротком замыкании. Я хочу, чтобы ты была там завтра, когда буду убеждать их, что просто блистателен в этой роли и в любой другой.

– Ты хочешь… Но я…

– Ты нужна мне там, Линдси. Я всем нутром ощущаю, как ты мне нужна. Ты можешь сидеть себе в темноте где-нибудь в последнем ряду, а я буду играть – для тебя одной. Я забуду об этих пивных бочках с сигарами во рту из переднего ряда и буду играть для тебя. Ты придешь? Пожалуйста! Эта роль – мой шанс, она может перевернуть всю мою жизнь! Хорошо?

Да? нет? лихорадочно размышляла Линдси. Это было совершенным безумием. Либо Дэн может играть, либо нет – третьего не дано. Ее присутствие в последнем ряду ничего не сможет изменить. Но актеры порой так эксцентричны, и если он и в самом деле поверит, будто она там… Нет, категорически нет. Это всего лишь глава из учебника обольщения, называется «дай ей почувствовать, что она нужна». Она не попадется на эту удочку. Нет! Нет и нет!

– Линдси? – спросил Дэн своим глубоким и раскатистым голосом. – Ты придешь?

– Да, – сказала она еле слышным шепотом. – Дай мне адрес и назови время. Я буду там.

– Я тебя люблю, Линдси Уайт.

3

Бен осторожно слез с кровати, стараясь не потревожить женщину, лежащую рядом. Та шевельнулась и тут же вновь погрузилась в глубокий сон. Бен натянул одежду и прошел в гостиную, где мягко горела лампа.

Вообще-то стоило оставить Глории записку, чтобы объяснить его внезапный уход посреди ночи. Она заслуживала лучшей участи, чем, проснувшись утром, обнаружить, что кровать пуста, а от него – ни ответа, ни привета.

Через комнату, заставленную роскошной мебелью, Бен прошел к письменному столу, нацарапал записку о том, что надо быть на утренних съемках, и пообещал вскоре позвонить. Сунув бумажку под телефон, он неторопливо вышел из квартиры.

Чуть погодя, он уже вел свой «мазерати», маневрируя в бесконечном и никогда не прекращающемся потоке транспорта. Он был перегружен мыслями, возбужден и неспособен расслабиться, несмотря даже на то, что занимался с Глорией любовью до потери пульса. Она – энергичная любовница, давала не меньше, чем брала, и Бену было приятно с ней как в постели, так и вне ее.

Но не сегодня вечером. Сегодня он был целиком поглощен сестрой и телефонным разговором, который состоялся у них днем.

Бен встроил машину в нужный ряд и теперь двигался в направлении прибрежного шоссе, по которому он сможет гнать вдоль океана машину во всю ее мощь и, может быть, сумеет развеяться, чтобы уснуть по возвращении домой. Была всего лишь полночь, и оставшиеся ночные часы – слишком длинны, чтобы валяться в постели Глории, мучаясь от бессонницы.

Линдси, Линдси, стучало в мозгу Бена. Сестра в день своего рождения простила-таки его с естественностью подлинной женщины. Словно камень свалился с сердца. С этим покончено, думал Бен, полностью и бесповоротно. Наконец-то! Страхи его, что стервятники после смерти Джейка слетятся и начнут собирать дань, не подтвердились. Все было тихо, безветрие и гладь.

Могучая машина пожирала милю за милей, вписываясь в повороты, слушаясь хозяина, как желанная женщина, внимающая каждому движению его руки. Бен глубоко вздохнул и медленнее опустил грудь, очищаясь от запаха духов Глории и мускусного запаха недавней близости, и наполнил легкие чистым, свежим воздухом ночи.

Линдси, мысленно повторял Бен. Боже, как он любил ее, как скучал по ней. Дни, недели, месяцы со времени ее ухода были для него нескончаемой мукой. И вот все это позади. Мать расплакалась в его руках, когда он пересказал ей разговор и, крепко прижимая ее, убеждал, что она по-прежнему должна быть терпеливой. Это может оказаться долгим делом – примирение между матерью и дочерью, объяснял Бен. Меридит поняла и обещала и впредь не торопить Линдси с решением. Решением, которое обещало в будущем соединить семью.

– Мы тебя побили, подонок, – бросил Бен в ночь. – Мы тебя побили.

Забудь про это. Даже просто думать о Джейке означало снова впускать его в свою жизнь, а Бен этого не хотел. Ненависть отбирала слишком много душевной энергии, а Бену не хотелось тратить ее на отца. Все воспоминания о Джейке должны были остаться там, где лежало тело этого человека – в могиле. С прошлым покончено.

Линдси вернется в дом, когда созреет, думал Бен, разворачивая машину в направлении от моря – домой. Сестра – отличный фотограф, и это было видно по журналу – там все пронизано душой и человеческим теплом. С таким природным талантом она и в самом деле далеко может пойти.

– А ты, Уайтейкер? – спросил он, посмотрев на свое отражение в зеркальце заднего вида. Черт возьми, когда же у него будет возможность поставить свой собственный фильм? Он чувствовал, как от картины к картине злоба и ярость все больше переполняют его. Выжимали, как губку, оставляли с носом, а сами снимали сливки с того, что целиком было его заслугой. Чаша терпения стремительно истощалась, ему приходилось черпать его из самых глубоких колодцев души, все время ждать, наблюдать и совершенствовать, совершенствовать, совершенствовать свое ремесло. И когда придет его время, он будет знать, что делать. Он потребует права на постановку своей собственной картины и предоставит решать тем, у кого деньги и власть. И если они откажут, он удивит их всех. Он сделает все сам. Каждую свободную от съемок минуту он теперь использовал на чтение сценариев, приходивших в студию «слева». Их авторы, не располагавшие агентами и адвокатами, мечтатели и честолюбцы, горели желанием на нескольких десятках страниц во всем блеске раскрыть свой талант. И где-то в бесконечном завале сценариев был тот единственный, который он искал.

Бен оторвался от размышлений. Он вновь влился в поток транспорта, и дорога поглотила внимание. Неожиданно он почувствовал себя усталым и выжатым, как лимон. Как он и надеялся, поездка помогла сбросить напряжение, и образ кровати манил и звал его.

Через двадцать минут Бен вошел в свои фешенебельные апартаменты на крыше многоэтажки, сбросил с себя спортивную куртку и прикрыл дверь. Спустившись в гостиную, расположенную тремя ступеньками ниже, он рассеянно посмотрел в гигантские – от пола до потолка – окна, за которыми открывалась изумительная панорама города. Нажатием кнопки можно опустить тяжелые портьеры на окна, но Бен редко пользовался ее услугами, предпочитая держать окна незакрытыми. Помещение было отделано хромом, стеклом и материалами угольно-черного цвета. Оно поражало острыми углами и экстравагантными формами размещенных в нем предметов, среди которых выделялась блестящая черного цвета скульптура высотой чуть не в восемь футов под названием «Плачущая».

Дизайнерские увлечения Бена не на шутку тревожили и шокировали мать, как и многих женщин, которых он водил сюда. Вид был не особо умиротворяющим, тех, кто был не в ладу с собой, он потрясал и вгонял в тревожное возбуждение. По реакции входивших в дом людей Бен много мог узнать о них. В матери он открыл женщину, слишком часто сталкивавшуюся с грубыми сторонами жизни и потому не переносящую на дух эпатирующую резкость и угловатость его покоев. А вот Линдси… Когда она первый раз навестила его здесь, то с ходу плюхнулась на диван и тут же спросила, не найдется ли у него в серванте какой-нибудь ерунды червячка заморить. Она была в прекрасном настроении, и Бен часто ловил ее взгляд, задумчиво разглядывающий скульптуры, казалось, они были для нее источником вдохновения.

По замыслу Бена, квартира выполняла определенное предназначение. Она воплощала в себе необходимость быть начеку, никогда не расслабляться полностью, как того требовала быстрая и безжалостная карьера ее хозяина. Тем не менее, сознавая важность крепкого, восстанавливающего силы сна, спальню Бен сделал на резком контрасте с прочими комнатами. Она была выполнена в теплых землистых тонах, успокоительно действующих на усталое тело и душу. Две комнаты для гостей опять сверкали хромом, стеклом и антрацитной чернотой.

Бен стащил с себя одежду и на скорую руку принял горячий душ, смывая с себя последние следы общения с Глорией. Остаток ночи он хотел провести один, в своей постели, размышляя о Линдси и о том, что будет дальше.

Но все, о чем он собирался думать, было моментально отброшено и позабыто, стоило ему сладко растянуться в постели.

На следующее утро Линдси заказала в номер кофе, клубнику со сливками и рогалик. Она ела в постели, откинувшись на мягкие подушки. Утренняя газета – бесплатная услуга постояльцам гостиницы – лежала на подносе, но Линдси была слишком занята: она вовсю ругала себя, и поэтому заголовки скакали перед глазами, не доходя до сознания.

Ну почему, ну почему, вновь и вновь спрашивала она себя, угораздило ее попасться на голос сексуального влечения и жалобные слова этого Дэна О'Брайена? Святое небо! Чего ради она решила тащиться через весь город? Ради того, чтобы послушать, как он будет читать роль из пьесы, о которой она не имеет ни малейшего представления? Велика радость! Так почему это произошло? Да потому что завороженная его магнетическим голосом, она готова была на коленях приползти в этот театр, если бы он того потребовал!

Да-а-а, выдохнула она. Следовало бы объявить голос Дэна вне закона как смертельно опасный вид оружия, а заодно уж и его невероятные голубые глаза, волосы цвета вороньего крыла, его лицо, его тело, его всего в совокупности!.. Он был так красив, его дикция была такой плавной и четкой; наверное, теперь он думает о ней как о глупейшей и наивнейшей женщине на Земле. Если бы он только знал – не дай Бог! – какой чудный трепет пробегал по ее позвонкам, когда он говорил, что любит ее! Да он бы, вероятно, по полу катался от смеха. Если б он знал, что она все еще ощущает на губах прикосновение его губ – чур-чур, Господи, сохрани!

Линдси надкусила намазанный маслом слоеный рогалик и уставилась в потолок. Она порылась в памяти, вспоминая всех мужчин, с которыми провела больше часа во время своих блужданий по стране. С некоторыми все ограничилось беседой, другие были настолько приятны, что она даже обедала с ними. С мужчиной из Оклахомы она ездила на аукцион фермерского инвентаря, а с одним типом из Нового Орлеана даже танцевала как-то вечером.

Но всегда и везде она была начеку. Она принимала ледяное выражение, не допуская даже намека на нежелательное продолжение отношений, а когда решила, что вечер окончен, то так оно и было, черт возьми! Она была женщиной, которая держит себя в руках.

До вчерашнего вечера.

Линдси налила в чашку кофе из серебряного кофейника, положила сахару и пригубила дымящуюся жидкость.

Можно было бы уехать из Нью-Йорка, рассуждала она. Продать трейлер, за постой которого приходится платить просто возмутительные деньги, и все потому, что ночью она не горит желанием раскатывать вместе с лунатиками по этому сумасшедшему городу. Прямо сегодня улететь к Бенни и – ну, разумеется! – к матери и пасть в их любящие объятия. Похоронить свою боль и ощущение предательства по отношению к живым и мертвым. И благосклонно повернуть лицо навстречу блистательному будущему. Да, можно было бы взять и уехать домой.

Но она знала, сидя в тишине роскошного номера, что пойдет в театр на прослушивание роли и будет смотреть на Дэна О'Брайена.

Потому что он просил об этом.

Это было просто, как дважды два.

И эта простота делала все таким сложным и запутанным.

Линдси вздохнула. Она пойдет в театр, наденет самые линялые джинсы, видавший виды свитер и самого затрапезного вида куртку. Она выйдет из такси за два квартала до театра, остаток пути пройдет пешком, приметив на пути какую-нибудь автобусную остановку, на которой якобы сошла. Она – свободный фотограф, пробивающий себе дорогу, и должна вести себя сообразно своему положению.

Она должна стать воплощением лжи.

И будет им.

Линдси переставила поднос с неоконченным завтраком на вторую половину королевской – судя по ее размерам – кровати и откинула одеяло. Когда она зашла в душ, то внезапно увидела себя – маленькая марионетка, которую Дэн ведет на ниточках. И где-то в глубине души она испытала смутное удовлетворение от того, что этот мужчина будет дергать за ниточки предельно осторожно и деликатно.

Пока на удивление чистое такси везло Линдси через город, ей пришло в голову, что она совершенно не представляет, что это такое – мир театра.

Когда ей было шесть лет, Джейк взял ее на съемки в студию, где снимал очередной фильм.

Сначала ее захватили яркие огни и суматошное движение вокруг, но тут Джейк потребовал тишины, и начали снимать сцену между главными героями – мужчиной и женщиной.

Линдси ошеломленно смотрела, как героиня рыдала, умоляя героя не покидать ее. Герой отталкивал ее, заявляя, что никогда не вернется к ней. Когда женщина упала на колени и закрыла лицо руками, по щекам Линдси потекли слезы.

Но потом кто-то крикнул «Стоп!», и героиня преспокойно встала на ноги и спросила, не прибыл ли фургончик с закусью, и пообещала удавиться за стакан кофе и бутерброд.

Линдси была потрясена, расстроена и ужасно смущена. Как могут люди включать и выключать в себе те или иные чувства, поражалась она. Что же выходит: у взрослых в голове есть специальные кнопки, нажимая на которые можно заставить смеяться, или плакать, или гневно орать? А что, если эти кнопки заклинит? Что же тогда – ее мать и отец на всю жизнь останутся злыми?

Когда она поделилась своими страхами с Джейком, тот всласть нахохотался, а после объяснил, что эти люди – актеры. Но для шестилетней Линдси это было неудовлетворительным объяснением. Как различить, кто актер, а кто – настоящий? Отец приходит в эту студию каждый день. Где гарантия, что он однажды не превратится в одного из этих людей – в актера? Когда он смеется вместе с ней – это искренне или он притворяется? Как узнать, правда это или нет?

Линдси пожаловалась на живот, и в лимузине Джейка была отправлена домой, и ей больше не пришлось видеть этого притворства. Больше она в студии не появлялась. Она смотрела окончательные варианты картин отца, и то лишь потому, что этому событию всегда посвящался званый вечер. Джейк устраивал частный просмотр в домашнем кинотеатре, и допускалась на эти пышно обставленные приемы только самая избранная публика.

Когда Линдси отослали в Швейцарию, ей в силу малолетства не дозволялось ходить с друзьями в кино, и единственные картины, которые она могла смотреть, были те, что делал отец. Она приучила себя погружаться в происходящее на экране и постепенно вытеснила из памяти детское воспоминание о людях, которые включали и выключали чувства, чтобы затем показывать их записанными на кинопленку. С годами она смогла оценить талант отца, его способность выжать максимум из тех, с кем работал. Линдси не испытывала желания смотреть фильмы других режиссеров, потому что в глубине души ей надо было знать, что Джейк к этому причастен, что он заранее определил, что хорошо и что плохо, где нужно плакать, а где смеяться или гневаться – разумеется, всегда по его команде. Потрясение, пережитое ею в шесть лет, вроде бы позабылось, но полностью избавиться от него она так и не смогла.

И ей было теперь так странно представлять себя сидящей в театре: она будет смотреть пьесу, и кто-то будет нажимать на ее эмоциональные кнопки, и в тот момент, когда готова будет залиться слезами, где-то за кулисами актер спросит про кофе и бутерброд.

И тем не менее она сейчас в компании сумасшедшего лихача-таксиста несется через весь город, чтобы отправиться в театр.

Взросление, подумала Линдси, это не прогулка на пикнике. Обладание богатством – не гарантия того, что тебе будут подарены судьбой розовые очки, которые заслонят от лицезрения голой правды жизни.

Линдси тихо засмеялась. Жизнь, дарованная случайно, может раздавить своей тяжестью избранника. Но не ее – Линдси Уайтейкер-Уайт. Она намерена взять от жизни все, что та может предложить, и не позволит призракам из прошлого определить ее судьбу.

А как же быть с Дэном? С маской, которую она надевала ради него? Это не, продлится долго. Скорее она уедет из Нью-Йорка и никогда больше не увидит Дэна. Ложь, которая сопровождала ее сейчас, была безобидной. Благодаря ей она сможет увидеть его, смеяться с ним от всей души, наслаждаться его присутствием. И потом она тоже что-то дает Дэну, присутствуя рядом с ним в тот момент, который ему, с его эксцентричным артистическим воображением, кажется самым важным в жизни.

– Приехали, леди, – сказал таксист. – Мы в двух кварталах от театра, адрес которого вы мне дали.

– Отлично, – сказала Линдси. Наклонившись через сиденье, она расплатилась, потом вышла из такси и побрела по тротуару.

Чтобы идти в ногу с идущими рядом пешеходами, Линдси ускорила шаг и наклонила голову, пряча ее от пронизывающего насквозь холодного ветра. Теперь она была всего лишь одной из многих, и мысль об этом позабавила ее. Она спешила, не привлекая ничьих взглядов – одинокая капля в людском море. Но как же меняется это море душ при переезде из одной части страны в другую!

Линдси сверила адрес обшарпанного здания с тем, что был записан у нее в книжке, и, не замедляя шага, пошла дальше, поправив сумку на плече. Фотоаппарат был засунут на самое дно холщовой сумки и всегда наготове на тот случай, когда срочно потребуется снять то, что грех пропустить.

А потом она увидела его.

Высокий, большой, темноволосый, он стоял перед театром, подняв плечи от ветра. Он всматривался в лица проходящих, выискивая в людском потоке ее лицо. Ее лицо.

– Дэн! – закричала Линдси и бросилась к нему. Лицо его озарилось улыбкой, способной – мелькнуло в голове у Линдси – согреть в самый холодный день. Он распахнул руки ей навстречу, и она, ни секунды не колеблясь, безотчетно повинуясь порыву бешено стучавшего сердца, окунулась в его объятия. Ее обволокли тепло и сила, и она прильнула к их источнику, растворяясь в них.

Затем она откинула голову назад, улыбнулась и увидела, что его улыбку сменило выражение, непонятное ей. Ее собственная улыбка потухла.

– Ты пришла, – сказал он, и его глубокий, густой голос казался слегка надтреснутым. – Боже, Линдси Уайт, ты пришла.

И затем его рот слился с ее.

Это был не прежний, мягкий и осторожный поцелуй, он был крепок и требователен. Язык Дэна, раздвинув ее губы, проник глубже. Линдси встретила его язык своим, и – холодный ветер, люди, спешащие мимо них по тротуару, – все было позабыто. Остался вкус языка Дэна, сила и жар его тела, страстная напряженность которого, возрастая с каждой секундой, грозила взорвать ее изнутри.

Дэн приподнял голову, затем зарылся в ее шелковистые волосы, с дрожью вдыхая их запах. Дэн медленно отступил, и глаза их встретились.

– Ты пришла, – сказал он снова.

– Пришла, – сказала она, улыбаясь.

Он накрыл ее плечи рукой и направился к двери.

– Погоди-ка, – сказала Линдси и вытащила камеру из сумки. – Улыбаемся! – сказала она. Она проворно сновала вокруг него, фотоаппарат беспрерывно щелкал, кадр шел за кадром.

Дэн засмеялся, широко развел руки и картинно откинул голову.

– Почему не вылетает птичка? – спросил он. – Я так ее люблю.

Линдси не могла не рассмеяться вместе с ним и вдруг, посмотрев в небо, подумала, что их смех – такой прекрасный, свободный и немыслимо живой, не мог не быть чем-то материальным. Качая головой и удивляясь собственной глупости, она последовала в здание через открытую Дэном дверь. Они оказались в маленьком холле с тремя запертыми двустворчатыми дверьми в стене напротив.

– Как тут тихо, – прошептала Линдси.

– Точно. Теперь послушай, Линдси. Тебе нужно получить кратенькую информацию о том, что я буду играть. Это будет кульминационная сцена из третьего акта пьесы. Парнишка вернулся домой из Вьетнама и узнал-таки, что за время его отсутствия жена завела любовника. Он идет на улицу, долго разговаривает с ночными звездами, спрашивает, их ли мерцание он видел однажды в джунглях. Затем рассказывает им, что он там выделывал, весь этот кошмар, а дальше – о том, что узнал о жене. Улавливаешь?

– Да, – закивала Линдси. – Все это звучит ужасно грустно.

– Что есть, то есть, ангел мой, такова жизнь. Итак. Я буду представлять, что ты – это звезды. Я буду говорить с тобой. Я не смогу тебя видеть, но буду знать, что ты – там. Ты – мое средоточие. И только ты будешь для меня существовать. Идет?

– Идет. Ты нервничаешь?

– Не то слово. Мне нужно во что бы то ни стало получить эту роль. Она моя, я это ощущаю всей кожей.

– Покажи им, где раки зимуют, О'Брайен. – Она провела своими губами по его губам. – Сломай руку, или ногу, или что там тебе предписано по роли.

– Оставь эти глупости, – сказал он, ухмыльнувшись. – Я все устрою так, что роль будет моей.

Одна из деревянных дверей открылась, и оттуда высунулась голова.

– О'Брайен?

– Точно.

– Ваша очередь. Поторопите свою задницу.

– Просто очаровательно, – пробормотала Линдси.

Дэн быстро поцеловал ее и бережно усадил на последнее сиденье в заднем ряду, а сам пошел по проходу, расстегивая на ходу куртку.

Когда глаза привыкли к темноте, Линдси огляделась. Потом сняла куртку и положила сумку на пол – ей показалось, что она находится в холодной и сырой пещере. По спине поползла дрожь. Единственное пятно света было где-то вдалеке – на сцене.

Не нравится ей это место, подумала Линдси. Не хочется ей приходить сюда, в мир притворства, где не было ничего реального, настоящего, во что можно было бы поверить. Господи, нет, она не может оставаться здесь, в этой ужасной темноте, которая, казалось, обвивалась вокруг нее, высасывая воздух из легких.

– О'Брайен! – прогремел голос. Линдси подпрыгнула в кресле. – Валяй. Гони свой кусок. Мы не можем убивать на тебя целый день, малыш.

Дэн вступил в круг света, и Линдси окаменела на своем сиденье. Он был весь в черном: черные брюки, черный свитер, темные волосы, поблескивающие на манер вороньего крыла. Звук ее сердца заполнил все на свете, и она судорожно стиснула руки на коленях, каждая мышца тела напряглась.

– Я готов, – сказал Дэн.

– Тогда начинай, – раздался голос из темноты.

Дэн вышел из круга света, затем снова появился в нем, сделал несколько медленных шагов, остановился. Он посмотрел вверх, как бы на небо, затем перевел взгляд на зрительный зал. Их разделяли ряды сидений и гнетущая темнота, но Линдси почувствовала, как их глаза встретились. Она ощущала напряженность, с которой он смотрел на нее, и очнулась от щемящей боли в груди: оказалось, она задержала дыхание. Линдси соскользнула на край сиденья и вцепилась в спинку переднего кресла, не замечая боли в пальцах.

Ее глаза были прикованы к Дэну.

И вот он заговорил.

Он изливал все свои горести звездам, которыми была она. Линдси забыла про темноту, холод исчез, театра больше не существовало. Были Дэн и слова, которые он говорил ей, звеневшие от муки и отчаяния. Он протянул к ней руки, уронил и вновь продолжил говорить срывающимся от переполнявших его чувств голосом, рассказывая про ужасы, свидетелем которых был, о всем том, что потерял.

Слезы текли по лицу Линдси, горячий комок застрял в горле. Не сознавая, что делает, она встала и начала медленно приближаться к нему по проходу. Слезы лились потоком, падали на воротник, на свитер, пока она шла.

– Господи, за что? – сказал Дэн со стоном. Он воздел сжатые кулаки к небу.

А потом установилась тишина.

Дэн уронил руки и тряхнул головой, словно выходя из транса, и в этот момент Линдси подошла к первому ряду. Она всхлипнула, и звук этот показался криком в тишине зала. Дэн вздрогнул и пристально посмотрел на нее.

– Смотрите, – сказал один из мужчин в первом ряду. – Смотрите на нее.

– Черт меня побери, – сказал другой голос.

– Дэн? – прошептала Линдси.

– О, Боже, – сказал Дэн. Он подбежал к краю сцены, спрыгнул в проход и, приблизившись, прижал к себе. – Ну-ну-ну, – сказал он, баюкая ее. – Не плачь. Все в порядке, Линдси, посмотри на меня. Это только роль, роль, которую я играл, вспомни, что я тебе говорил.

– Пусть дадут свет в зале, – крикнул один из мужчин.

Вокруг вспыхнул свет. Линдси заморгала, затем ее глаза в ужасе расширились. Она вырвалась из рук Дэна и, побледнев, огляделась.

– Господи! Я прошу меня простить, мне очень жаль, – торопливо сказала она, стирая со щек слезы. – Я не заметила, как пришла сюда, и… О, пожалуйста, – обратилась она к двум мужчинам, поднявшимся со своих мест. – Дэн тут ни при чем. Не вините его. Я не знаю, что это такое со мной. Я просто… Ему было плохо, и я… Извините, мне так жаль…

– Все в порядке, Линдси, – сказал Дэн, обнимая ее за плечи. – Ну-ну. Ты у меня ведь умница. Я здесь, я рядом.

– Ну, О'Брайен, – сказал один из мужчин, пробираясь в проход, – пусть ваш агент звонит и обговаривает условия.

– Что? – спросил Дэн, бессмысленно глядя на мужчину.

– Черт! Вы чуть не вышибли из меня слезу, – сказал тот, – а ведь при мне эту роль исполняли минимум десять раз. Видимо, ваша дама не видела вас раньше в этой роли?

– Нет, не видела, – сказал Дэн.

– И вы сразили ее под корень. Итак, О'Брайен – роль ваша!

– И это без дураков, – сказал другой мужчина, присоединяясь к ним. – Ты меня вывернул наизнанку, малыш. У тебя наверняка было в прошлом что-то схожее с этим парнем, но так преподнести все это сейчас? Знай, что если меня снова начнут мучить кошмары о Вьетнаме, я подам на тебя в суд. Ты здорово сыграл, О'Брайен. Чертовски здорово! Будь здесь в восемь утра через три дня, и приготовься работать как черт. Мы открываем сезон через месяц. Мои поздравления.

– Спасибо, да, спасибо, – сказал Дэн, наконец-то улыбнувшись. Он пожал руки каждому из присутствовавших. – Спасибо. Вы не пожалеете, обещаю.

– Скажите вашему агенту, что я хочу связаться с ним сегодня. Ну, а теперь убирайтесь отсюда. Нам еще работать и работать. Сводите свою даму в хороший ресторан, О'Брайен. Она того заслужила. Ступайте.

– Да, да, мы уходим, ни секунды задержки, – сказал Дэн, хватая куртку. – Пошли, Линдси.

– А? Что? – спросила она, смотря на него стеклянными глазами.

– Победа, ангел мой! – сказал Дэн. – Ну, пошли.

Он взял ее за руку и повел по проходу.

Линдси плохо помнила, как они выходили из театра. Она обнаружила только, что стоит на тротуаре, в руках – куртка и сумка, а секундой позже ее бережно целует Дэн О'Брайен. Глаза ее широко раскрылись, и Дэн, ухмыльнувшись, легонько встряхнул ее за плечи.

– Линдси, приди в себя, милая, – сказал он. – Ты где-то в четвертом измерении?

Линдси захлопала глазами.

– А? О-о! О-о! Дэн, мне так совестно. Я…

Он быстро поцеловал ее.

– Слушай меня, красивая глупышка! Я получил роль! Линдси! Мы вместе добились этого. Я играл для тебя, и это сработало. Я знал, что так будет, что все на этот раз пойдет иначе. Я чувствовал…

– Да, роль твоя. Они ведь, кажется, сказали об этом? Боже, я так счастлива за тебя. Ты был чудесен! Я так боялась, что все испортила. Я не заметила, как встала на ноги и пошла, клянусь тебе. Просто вдруг я оказалась там, перед сценой, мне нужно было успокоить тебя.

– Боже, Линдси, я так люблю тебя, так люблю! – Он взял из ее рук куртку и подал ей. – Вот, оденься, а то простудишься. А теперь мне нужно заехать к себе на квартиру, позвонить агенту, маме… всему миру, черт возьми!

Линдси накинула куртку и прижала к груди сумку. Дэн трещал, как заведенный, и, притиснув ее к себе своей лапищей, повел по тротуару.

Линдси через плечо оглянулась на театр и насупилась. Ее била дрожь, и температура окружающей среды не имела к этому никакого отношения.

Квартира Дэна располагалась на четвертом этаже старого многоквартирного дома.

Линдси имела представление о таких домах лишь благодаря тому, что видела что-то подобное в одном из фильмов Джейка.

Линдси трудно было поверить в реальность существования такого рода трущоб, в то, что люди могут жить в подобных условиях. Когда они зашли в холл на первом этаже, в нос шибанул запах чеснока и пота.

– Следуй за мной, – сказал Дэн весело. – И ничего не бойся. Ползучие твари знают поступь индейца и разбегаются, сломя голову, едва заслышав, как я поднимаюсь по ступенькам.

– Ползучие твари? – спросила Линдси, с тревогой глядя на пол.

– Тараканы, крысы, все, кто угодно. Едят они немного, но я бы и с них стребовал квартирную плату, чем они в конце концов лучше нас? Тебе, вероятно, тоже приходится иметь с ними дело. Свободные фотографы в начале своей карьеры тоже ведь не живут в дорогих кварталах, я правильно понимаю?

– О, да, разумеется. Иди вперед, я за тобой, – сказала она, натужно улыбаясь.

Дэн зашагал вверх по лестницам.

– О, Боже, Линдси Уайт, я готов вознестись на крыльях. Просто не верится. Когда они сказали, что роль – моя, я едва не умер на месте. Я…

Линдси никак не могла сосредоточиться и вникнуть в смысл непрекращавшейся болтовни Дэна. Она осторожно поднималась по лестнице, гнилые доски скрипели и стонали, а она еще сильнее прижимала сумку к груди, не желая дотрагиваться до грязных перил. Чем выше они поднимались, тем более спертым становился воздух, а букет запахов – просто невообразимым. Людей на этажах почти не было, но стены испещрены надписями на самых различных языках. Попадались неприличные надписи: одни относились к конкретным людям, другие – ко всему человечеству. Имена возлюбленных с сердечками и стрелами Амура встречались на каждом шагу, так же как и названия местных уличных банд (по крайней мере, так определила Линдси). Кричал младенец, на него орал мужчина, требуя, чтобы он замолчал, пронзительно визжала женщина. Это было ужасно, как в кошмарном сне, и Линдси приходилось бороться, чтобы удержать себя от желания стремглав побежать вниз по ступенькам, на улицу. Год путешествия не подготовил ее к возможности столкновения с таким ужасом. Люди действительно жили здесь, день за днем, год за годом, занимались любовью, спали, просыпались, встречали новый день, и все начиналось снова. И то, что Дэн О'Брайен – часть этого сумасшествия, было выше ее понимания.

Не полагается Дэну жить здесь, думала она, тащась за ним. Красивому, чувствительному, счастливому, полному жизни Дэну О'Брайену. Этот мир способен разрушить человеческую душу, загасить сияние духа, уничтожить в зародыше всякую надежду, мечту, желание жить. В ком угодно. Но не в Дэне, подумала она, поглядев вверх на его широкую спину.

Он каждую секунду мог взорваться от избытка веселой жизненной силы. Он никогда не отказывался от своей мечты. И даже этот сырой и вонючий мусорный ящик – его жилье, был доказательством целеустремленности в достижении поставленной цели.

Линдси осторожно переставляла ноги и шла дальше, стараясь не обращать внимания на легкие приступы тошноты.

– Еще один пролет, – сообщил Дэн. – Зато поневоле приходится держать форму.

Кажется, я начинаю понимать, подумала Линдси. Удивляться, что Дэн может жить здесь, а тем паче – задевать его гордость, давая понять, что ей не нравится место, где он спит и ест, было бы ошибкой. Она просто не имеет права на это. Его жажда успеха и стремление к цели слишком сильны, чтобы обращать внимание на бытовые мелочи.

И он его добился! На лице Линдси засияла улыбка. Она была свидетельницей его успеха в театре, потрясшего ее нервы. Она лицезрела его невероятный талант перевоплощения и плакала навзрыд при виде мучений человека, показанного им на сцене. Дэн-актер стоил Дэна-человека.

Улыбка Линдси погасла, стоило ей вспомнить о театре. Боже, какой ужас! Все кнопки разом оказались нажатыми, так что она совершенно утратила контроль над собой. Эмоции прорвались наружу, обнажив всю ее душу. Ей было очень неприятно после всего проделанного над ней, и гнев на Дэна, главного виновника происшедшего, захлестнул ее. Она не хотела быть частью его придуманного мира.

Но ей нельзя и намеком обозначить свое огорчение. Для Дэна это момент триумфа, и она должна разделить с ним его радость. Искренне счастливая за него, она на этом и сконцентрируется. А то, что ей ненавистна сама суть его ремесла, останется тайной, известной только ей. Пусть он пребывает в эйфории.

– Дом, милый дом, – сказал Дэн, доставая ключ из кармана. Он открыл дверь и, распахнув ее, торжественно отступил назад.

– Сударыня, добро пожаловать в мое скромное жилище.

Улыбайся, сказала Линдси самой себе. Во имя всех святых, улыбайся.

– О, сэр, – сказала она, церемонно кивнув и даже сумев слегка улыбнуться.

Она шагнула внутрь и застыла как вкопанная. Дэн повертелся вокруг нее, а потом, прикоснувшись к спине, слегка толкнул, чтобы можно было закрыть дверь. По мере того как взгляд скользил по убранству комнаты, глаза ее расширялись, а рот непроизвольно открылся.

– Отличная мухоловка, – заметил Бен, не отводя от нее глаз и медленно расстегивая куртку.

Линдси торопливо закрыла рот.

– Тут… тут очень мило, – сказала она, не в силах тем не менее скрыть потрясение, после чего медленно прошла вперед.

– Я тут уборочку сделал.

– Уборочку? Ну, Дэн, тут приятно и светло и…

Линдси запнулась, рассматривая комнату. Побеленные стены, слегка прикрытые старыми рекламными афишами. Старомодная двуспальная кровать с медными шишечками, застеленная одеялом. Плетеные корзинки на полу: одна, набитая вербой, другая – журналами, третья – клубками яркой пряжи. Диван и стул накрыты индейскими одеялами. У другой стены – маленький струганный столик и два стула, рядом – миниатюрный холодильник, плита и раковина. Посредине стола – керамическая ваза. Приоткрытая дверь в ванную комнату. Роль еще нескольких столов выполняли выкрашенные в огненно-оранжевый цвет шлакоблоки, на них стояли разнокалиберные лампы.

Линдси повернулась к Дэну и улыбнулась. Настоящей, искренней улыбкой.

– Я уже влюблена в эту комнатушку.

Дэн не отвечал, и лицо у него было серьезным и сосредоточенным. Он отобрал у нее сумку и положил на софу. Глядя прямо в глаза, расстегнул ее куртку, бросил ее туда же – на софу. Сердце Линдси заколотилось. Дэн поднял свои большие руки и обхватил ладонями ее лицо, голос его был хрипловатым, когда он сказал:

– А я влюблен в тебя, Линдси Уайт. И это истинная правда. У меня ни разу не возникало и тени сомнения в этом с того самого момента, когда я заглянул в твои прекрасные зеленые глаза. Но если когда и были какие-то сомнения, то после происшедшего в театре они развеялись полностью и бесповоротно.

– Дэн, как тебе объяснить. Ты был таким на этой сцене! Ты…

– Тсс! Пожалуйста, слушай меня. Просто слушай, хорошо?

– Да. Да, согласна.

– Сядь.

Он взял ее за руку и подвел к софе, сел рядом с ней – рука на спинке дивана, а всепроникающие голубые глаза – прямо напротив.

У Линдси перехватило дыхание. Реальность ускользала, а то, что ей показалось правдой… Да, Дэн О'Брайен был краснобай и актер милостью Божьей. И все же… Что-то в его голосе, глазах трогало душу и рождало внутри нее тепло, какого она никогда раньше не испытывала.

О, Боже, ей хотелось не слышать то, что он собирался ей сказать. Она все более теряла способность воспринимать вещи с их рациональной стороны.

Дэн надолго устремил взгляд в потолок, потом издал глубокий и прерывистый вздох и снова встретился с Линдси глазами.

– Линдси, – начал он, и голос его дрожал. – Вероятно, ты уже поняла из всего сказанного мною раньше, что я не в ладах со своим отцом. Я не могу уважать его только за то, что он важничал всякий раз, когда мать беременела. Не получая подтверждения своей мужской способности, он не мог чувствовать себя настоящим мужчиной. И не важно было, что все мы голодали, не имели приличной одежды и спали по трое в кровати. О'Брайен был истинным ирландцем и каждый год делал по ребенку. Дьявол!

Линдси кивнула, не имея представления, что от нее хотят и что говорить.

– Я очень привязан к матери, Линдси. Я ее люблю, у меня болит сердце за нее, за жизнь, которая ей выпала. Я сдерживал себя и не ссорился с отцом, чтобы не расстраивать ее. Она невероятная, она истинная леди. Вокруг нее разлит покой, от нее так и веет искренностью и доверием. Именно она открыла мне, что это такое – по-настоящему любить.

Дэн приподнял руку Линдси и, положив себе на бедро, накрыл своей.

– Мать говорила: мужчина – это воплощение силы, его призвание – идти в этот холодный мир и отвоевывать свое место в нем – мускулами или мозгами, смотря что у него есть. Мужчина приучается прятать свои переживания за маской бесстрастности. Но чем жестче становится мужчина, тем более хрупкой становится маска. И она может треснуть и даже разбиться, если только…

– Если только? – сказала Линдси, испытующе глядя на него.

– …Если только он не смягчит ее нежным прикосновением, нежной душой, нежной любовью женщины. В ней его сила. В ней его мощь. В ней он обретает совершенство. Мать знает, что дарует отцу, пусть даже никогда не признается, как сильно он нуждается в ней. Она знает, и в знании этом обретает покой. Я никогда не стану похожим на Кевина О'Брайена. Я не хочу являть на этот свет детей, пока не буду в состоянии их обеспечить. И еще, Линдси. Я только в нежности женской любви способен обрести ощущение цельности.

– Боже, Дэн, – сказала Линдси, и глаза ее наполнились слезами.

– Именно твое присутствие в театре сегодня утром дало мне силу проникнуть вглубь себя сильнее, чем когда-либо, и играть так, как я играл. Я благодарен тебе за это, Линдси Уайт, больше, чем ты в состоянии понять. Что еще важнее, я могу обо всем этом говорить с тобой – о матери, о том, чему она учила меня, о том, во что я верю. И надеяться, что ты выслушаешь и услышишь. Я люблю тебя каждой клеточкой своего тела, всем своим существом. Это не игра, не притворство во имя того, чтобы затащить тебя в постель, это правда. Теперь ты моя жизнь, моя вторая половина, та, что делает меня настоящим мужчиной. Я люблю тебя, Линдси Уайт. И всегда буду любить.

– Боже мой, – прошептала Линдси, а слезы ручьем полились по ее щекам. – Я верю тебе, верю, Дэн. Но ты меня до смерти пугаешь, я вся в смятении: хочу убежать и в то же время остаться. Мне хочется кричать на тебя, велеть не любить меня, потому что все происходит слишком быстро, и как справиться с этим, я не знаю. Но тут же мне хочется услышать, как ты говоришь эти прекрасные слова, и требовать их снова и снова… Я теряю рассудок.

– Нет, нет. – Он улыбнулся ее жару. – Не рассудок, а сердце. И не теряешь, а отдаешь его мне. Понимаю, тебе нужно время, чтобы свыкнуться, и я постараюсь быть терпеливым, в самом деле, постараюсь. Но потерять тебя – не могу. Так записано на небесах, Линдси. Ты – моя.

– Я…

– Тсс! Хорошо? Я собираюсь тебя поцеловать.

– Тебе надо позвонить своему агенту, – сказала она, вытирая слезы со щек.

– Позвоню. Но через минуту. Мне действительно нужно поцеловать тебя, Линдси Уайт.

Необходимо было обдумать, понять, что делать и как вести себя. О, Господи, подумала Линдси, Дэн и вправду любит ее, а она… Она-то как? Что она чувствует по отношению к нему? Как глубоки эти новые, неизведанные и пугающие чувства, которые она испытывала? Что это вообще такое? Подумать. Ей надо подумать…

Дэн обхватил ее голову и властно прижал ее губы к своим, отгоняя прочь путаницу мыслей и наполняя ее своим вкусом, теплом, силой и ароматом.

У Линдси захватило дух. Обвив руки вокруг его шеи, она в полном самозабвении вернула поцелуй. Теперь нельзя было думать, только чувствовать, смаковать вкусы и ароматы, желать. Желание клокотало в ней, пульсируя глубоко внутри в том же чувственном ритме, что и пляска языка Дэна. Она вся была охвачена пламенем желания, для нее – неизведанным и волнующим. О, Дэн!

Дэн упивался сладостью Линдси с жадностью набредшего в пустыне на источник прохлады и жизни. Свободной рукой он обвил девушку и прижал к себе, чтобы лучше чувствовать прикосновение ее грудей. Кровь бурлила в его венах, горячая и густая, мощно вздымая его мужское естество за молнией потертых вельветовых джинсов. Он желал, он нуждался, он томился по Линдси Уайт.

В заглушённых страстью закоулках своего сознания Дэн знал и радовался тому, что нашел наконец женщину своей мечты. И он никогда не даст ей уйти. Потому что любит ее. Рука Дэна от шеи Линдси двигалась к спине. Боже, как он любит это хрупкое, прекрасное создание. Всегда, с материнских колен он знал, что все будет именно так: быстро, сильно, внезапно. Он любил, и это было так здорово и так прекрасно!

Его дыхание стало прерывистым и частым, потом он снова овладел ее ртом. Боже, она была невероятно красива. Ах, Линдси!

Ее руки медленно соскользнули с его шеи, двигаясь к твердыне его грудной клетки. Ладонью Линдси ощутила дикое биение мужского сердца, и руки соскользнули ниже, к талии. Секундное колебание – и вот они нырнули под рубашку и поползли вверх.

– О,Дэн, – шептала она в миллиметре от его губ.

– Да, я. Касайся меня, Линдси.

Его слова придали ей смелости. В то время как Дэн покрывал быстрыми поцелуями ее шею, руки ее продвигались вверх. Тело под рубашкой было влажным, курчавая поросль на груди – мокрой от пота, и мягкие мускулы – рельефно очерченными. Когда пальцы дошли до его сосков, Дэн судорожно вздохнул, а пальцы стали ласкать волоски на его груди – такие мягкие и манящие.

– Погоди минутку, – пробормотал он, снял через голову свитер и бросил на пол.

Глаза Линдси расширились от восхищения при виде его могучих плеч, играющих мускулов и мощных загорелых рук. Темные курчавые волосы на груди неудержимо манили ее, и, теряя рассудок, она наклонилась, чтобы языком начертить кружок в его влажных завитках. На вкус его тело оказалось чуть соленым.

С трудом переводя дыхание, дрожащими руками Дэн стянул с нее рубашку.

– Дай взглянуть на тебя, – сказал он срывающимся голосом. – Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу видеть тебя.

Линдси кивнула – дар речи оставил ее – и ощутила холодок от дуновения прохладного воздуха. Знающими свое дело руками Дэн снял с нее лифчик и бросил рядом с остальной одеждой.

Его горящий взгляд пробежал по коже цвета слоновой кости, и руки его поднялись, чтобы обхватить пышную щедрость ее груди.

– Ты изумительная, – сказал он. – Прелестная до умопомрачения. И моя.

Его мозолистые пальцы двигались взад и вперед, ощупывая соски, и от этих прикосновений каждый их них превращался в бутон.

Линдси обхватила его плечи, горячее желание пронзило ее. Ни один мужчина до сих пор не видел и не касался ее обнаженной груди, и переполнявшие ее чувства были подобны пламени лесного пожара.

Она задохнулась, когда Дэн нагнулся и ухватил губами ее сосок, ритмично задвигав языком. Где-то очень далеко, в самой глубине ее потаенного места, этот ритм, эти толчки, эта пульсация отозвались сладкой, исступленной болью.

Линдси закрыла глаза, чтобы прочувствовать до конца каждое свое ощущение. Это было желание, и оно оказалось ни с чем не сравнимо.

Дэн перешел к другой груди, и с губ Линдси сорвался слабый вздох наслаждения. Она запустила пальцы в шелковистые черные волосы Дэна, затем сильнее прижала его голову к своей груди, еще больше отдаваясь ему.

Когда он поднял голову, Линдси внезапно ощутила, что ей не хватает его губ на своей груди. Затем он поцеловал ее и, ухватившись за талию, забросил ноги на софу. Затем как пушинку приподнял ее, чтобы груди приходились напротив его рта.

– О, да, – прошептала она, когда его горячие губы втянули оконечность ее груди вглубь рта.

Она ощутила, как влажная теплота разливается между бедер – в том месте, где схоронено средоточие ее женственности. А напротив – твердое и рвущееся из плена его желание, напоминающее о себе. Было время – она воображала этот момент.

– Дэн, Боже, – сказала она, – ну же, ну?

Тот окаменел где-то там, внизу, затем оторвал рот от груди и опустил ее ниже, чтобы взглянуть глаза в глаза. И простонал, увидев пылание страсти на ее щеках, прозрачную поволоку истомы в глазах, опухшие губы – влажные, приоткрытые, они жаждали поцелуев.

– Боже, Линдси, – сказал он. – Я так хочу тебя. Я так люблю тебя. Но я все видел, и слышал, и знаю, что ты еще не готова к этому. Только минута покоя, и порядок, ладно? Не двигайся. Только… в общем не двигайся.

– Дэн… Нет, ты ничего не понимаешь. Я… Я хочу тебя. Я хочу заниматься с тобой любовью.

Он изо всех сил зажмурил глаза, пытаясь вновь обрести над собой контроль. Нет, кричало в его мозгу. Она хочет, но еще не любит его, а для него так важно, чтобы это было больше, чем уступка его вожделению, чтобы это стало завершающим аккордом двух душ. Но – о, Боже, – как сильно он хотел ее!

Он снова открыл глаза и посмотрел на нее.

– Нет. Нет, Линдси. Ты меня не любишь, и я это знаю, ведь у тебя не было времени полюбить меня. Это слишком явно, и это слишком важно. Я люблю тебя. Первый раз за свою жизнь я влюбился.

– Я верю, что ты и вправду любишь меня, – сказала она. – А я поначалу – нет, я уже говорила об этом. И о том, что верю в твою любовь – тоже. Но я никогда ничего подобного не чувствовала. Я не понимаю, что это так бурлит и пенится внутри меня. Может быть, любовь, но как мне удостовериться в этом? Как бы мне хотелось твердо знать, что я тебя люблю, меня так пугает неизвестность. Но разве мое желание ничего для тебя не значит? Ни капельки? Я чувствую… Я ощущаю себя такой странной, невесомой, внутри все болит сладкой болью. Не принуждай меня сказать, что люблю, пока я не уверилась в этом.

– Никогда и ни за что не стал бы такое делать. Ты должна отвечать за свои слова, когда скажешь это. Понимаешь?

– Понимаю. И обещаю, что не скажу, пока не буду знать, что это правда. Но то, что я хочу тебя, – правда. Истинная и праведная. Не лишай нас обоих этого. Это необходимо, это важно, для меня – тоже, и даже в большей степени, чем ты себе представляешь.

Дэн обхватил ее голову и впился в ее губы, проникнув языком в глубину рта. Стон вырвался из его груди. Простые и тихие слова Линдси взорвали его, и он потерял остатки контроля над собой. Поцелуй был резким, требовательным, голодным, и Дэн с головой полетел в пропасть, где не было места здравому смыслу.

Он оторвался от ее губ и привстал, не отрывая Линдси от груди. Да, шептало сознание девушки. О, да! Никаких сомнений и никакого страха. Все правильно. Она хочет этого мужчину. Любовь ли это? Поймано ли ее сердце так же быстро, как его сердце – ею? Она не знала. Да это и не имело значения в такой момент.

Дэн поставил Линдси на ноги рядом с кроватью и откинул одеяла, открыв белоснежные хрустящие простыни. Не глядя на нее, он сбросил с себя одежду и повернулся к ней.

Линдси, как завороженная, смотрела на его обнаженное тело, сердце ее стучало все сильнее. Святое небо, звенело у нее в голове, он ослепителен. Мужественный. Бронзовокожий, как статуя, высеченная из камня. Ноги – мощные, покрытые темными завитками. Знак мужского достоинства напряжен и устремлен ввысь, без слов свидетельствуя: это – мужчина, готовый без остатка отдать себя женщине. Медленно, дюйм за дюймом ее глаза путешествовали по его телу, в то время, как пульсирующий жар поднимался изнутри, а колени начинали дрожать. Она поймала его пылающий взгляд.

– Ты, – выдохнула она, – ты невероятно красивый.

Он взял в ладони ее лицо, изучая его и выискивая то, чему она не могла подобрать определения, ответ на вопрос, который она не сумела бы выразить в словах.

– Дэн?

– Линдси, уверена ли ты? О, Боже, я не перенесу твоего сожаления об этом. Я могу остановиться… сию секунду… Могу, Линдси, можешь не сомневаться. Я хотел подождать, пока ты… Но ты тоже имеешь право голоса во всем этом. Но ради Бога, проверь еще раз, этого ли ты хочешь?

– Я уверена. Я не стану жалеть, обещаю тебе. Люби меня.

– Я люблю тебя, Линдси Уайт, больше чем жизнь.

Он кротко поцеловал ее, затем опустил голову и расстегнул молнию на ее джинсах. Он стянул трусики вместе с джинсами с ее длинных, стройных ног. Линдси схватила его за плечи, а он опустился на колени, стягивая остатки одежды и заодно – сапоги. Она сделала шаг, оставив лежать в стороне кучу одежды.

Дэн провел руками по ее атласным ногам и поцеловал плоскую поверхность ее живота, прежде чем снова встать перед ней.

– Такая, такая замечательная, – сказал он хрипло. – Вся и даже больше, чем я мог мечтать.

Он положил ее на прохладные простыни, затем растянулся рядом и, опершись на одну руку, смотрел на нее: желание горело в глубине его синих глаз.

– Я хочу, чтоб это длилось и длилось, – сказал он, – медленно, как вечность. Но, черт побери, я так хочу тебя. Еще секунда, и я сорвусь.

Он положил свою дрожащую руку на ее живот и сжал зубы, пытаясь обрести контроль над собой. Рука была темной на коже цвета слоновой кости. Затем его взгляд скользнул на полную грудь.

– Боже, Линдси! – Он наклонился и поймал бутон губами. Линдси с наслаждением выгнулась, пока он целовал ее грудь, а рукой пробирался к гнезду ее женственности, покрытому каштановыми волосами. Настал черед другой груди, а пальцы спускались все ниже и ниже в поисках заветной цели.

Линдси задохнулась и снова обмякла, отдаваясь ощущению, закручивающемуся внутри нее, всецело доверяясь мужчине, разбудившему в ней неведомое ранее желание.

– Господи, – пробормотал Дэн, отрываясь от ее груди, – ты уже настолько открылась для меня. Такая влажная, горячая… Линдси Уайт, ты вся горишь, как, впрочем, и я!

– Да, – сказала она, сжимая и разжимая пальцы в ответ на продолжение его ласк.

Дэн приподнялся над нею на руках, с орудием своего пола наизготове. Он смотрел прямо ей в глаза – и руки ее поднялись, чтобы обвиться вокруг шеи. Дэн поцеловал ее страстным и долгим поцелуем, и то ли всхлип, то ли вскрик желания раздался в ответ.

– Люблю тебя, – прошептал он. – Откройся мне, Линдси. Дай мне войти в тебя, отдать тебе всего себя.

– Да, да. Ну?

Он начал медленно погружаться в нее, неотрывно следя за лицом, а она, не мигая, смотрела в его глаза. Затем инстинктивно двинулась, приподняв бедра, чтоб ему было удобнее. Последние нити, сдерживавшие Дэна, оборвались, и он со стоном вонзился в нее, глубоко и мощно.

Огненная боль пронзила Линдси, она закричала, впиваясь ногтями в скользкие от пота плечи Дэна. Тот окаменел, с недоверием уставившись на нее.

– Святой Господь, – сказал он. – Ты девственница? Ты никогда еще… Я не могу… Черт возьми, Линдси, я…

– На останавливайся, о, пожалуйста, не останавливайся. Боль прошла, клянусь.

– Но…

Она изогнулась, и Дэн не смог сдержаться. Он все глубже и глубже пробивался в нее, заполняя ее собой, поглощая ее. Она, подлаживаясь к нему, приподнялась, стремясь всего его вобрать в себя. Линдси была Дэном, Дэн – Линдси, а вместе они были единым существом.

Странное давление начало возникать в нижней части тела Линдси, у нее было ощущение, что там концентрируется вся ее сила, подобно тому, как облака на небе сбиваются в одну тучу перед бурей. Ощущения сменялись и закручивались внутри нее, пока Дэн в экстатическом ритме наносил ей удары изнутри. Она с нетерпением ждала неизведанного, изо всех сил приближая его.

И тут ее пронзили судороги, и она ослепла от непереносимо яркого света, заброшенная в пространство беспамятства, и из всех ощущений осталось прикосновение туго натянутого тела, толчками все глубже и глубже погружающего ее в темноту без времени и границ.

С последним толчком он выгнул голову и по-звериному застонал от острого наслаждения. Его жизненная сила, пульсируя, переливалась в нее, передавая ей его семя и его крепость.

Дэн рухнул на девушку, зарыв лицо во влажных волнистых волосах, струящихся по шее и плечам. Линдси обняла его и крепко прижала к себе. Потом медленно подняла ресницы, и на губах ее появилась улыбка. Дэн шевельнулся, и она отпустила его – перевернувшись на спину, тот закрыл глаза руками.

Линдси ждала, глядя на него. Неожиданно она занервничала от ощущения своей непроходимой наивности – она даже не имела представления, что полагается в таких случаях говорить или делать. Она облизнула губы и приподнялась на локте.

– Дэн?

– Почему? – спросил он, упавшим голосом. – Почему ты не сказала мне, что ты девственница? – продолжил он, не отрывая руки от глаз.

– Я… Ну, не так-то это просто – открыть рот и во всеуслышание объявить…

– Ну, конечно, черт возьми, – сказал он, и мускулы его дрогнули.

– Ты злишься, – сказала Линдси недоверчиво. – Но почему, Дэн О'Брайен?

Он сел так быстро, что Линдси подпрыгнула от неожиданности, но в следующее мгновение он ухватил и посадил ее на постель. Затем приблизил вплотную лицо – нос к носу, глаза – горящие от гнева.

– Почему? – И на виске его билась жилка. Линдси уставилась на него округлившимися глазами. – Я скажу тебе – почему, я сделал тебе больно, Линдси. Я слышал, как ты кричала от боли – ведь тело твое раздирали. Если бы я знал, то был бы осторожен, чертовски осторожен. И для тебя все было бы так, как надо.

– Но…

– Почему, черт возьми, ты девственница? – закричал он. – Разве ты не знаешь, что все они уже вымерли?

Абсурд, подумала Линдси. Она не знала – плакать ей, или смеяться, или врезать ему по носу, может быть? Смешно ли это было? А может быть, печально? И злится ли она вообще?

Дэн встряхнул ее.

– Черт возьми, ответь же мне!

Она решила этот вопрос в пользу гнева и сузила глаза.

– А что бы ты предпочел, О'Брайен? Чтоб я была шлюхой? Как ни неприятно это тебе будет, но я, между прочим, хранила себя для… – Ее голос оборвался.

– Для? – настойчиво повторил он.

– Для человека, которого полюблю, глупый! – воскликнула она. – И еще вот что: то, что было между нами, – самая замечательная вещь в моей жизни. Да. Сначала мне было больно, но потом – так замечательно! Я себя чувствовала… Нет, даже описать не могу. А теперь ты орешь на меня и все портишь. Не желаю тебя больше видеть – никогда в жизни! А я… О, иди к черту, О'Брайен! – И она разразилась слезами.

Он растерянно помигал, слегка покачал головой, а затем обхватил руками и повалил на постель рядом с собой. Линдси плакала, уткнувшись лицом в его грудь. Дэн успокаивающе погладил ее по спине.

– Так ты любишь меня? – спросил он.

– Нет!

Усмешка появилась на его лице.

– Ты же меня любишь, сама только что сказала.

– Нет, я не говорила этого. Ты грубое и бесчувственное животное, вот кто ты, – сказала она, воинственно засопев.

– Я знаю, извини меня, нет, правда, извини. Я был так ошеломлен тем, что ты…

– Не смей снова начинать об этом.

– Ладно, ладно! Я злился на себя, Линдси, а вовсе не на тебя. Мне непереносимо, что я причинил тебе такую боль. Я был таким грубым, таким… таким…

– Чудесным. Это чудесно!

– Для меня – точно. Боже, ты не представляешь, какой ты была, Линдси. Теперь мне известно, что ты любишь меня. Ты была такой покорной, не спрашивала меня ни о чем и отдалась мне так свободно, так самозабвенно!..

– Не знаю, люблю ли я тебя, Дэн. Может быть, да. Но…

– Тсс! Давай оставим это на потом. Ты разберешься достаточно скоро – надо только успокоиться. Ты берегла себя для мужчины, которого полюбишь, – так ты сказала? И отдалась мне. О, небеса, это просто фантастика. Ты правда фантастична.

– Дэн!

– Я сейчас замолчу. Теперь ты можешь не плакать? Мне ужасно стыдно, что я орал на тебя.

Линдси медленно подняла голову.

– Принимаю твои извинения.

– Благодарю, – сказал он торжественно и быстро ее поцеловал. – Это ужасно, что я должен об этом думать сейчас… И… хм… лучше, если ты пойдешь в ванную, возьмешь полотенце и теплую воду и…

– О, понятно. Да, да, конечно, это, пожалуй, надо сделать.

– Отлично, Линдси. Все действительно было чудесно. Я глубоко ценю твой дар.

Она улыбнулась и пошла было от него, но он схватил ее за руку.

– Подожди минуту, – сказал он. – А как насчет контроля за рождаемостью? Женщины теперь сами за этим следят, но ведь ты была… А, Линдси? Да ты ведь знаешь, что я думаю о том, чтобы рожать детей, не встав на ноги. А на этой пьесе я не очень-то много заработаю.

– Не волнуйся, – живо откликнулась Линдси. Она перелезла через Дэна и опустила ноги на пол. – Сейчас не подходящее для этого время.

– Ты уверена?

– Конечно. Я же не настолько наивна, О'Брайен.

И она пошла в ванную.

– Хорошо, – крикнул он ей вслед. – Я возьму эту заботу на себя, пока ты не сможешь нанести визит врачу. Идет? Я не хочу никаких сюрпризов. Понимаешь, о чем речь?

– Еще бы. Я в курсе, что ты думаешь по этому поводу. Кстати, Дэн, тебе надо бы позвонить агенту.

– О, Боже, я совсем забыл. Видишь, что ты со мной делаешь? – Он спрыгнул с кровати и направился к телефону.

Линдси плотно прикрыла дверь ванной и, прислонившись к стене, лихорадочно размышляла. Боже, какой же она глупый ребенок! Преодолеть самый высокий барьер на своем пути к женщине, к миру, где она сама будет отвечать за себя и свою судьбу, и не подумать о последствиях своего поступка! Положив руку на живот, она подсчитала дни.

– О, Боже, – прошептала она. Это было самое благоприятное время, чтобы забеременеть. Какова вероятность того, что она залетит после первого же контакта с мужчиной? Если мужчина такой жизнеобильный, как Дэн, вероятность очень… Нет, забыть об этом. Она не будет об этом думать. Она не жалела, ни капельки не жалела о происшедшем. Ей хотелось лишь еще раз почувствовать вкус этих воспоминаний и удержать их.

Но как же ей действительно хотелось знать, любит ли она на самом деле Дэна О'Брайена?

5

Меридит Уайтейкер стояла возле стены, разглядывая полный покоя морской пейзаж, который она повесила вместо поврежденного портрета Джейка. От картины веяло спокойствием, и у Меридит она всегда вызывала мягкую улыбку.

В смене картины состояло единственное изменение, произведенное Меридит в огромном доме со дня смерти Джейка, кроме того что она удалила его одежду и личные вещи. В последние месяцы она вышла из прострации, владевшей ей многие годы, в ее жизнь начали возвращаться полузабытые чувства и влечения, и это ее волновало. О, внешне все было по-старому: она с той же честностью исполняла свой гражданский долг, как и раньше активно участвовала в благотворительных мероприятиях, отдавая время и деньги делу, в которое верила.

С достоинством и грацией она приняла соболезнования в связи со смертью Джейка и выглядела при этом смиренной и печальной вдовой, принимающей испытания, посланные судьбой. Ее сила и достоинство были по-должному оценены: окружающие преклонялись перед способностью вдовы Джейка сохранять внешнее спокойствие в тот момент, когда должна безутешно переживать внезапную и трагическую потерю своего всесильного и жизнелюбивого мужа.

Любители сплетен и пересудов, находящие странное удовольствие наблюдать за чужими драмами, с нетерпением ждали, продаст ли Меридит дом, в котором столько лет прожила вместе со своим возлюбленным мужем. Они одобрительно кивнули и вздохнули с грустным пониманием, когда Меридит осталась в доме, ничего не меняя в нем, цепляясь, как они полагали, за каждую вещь, напоминавшую ей о драгоценном Джейке.

Все еще глядя на морской пейзаж, Меридит негромко засмеялась. Она отлично играла роль этот год, как и предыдущие десять лет. Если бы эти сплетники и шептуны знали, какие ужасные секреты таят стены этого дома. Год, который в глазах посторонних был для Меридит годом траура по Джейку Уайтейкеру, на деле оказался нескончаемой чередой дней, недель и месяцев ожиданий, надежд и молитв о даровании прощения. И вот, как сообщил Бен, Линдси скоро должна позвонить ей. Сначала, вероятно, они будут чувствовать себя неловко, как люди, только-только знакомящиеся друг с другом. Но постепенно она наладится и окрепнет, связь между матерью и дочерью. Их любовь воскреснет, осколки былой дружбы соединятся вместе – уже навсегда!

Линдси вернется домой, думала Меридит, оглядывая комнату. Нет, это место не дом, это темница ненавистных воспоминаний, опостылевших желаний, разбитых надежд. Пришло время избавиться от страхов прошлого и развеять их в пыль.

Все, решительно сказала себе Меридит, теперь она оставит это ненавистное место. Она созрела для того, чтобы принять новый старт в жизни, довериться новым надеждам. И Джейк теперь уже не в силах будет этому помешать.

Зазвонил телефон, отрывая хозяйку дома от ее грез.

Меридит подошла к конторке и, утонув в мягком кожаном кресле, потянулась к трубке.

– Алло?

– Меридит?

– Палмер!

– Он самый. Я развязался со своими делами в Сан-Франциско на несколько дней раньше, чем предполагал. Правда, я и работал по шестнадцать часов в сутки, чтобы поскорей покончить с делами и вернуться домой – благо у меня были основания стремиться туда. И это основание – ты. Пообедаешь сегодня со мной, Меридит? Я очень хочу тебя увидеть.

Меридит теребила тонкое жемчужное ожерелье на шее.

– Палмер, я… Хорошо, согласна… – Ее голос оборвался.

– Тебе понравился наш вечер в театре и день, проведенный на моей яхте?

– О, да, Палмер, разумеется, понравился. Я чувствовала себя такой молодой и беззаботной.

– Но так оно и есть, Меридит. Ты же и в самом деле слишком молода, чтобы заживо похоронить себя в этом мавзолее. Едва ли Джейк ждал от тебя полного отказа от жизни. Да, мы с Джейком уважали друг друга за профессиональное отношение к делу и сметку, и тем не менее тебе, а не Джейку решать, с кем провести свободное время.

– Ты прав, Палмер, но как быть со злыми языками?

– Да никак, – сказал он, смеясь. – Я бы не хотел, чтобы сплетники пренебрегли моей персоной только потому, что мне стукнуло пятьдесят два. А ты, Меридит? В свои сорок восемь ты смотришься на десять лет моложе.

– А как же объяснить, исходя из твоей теории, что у меня есть двадцатишестилетний сын? Нет, мне сорок восемь, и бывают дни, когда я ощущаю всю тяжесть этих лет и даже чувствую себя гораздо более старой.

– Только не сегодня. Сегодня мы молоды, Меридит Уайтейкер.

– Палмер, у меня новости о Линдси, и я хотела поделиться ими.

– Надеюсь, хорошие?

– О да.

– Тогда подождем до вечера. Я хочу видеть твою улыбку и сияние твоих глаз. До встречи!

– До встречи, Палмер, – сказала Меридит и медленно положила трубку.

Палмер Хантингтон, Палмер Хантингтон. Она знает этого человека уже двадцать лет, с тех пор как Джейк нанял его для присмотра за имением. Палмер и его жена Элизабет неизменно включались в число приглашенных на торжественные приемы в доме Уайтейкеров, но Джейк отказывался считать их ровней себе. Он говорил, что Палмер скучен, узколоб, думает только об акциях и фондах, вместо того чтобы с головой погрузиться в мир кинопроизводства.

Но Меридит получала удовольствие в обществе Хантингтонов. Она часто встречала Элизабет по утрам и вместе с ней ходила за покупками, а по возвращении к ним присоединялся Палмер. Но затем семь лет назад у Элизабет обнаружился рак, и через каких-то два месяца ее не стало. Палмер остался вдовцом. В те дни отчаяния и печали Меридит помогла ему выстоять и не пасть духом. Их дружба еще больше окрепла, и, когда умер Джейк, именно Палмер поспешил к ней первым.

В последние несколько недель Хантингтон стал держаться в отношении Меридит в обществе не как друг, или управляющий, или клиент, а как мужчина к женщине. В их третий совместный вечер Палмер поцеловал ее, и Меридит удивилась собственной ответной реакции, почувствовав желание, казалось бы, давно уже умершее в ней. Той ночью после ухода Палмера она долго лежала без сна, ругая себя за легкомысленное, достойное школьницы поведение. Тем не менее, несмотря на суровую отповедь, прочитанную самой себе, первой мыслью при пробуждении была мысль о Палмере Хантингтоне.

Меридит поймала себя на том, что все еще сидит, уставясь на телефон, и встала, чтобы бесцельно побродить по комнате. Взгляд ее снова упал на пейзаж, и она остановилась, чтобы лучше вглядеться. Она решила, что расскажет Палмеру о долгожданном прощении, дарованном ей Линдси. Палмер не знал подноготную ее брака с Джейком, но отлично видел, что отношения Меридит и ее дочери, мягко говоря, далеки от идеальных. Меридит никогда не заводила разговора на эту тему, а он никогда не спрашивал ее ни о чем, за что она была ему очень благодарна. Сам бездетный, Палмер души не чаял в Линдси и Бене и лично следил за лучшим инвестированием их фондов, проявляя заботливость безумно любящего отца.

Да, повторила про себя Меридит, она расскажет Палмеру о стремлении Линдси покончить с прошлым, отринуть его. Еще можно будет сказать, что она, Меридит, планирует продать дом со всем его содержимым и начать жизнь сначала. И когда Палмер прижмет ее к груди и осторожно поцелует, она не будет бороться со своим желанием. Она будет делать то, что находит правильным, и во всем следовать своему сердцу.

– Ну, разве ты не отважная женщина? – спросила Меридит вслух. Боже, она же вся изведется к тому времени, пока этот Хантингтон заедет за ней. Но – святые небеса! – как же здорово, чувствовать себя живой и впервые за бесконечно долгое время видеть будущее в радужном свете!

Последний раз улыбнувшись морскому пейзажу, Меридит повернулась и вышла из комнаты – с весной в душе и блеском в глазах.

Линдси сидела на кровати в номере отеля «Плаца» и разглядывала фотографии Дэна с пленки, заснятой ею две недели назад около театра. Когда посыльный доставил их, Линдси с нетерпением разорвала конверт и разложила снимки на кровати. Там было много других фотографий, но она хотела видеть только снимки Дэна.

– О, – тихо сказала она. Тут вот она на высоте. Тут – удалось уловить его энергию и запечатлеть ее на снимке. Большой, сильный, красивый, он даже на снимках выглядел немыслимо живым и, казалось, в любой момент мог пошевелиться, протянуть к ней руку, дотронуться, заговорить.

Она любила его. Теперь у Линдси не оставалось никаких сомнений, никакой неясности в ее чувствах к нему. Линдси Уайтейкер-Уайт была полностью и бесповоротно, по уши и под завязочку влюблена в этого парня.

В течение последних двух недель их жизнь вошла в обыденную колею. Дэн каждый день репетировал, а Линдси рыскала по городу в поисках материала для съемок. Они встречались в конце дня в его квартире, и он дал ей ключ на случай, если она будет приходить раньше. Ее вещи мало-помалу начинали перекочевывать к Дэну. Ей всякий раз приходилось тратить время, выбирая самые потертые джинсы и заношенные свитера. Дэн приходил из театра совершенно обессиленный, но каждый вечер веселился, выплескивая наружу безудержную внутреннюю энергию, которой все равно оставалось в избытке для занятий любовью – здесь он также был на высоте.

Да, думала Линдси, они все больше запутывались в сетях, сотканных из ее лжи. Она чувствовала себя расколотой на две части, которые словно бы были двумя разными существами. Одна половинка находилась в неизбывном розовом сиянии; погруженная в любовь, эта ее часть была счастливее чем когда-либо. Один вид Дэна заставлял сердце учащенно биться, а лицо – загораться улыбкой. Он был великолепен! Любовь была чудом! Жизнь – восхитительна!

Но вот тень лжи надвигалась на нее, омрачала ее радость, охлаждала ее восторженность. Эта половинка Линдси Уайтейкер. Уайт жила в постоянном страхе разоблачения и краха всех ее мечтаний, которые каждую секунду могли лопнуть, как огромный радужный пузырь. Боже, как она ненавидела ложь в такие минуты!

Дэн был невероятно горд, его гордость была столь же безбрежной, как и его плечи. Они отметили получение первого гонорара походом в кондитерскую, где съели: она – эклер, он – шоколадное печенье. Как же она могла взять и объявить, что в состоянии купить дюжину, две дюжины таких же кондитерских, как та, в которую она заходила, немного робея и пересчитывая деньги в кармане? Он любит ее – она это знала. Линдси любила его – но ни разу не произнесла слов, которые он так хотел услышать. Дэн дразнил ее, говорил, что не сомневается в ее любви, и по глазам она видела, как важно ему получить подтверждение. Но она не могла. Не могла из-за той стены лжи, что образовалась между ними.

Все еще продолжая рассматривать его фотографии, Линдси подумала, что дальше так не может продолжаться. Она будто вынуждена нести на плечах всю тяжесть этого мира. Со дня ее рождения так много изменилось, и если бы не разлад с собой, все было бы прекрасно. Она говорила с матерью по телефону, и они обе плакали слезами радости оттого, что на прошлом был поставлен крест. Бен, очевидно, сдержал слово и отозвал людей, неотступно следивших за ней, потому что ни словом не упомянул ни в одном из разговоров о человеке, с которым она живет в Нью-Йорке. Дэн бросил место вышибалы, а она продала трейлер. Она любила и отдала свою девственность избраннику сердца. Но в то время, как брат и мать освободились от груза лжи, Линдси оказалась на их месте: теперь она была лжецом.

Линдси вздохнула и откинулась на мягкие подушки. В довершение ее проблем управляющий отелем, рассыпая тысячи извинений, известил девушку, что ее номер, как, впрочем, и все другие, забронирован для проведения съезда, который начнется послезавтра и продлится несколько месяцев. Вселяться в другой отель у нее не было никакого желания – это означало лишь продолжить обман, но, в противном случае, ей придется дать Бену номер телефона Дэна, чтобы Бен мог связаться с ней. Кроме того, если она не переедет в другой отель, придется давать объяснения Дэну, откуда это она свалилась на него с таким дорогим багажом и колоссальным гардеробом.

Линдси зажала пальцами виски, чтобы унять пульсирующую боль. Надо сказать Дэну всю правду. Но как, Бог ты мой! Как все это преподнести, какие слова выбрать? И тут Линдси буквально подскочила на месте. Соскользнув с кровати, она поспешила к шкафу, вытащила небольшой чемодан и, встав на колени, открыла и вытащила наружу несколько журналов. Прижав их к груди, Линдси лихорадочно думала. С чего-нибудь да нужно начинать, мелькало у нее в голове. Показать ему работы, опубликованные в этих журналах, дать ему понять, что, как свободный фотограф, добившийся кое-какого успеха, она не так уж сильно озабочена тем, чтобы сделать себе имя. Теперь, когда он получил роль в пьесе, ее успех не уязвит его гордости. У нее находилось в загашнике несколько отличных снимков, которые она собиралась представить в различные журналы, чтобы ее имя было на виду, и не стоит больше это дело затягивать. Итак, неплохо, подумала она, поднимаясь с пола. План, конечно, не самый-самый, но все-таки это начало. Она сможет посмотреть на реакцию Дэна при предъявлении журнальных публикаций и лучше приготовиться к саморазоблачению. Вообще-то для нее было бы лучше собрать воедино все крохи мужества и прийти к нему с честным и добровольным признанием и рассказать всю правду о себе, но сейчас это выше ее сил. А пока он не знает всей правды, она не может сказать, что любит его. Засунув журналы и конверт со снимками в сумку, Линдси ушла из номера и уже в такси, мчащемся по главной улице города, на нее вновь обрушилась беспросветная тоска. Вновь и вновь перебирая слова, которыми она расскажет Дэну о своей семье, деньгах, воспитании, она не расскажет ему правды об отце. Что Линдси ценила в Дэне, так это его умение радоваться самым простым вещам. Верба из плетеной корзины в его квартире пролежала на его коленях всю дорогу от Питсбурга, куда он ездил навестить семью. Яркие клубки шерсти в другой корзине были остатками той шерсти, из которой его мать вязала красивые лоскутные одеяла – предмет его постоянной гордости. Керамическая ваза на столе по семейной традиции переходила к старшему отпрыску семейства О'Брайенов. Благодаря ему скромный завтрак из шоколадного эклера и горсти шоколадного печенья становился более торжественным и праздничным, чем самый пышный прием в «Беверли Хиллз». Дэн О'Брайен никогда не рассматривал жизнь как аванс: ему было достаточно того, что он жив, здоров, и ему дана возможность доказать свой талант и тем самым приблизиться к исполнению мечты.

Как мне сказать ему, вновь и вновь думала Линдси. Как заставить поверить, что верба и клубочки шерсти для нее дороже и милее самых дорогих цветов или украшений, которые можно купить за деньги? Она не знала – как, а раз так, придется хранить молчание, пока ее мужество и их любовь не окрепнут.

Как и обычно, Линдси вышла из такси за несколько кварталов до квартиры Дэна. Сегодня она сначала решила зайти в бакалейную лавочку и купить хлеба, сыра и бифштекс, в винном магазине – бутылку дешевого вина. Оставшееся до квартиры Дэна расстояние она прошла, прижимая к себе пакет и сумку, чтобы, не дай Бог, не разбить бутылку. Взбираясь вверх по скрипучим ступеням, она обратила внимание, что не замечает больше запахов, некогда оскорбивших ее обоняние, надписей на стенах, ругани и криков, музыки, сотрясающей стены квартир.

Войдя в квартиру, она улыбнулась, как обычно ощутив присутствие Дэна даже тогда, когда того не было дома. Перебравшись на кухню, она занялась приготовлением обеда.

Дэн брел по тротуару, засунув руки в карманы куртки. Его шаг выбивался из ритма заведенно спешащего куда-то людского потока; но он не замечал, как его толкают, отодвигают в сторону, проклинают в сердцах. Это было время, когда он мог проветриться, прочистить мозги, провести отчетливую грань между собой и персонажем, которого он только что играл в театре. Он шел домой, к единственной из женщин, которую когда-либо любил. Он шел к Линдси – его Линдси. С каждым днем и каждой ночью он любил ее все больше. И она любила его: он был в этом почти уверен. Она ясно намекнула ему об этом в день их первой любви. То, что свою девственность Линдси подарила именно ему, – само по себе было прямым доказательством. Да он и видел это: по улыбке и загорающимся зеленым глазам в момент его прихода, по самозабвенности, с которой она отдается ему каждую ночь. Она его любит, но по какой-то непонятной причине не хочет сказать об этом, вслух объявить о том, что совершенно ясно для них обоих. Как он хочет услышать признание от нее самой, как стремится обрести уверенность в том, что она будет с ним до конца! Но придется быть терпеливым. Не все способны определиться в жизни так же быстро и бесповоротно, как он. Пока же остается ждать и радоваться, что он нашел ее, любит ее, и она рядом с ним.

Дэн ощутил нестерпимое желание немедленно видеть Линдси и, прибавив ходу, пробежал последний квартал и помчался вверх по лестнице, прыгая через две ступеньки. Ключ в замке, дверь – настежь, и он уже сбрасывает куртку у себя в комнате.

– Линдси?

Она вышла из ванной с только что высушенными и расчесанными волосами. На лице ее была улыбка.

– Дэн пришел.

Линдси нырнула в крепкие объятия, и губы их слились в долгом поцелуе. Дэн оторвался от нее, оглядел Линдси и тоже улыбнулся.

– Какие чудесные у тебя духи. Ты пахнешь, как великолепный бифштекс.

– Это не я пахну, а твой обед, О'Брайен, – сказала она.

Он шутливо куснул ее в шею.

– Я начну с этого блюда. Мм! Вкусно – даже описать не могу.

Линдси рассмеялась и выскользнула из объятий.

– Примите душ и за стол, сэр. Все накрыто.

– Ты меня балуешь.

– А ты против?

– Нет, черт возьми! Иначе бы я был просто сумасшедшим.

– Как прошло сегодня? Хорошо?

– Да. Они очень довольны, я тоже доволен. Криста – актриса, которая играет мою жену, тоже хороша. Талантливая девчонка. Работать с ней на пару – одно удовольствие. Вообще, дым идет коромыслом. Оказывается, они не шутили, когда говорили, что будут работать как сумасшедшие. Репетируем и репетируем без конца, и они выжимают из меня даже больше, чем я сам о себе мог предположить. Эти два мужика просто удивительны.

– Ты тоже.

– Милая. Я пойду помою руки.

Линдси подошла к плите, перекладывая бифштексы на тарелки. Ее взгляд упал на журналы, брошенные возле стула Дэна. Через несколько минут он появился и сел. Линдси наполнила бокалы вином.

– Бифштекс, салат, хлеб, сыр, – сказал он. – Неплохо живем, малышка. Стол смотрится великолепно.

– Надеюсь, это еще и вкусно. Ты ведь знаешь, я не такой уж хороший повар.

– Но все же лучше, чем я. Я просто травлю себя, когда что-то готовлю. – Он попробовал кусочек сыра. – Фантастика! – Взгляд его упал на журналы. – Что это? Почта? Но я не выписываю журналы.

– Нет, это не твоя почта, – сказала Линдси, стараясь сохранить небрежное выражение в голосе. – Тут есть кое-какие фотографии. Я бы хотела, чтобы ты увидел некоторые мои работы.

– Ты не шутишь? – спросил он, бросая на стол раскрытый журнал. Линдси затаила дыхание. – Ну и ну, – прошептал он, листая страницы. Достал следующий журнал, еще один, подолгу рассматривая фотографии в каждом. Линдси стиснула на коленях руки, сердце ее часто билось.

Осушив бокал, Дэн отставил его в сторону и взглянул на девушку.

– Ты, – сказал он, улыбаясь, – просто бесподобна. Эти планы невероятны. Я так горжусь тобой. – Его улыбка стала еще шире. – Ты вообще представляешь ли себе, насколько талантлива? Ну, конечно, представляешь – это же всему свету видно.

Линдси глубоко вздохнула и сказала:

– Рада, что они тебе нравятся.

– Нравятся? Господи, да я просто потрясен! Это не возможно себе представить!

– Там, в конверте еще снимки. Я их приготовила для отправки. Ешь обед, пока не остыл. Потом взглянешь на них.

– Ни за что, – сказал он и вытащил фотографии из конверта. – Желаю видеть их немедленно.

– Твои фотографии – моего производства. Они очень важны для меня.

Дэн, не проронив ни слова, медленно рассмотрел каждую фотографию, еще раз прошелся по кругу. Только после этого он посмотрел на Линдси, накрыв руку девушки своей.

– Не знаю, что и сказать, – произнес он. – Обыденные определения не подходят. Ты невероятно талантлива в своем деле, Линдси, и я так горжусь тобой, и… Господи, не нахожу нужных слов.

Глаза Линдси наполнились слезами.

– Ты чудесно говорил, Дэн, и спасибо тебе, огромное спасибо! За то, что ты гордишься мною, любишь меня, за то, что ты… что ты всего лишь такой, какой есть.

– Иди сюда, – сказал Дэн, потянув ее за руку. Линдси встала со стула и пристроилась на его коленях, обвив шею руками. – Я люблю тебя, Линдси, ты помнишь об этом? Ты моя половинка. Благодаря тебе я чертовски здорово сыграю в этой пьесе. Как же я могу не гордиться твоей работой? Ведь это часть меня, такая же, как и ты сама. Мы переплелись, и не разберешь, где кончается один и начинается другой. Мы все делим: успех, неудачи, улыбки, слезы. Это и есть любовь. Это и есть мы – Линдси и Дэн.

– Господи! – запричитала Линдси, и по щекам ее потекли два горячих ручья. – Как же это чудесно!

Дэн хмыкнул.

– И потому ты плачешь? Женщины – странные, удивительные создания. Знаешь, эти мои фотографии… Такое впечатление, что ты поймала на пленку всю мою суть. Это как в сказке. Ты… – Он вплел свои пальцы в ее волнистые волосы. – Ты… – Он пригнул ее голову к своей. – Ты – феноменальный фотограф.

Затем был горячий долгий поцелуй, поцелуй, увлекающий в водоворот страсти; их языки встретились, а тела тесно прижались друг к другу. Линдси замотала головой, и Дэн застонал от желания, сильного и никогда не прекращающегося.

Он приподнял ее голову.

– Как ты относишься к холодному бифштексу? – спросил Дэн еле слышно.

– Я обожаю холодные бифштексы, – сказала она, удивленная тем, что вообще в состоянии говорить.

Он прошел через комнату к кровати, потом, по молчаливому согласию, они в два счета сбросили с себя одежду и наконец-то были открыты друг для друга.

– Таблетка? – пробормотал он.

– Уже приняла.

– Замечательно.

– Иди сюда. Только быстрее, быстрее.

Он мощным движением нырнул в ее бархатную теплоту и отдал ей всего себя. Линдси двигалась под ним, обвивая его бедра ногами; потянулась к нему, и он просунул руку ей под бедро, чтобы еще крепче прижать к себе.

Дэн наносил ей изнутри удар за ударом, и она закрыла глаза, чтобы ощущать его каждой клеточкой тела, принять его без остатка. Их единение было необузданным и почти грубым, требовательным и неистовым. Неостановимый экстаз и сладчайшая боль. Их дыхание стало натруженным, тела – скользкими от жара страсти.

Они скользили по самому краю бездны, взбирались на волны страсти, пока, наконец, не вознеслись к самой вершине. Со стоном наслаждения он упал на нее, потом перекатился на бок, все еще держа ее в своих объятиях.

– Ну ну! – выдохнула Линдси.

– Взаимно, – сказал Дэн.

Они лежали, постепенно успокаиваясь, биение сердца возвращалось к обычному ритму, дыхание замедлилось, горячечность спала. Дэн ерошил волосы Линдси и забавлялся тем, как шелковистые, цвета корицы пряди падают вниз. Он засмеялся, и она подняла голову, стукнувшись о его грудь.

– Мне кажется, вы сегодня несколько спешили, мадам, – сказал он. – Где же полагающаяся в таких случаях прелюдия?

– Прелюдия – в следующий раз. Ты настоящее чудовище, О'Брайен.

– Нет, просто страсть, дремавшая весь день, наконец, проснулась. А ты, я гляжу, тоже была на взводе, и – о, Боже! – как это чудесно! Нам так хорошо вместе, с ума сойти можно! Я ведь не сделал тебе больно, правда?

– Нет, конечно. – Она засмеялась. – Дэн, мне придется съехать с прежнего места жилья… Съезд, отель забронирован, в общем, чепуха какая-то.

Да, подумала она, неплохо. Она отнесет багаж в камеру хранения, придумает, что сказать, и переедет сюда. Она так хотела быть с Дэном, по-настоящему жить с ним рядом, вот в этом уголке.

– О, – сказал он. – Ты переедешь сюда?

Отлично.

– Я подумала, что ты не будешь возражать.

– Сказано – сделано. Ты меня сразу же и убедила. Видишь: я теперь уже целиком в твоих руках – бери и вяжи.

– Неужели это так, мальчик мой? – спросила Линдси, томно двигая бедрами. – Так ты теперь в моей власти, так ли, О'Брайен?

Он простонал.

– Линдси, ну пожалей же меня! Я работал целый день, оголодал, ослаб на этой почве. Мне необходима пища и… Боже ж ты мой, хватит вилять хвостом. Неужели ты не понимаешь, что делаешь со мной? Говорю тебе, что у меня нет сейчас на это сил.

Линдси медленно вылезла из-под него и села сверху, сжав его бедра коленями.

– Но некая часть твоего тела определенно с тобой не согласна.

Он улыбнулся и провел по ее бедрам и ниже, туда, где они сходились, а потом наверх, чтобы осторожно взять в руки груди.

– До чего же красива! – сказал он. – Ты просто прекрасна!

Она свила бедра в чувственное кольцо.

– И злая, – сказал он, скрежеща зубами. – Ладно, леди, вы у меня сейчас узнаете, где раки зимуют.

Он ухватил ее за талию и начал приподнимать и опускать, задавая темп.

– Ну, погоди же, Линдси Уайт, – бормотал он, и лоб его покрывался бисеринками пота. – Ну, доставь же меня на вершину блаженства. Боже, хорошо, как хорошо!

Наслаждение было столь невыносимо, что Линдси почувствовала – еще немного, и она разобьется на кусочки, которые потом не склеишь заново. Судороги пробежали по телу, и, откинув голову, она закричала. Дэн приподнялся в финальных конвульсиях и – взорвался в ней. Она почувствовала слабость, и он поднял ее своими сильными руками. Опрокинувшись на спину, оба, дрожа и остывая, лежали рядом.

– О, святой Бог, – сказала Линдси все еще с дрожью в голосе. – Боже всемогущий… Это было!..

– Мне показалось, я умер и взлетел на небеса, – Дэн накрыл ее одеялом. – Как насчет холодного бифштекса?

– Высший класс, супер!

– Отлично, потому что я не смог бы шевельнуться, даже если бы сейчас начался пожар. Вот что значит – иметь дело с женщинами моложе себя. Ты враз опустошила все мои амбары и кладовые и разорила все мое хозяйство, малышка.

Линдси засмеялась.

– О'Брайен, ты весь в противоречиях. Боже, я такая сонная…

– Скорее, насытившаяся. Сексуально удовлетворенная.

– Фу, что за проза! Боже, спать хочу.

Дэн зевнул.

– Да, имея на ужин бифштекс, я могу проделывать это в любой час дня и ночи.

– Я ничего не слышу, я сплю.

– Я тоже.

Вскоре они действительно уснули.

– Бен? Это Линдси.

– Привет, мое сокровище. Как ты?

– Отлично. А ты? Мама?

– Все хорошо. У нее после разговора с тобой крылья выросли. Представляешь – только по секрету – наша молодая и энергичная мама начала встречаться с Палмером Хантингтоном.

– Правда? Вот здорово! Обожаю Палмера. Господи, я так рада за нее.

– Она хочет продать дом.

– Вот и замечательно. Конечно, ей невмоготу в этом ужасном склепе с его эхом и постоянными воспоминаниями о прошлом.

– Да, и я давно ей советовал это сделать.

– Бенни, я еду в трейлере на север, так что ты какое-то время не сможешь связаться со мной. Но я буду регулярно звонить, обещаю.

– Как долго ты будешь ездить?

– Не знаю. Это зависит от того, какие сюжеты попадутся мне по пути. Могу ли я рассчитывать, что ты не будешь снова нанимать тех людей для слежки за мной?

– Ну разумеется! Только держи с нами связь. Чтобы мы знали, что все в порядке.

– Хорошо, буду держать связь, честно, буду. Кстати, я отнесла несколько работ в журналы. Так что теперь болей за меня.

– Еще бы! Конечно, буду!

– А как ты? Как движется дело с фильмом?

– Через пару недель закругляемся. А потом попробую нажать на них, пусть дадут возможность показать себя в собственном фильме.

– Они обязаны это сделать. Ты заслужил право на свой фильм.

– Ладно, посмотрим. Когда позвонишь, расскажу, как все прошло. Удачи тебе на севере, и будь осторожной.

– Бен, я люблю тебя, – сказала Линдси и положила трубку.

Бен, окончив разговор, повесил трубку и откинулся на спинку кресла. Перед ним на столе лежала рукопись сценария. Вот она, подумал Бен, он нашел ее! Кровь стучала в висках. Он вытащил свой счастливый билет, с пропуском на вершину славы, выкопал сюжет, в который он вдохнет жизнь как режиссер и продюсер, вышел на тему, цена которой – успех.

Вот он, сценарий. Бен попросит финансировать фильм. А если откажут?

Тогда, будь они прокляты, он сделает это сам. Пришло время.

6

Дэн вошел в квартиру и увидел, что Линдси сидит на корточках на полу, что-то вырезая и приклеивая.

– Привет, – сказала она, улыбаясь. – Я бы встала поцеловать тебя, но вся в клее. Кажется, я начисто забыла, как нужно резать и мазать клеем, чтобы саму себя не приклеить к странице.

Дэн бросил куртку на софу.

– А чем ты вообще занимаешься?

– Завожу альбом для вырезок.

– Шутишь!

– Ничуть. Каждой звезде полагается иметь такой альбом. На рекламном плакате, выпущенном спонсорами пьесы, твое имя написано аршинными буквами. Ты говорил сам, что удивлен, сколько денег они угрохали на рекламу. А сделали они это после того, как посетили репетицию с твоим участием. Замечательно! Как бы там ни было, я решила завести альбом для вырезок.

– Да, конечно. Первый десяток страниц оставь для разносных рецензий.

Дэн сел на софу, снова вскочил и, сунув руки в задние карманы джинсов, начал мерить комнату шагами. Линдси смотрела, как он ходит взад-вперед по маленькой комнате, и его хмурый вид ей очень не понравился. Не выдержав, она спросила:

– Что, сегодня не заладилось?

Он кивнул.

– Не хочешь говорить об этом?

Дэн пожал плечами.

– Какой-то пустой и никчемный день. Все шло через не могу. Через четыре дня премьера, а сегодня было такое впечатление, что понадобится еще четыре года, прежде чем мы сможем выйти на сцену. Криста не могла даже вспомнить нужную реплику. Я повернулся, чтобы прикоснуться к своей любящей жене, а зачерпнул пригоршню воздуха. Эд наорал на Кристу, та расплакалась, а когда я попытался с ней поговорить, она покатила на меня бочку, дескать, я не то делаю. Боже, какой кошмар!

– Ничего, ты еще покажешь себя, – сказала Линдси, вставая с пола. – Если ты перестанешь ходить, как заведенный, по комнате, я поцелую тебя, только не прикасаясь к тебе своими жуткими руками. Стой смирно и выпрямись.

Дэн улыбнулся и притянул ее к себе за талию. Линдси осторожно держала руки прижатыми к бокам.

– Ты собираешься попробоваться на роль чучела? – спросил он.

– Руки в клее. Забыл, что ли?

– Но ты же меня собиралась поцеловать? Или тоже забыла?

– Ах да, – сказала Линдси и наклонилась к нему. Поцелуй был долгим и нежным, но она почувствовала, что Дэн внутренне напряжен. Когда он отпустил ее, она вымыла руки и вернулась.

– Милый, тебе надо отбросить куда-нибудь подальше сегодняшний день, чтобы он не причинил вреда дню завтрашнему. И на старуху есть проруха. Помню, брат говорил…

Линдси осеклась и почувствовала, как кровь отливает у нее от лица. Нет! – кричало в ее мозгу. Стереть, как будто этого не было. Она не сказала «брат», она не собиралась ссылаться на Бена. Нет!

Голова Дэна поднялась при этих словах, и он с явным замешательством на лице посмотрел на Линдси.

– Брат? Какой брат? – Он остановился. – Боже, какой я бесчувственный подонок. Ты говорила мне, что у тебя нет семьи, но я так и не поинтересовался, что с ними случилось, почему ты совсем одна. Прости, Линдси. Это так гнусно с моей стороны. Тебе хочется поговорить об этом?

Линдси зажмурилась. О, Боже, думала она, зачем он такой хороший? Почему он не уличил ее, что она врет насчет брата, и разом выбил у нее все козыри для защиты?

– Линдси? Линдси Уайт?

Она открыла глаза, потом на негнущихся ногах подошла к софе, упала на нее и крепко стиснула пальцы.

– У меня… – начала она дрожащим голосом, – есть брат, по имени Бен, и мать – Меридит. Они живут в… они живут в Калифорнии.

Дэн подошел к ней и сел рядом, лицом к лицу. Линдси смотрела куда-то в сторону, не желая встречаться с ним взглядом.

– Не понимаю, – сказал он. – А почему ты говорила мне, что у тебя нет семьи, что ты совсем одна? Черт возьми, Линдси, смотри мне в лицо. Почему ты так говорила мне все это время?

Она повернулась к нему, глаза ее наполнились слезами.

– Потому что все было именно так. Я ощущала себя совсем одинокой, как будто у меня и в самом деле нет семьи. Я уехала из Калифорнии за год до того, как встретились… мы друг друга не понимали…

– Не понимали друг друга? Черт, должно быть, это нечто вроде третьей мировой войны. Ты взяла и уехала? От матери? От брата?

– Да, – сказала Линдси, приподняв подбородок, – да.

– А что твой отец?

– Он умер.

Дэн машинально провел рукой по волосам.

– Боже, это какая-то сплошная галлюцинация. У тебя есть мать и брат на Западном Побережье, а ты делаешь вид, что их не существует. Мы же как-то говорили о твоей семье, Линдси. Но как же ты собираешься наладить с ними отношения, если при этом откровенно игнорируешь их, держишься так, будто они и в самом деле умерли?

– Ты ничего не знаешь, – сказала она, слегка повысив голос.

– Боюсь, что я тебя не смогу понять, – ответил он тоже повышенным тоном. – Помнишь, я рассказывал тебе, как привез эту вербу на автобусе из Питсбурга?

Линдси кивнула.

– Я подрабатывал мойщиком посуды, чтобы скопить денег на билет для этой поездки. Я ездил домой на день рождения отца. Я совершенно не уважаю этого человека, мы с ним никогда не ладили, но все же он – мой отец, и я должен был быть рядом с ним в этот особенный для него день. Семья – это навсегда, как и любовь, на основе которой ты создаешь собственную семью. И ты так легко на нее плюешь? У тебя с ними ссора или какая-то другая ерунда, и ты запросто бросаешь родных? Кто следующий, Линдси Уайт? Я? Мы? Я запачкаю зубной пастой раковину, а ты возьмешь и исчезнешь?

– Нет! Черт возьми, нет! – сказала Линдси, и слезы градом потекли по щекам. – Ты судишь об отношениях в семье, ничего не зная о ней. Они мне лгали, долгое время. Мне нужно было побыть вдалеке от них, чтобы все обдумать, постараться понять, кто я и что произошло, повзрослеть, наконец.

Дэн поднялся.

– И все это – ценой разрушения семьи? Линдси, семья – это драгоценность, это неразрушимый союз любящих людей, которые держатся вместе и в плохие, и в хорошие времена. Для моего отца я далеко не подарок, но твердо знаю, что могу в любую минуту снять трубку, сказать, что попал в беду, и он мне нужен, и он будет тут. Ты и моргнуть не успеешь, как он будет тут. Вот, Линдси, что такое семья… И да поможет нам обоим Бог, если ты этого не понимаешь.

Дэн отошел и встал к Линдси спиной, сунув руки в задние карманы ладонями наружу. Он стоял, сгорбившись, и угрюмым напряжением так и веяло от его массивного тела…

Боже, Боже, раздавалось в голове у Линдси. Она не знала, что сказать, как объяснить. То, что она сказала ему, звучало как бред. Она ушла из семьи, потому что они лгали ей, но Дэн теперь знает, что она лгала ему. И, о небеса, как же быть с тем, что еще не сказано?

– Дэн, пожалуйста, – сказала она, вставая, – не суди меня так сурово, все гораздо сложнее. Я уже помирилась с Беном и матерью. Я говорила с ними, мы решили забыть прошлое, они ждут моего приезда. Я не хотела уезжать от тебя, поэтому сказала, что занята сейчас работой и…

Дэн обернулся, и в его синих глазах пылал гнев.

– А теперь лжешь им обо мне! Боже, ложь слетает с твоего языка с той же легкостью, как если бы ты говорила о погоде.

– Нет, это не совсем так.

– Как я могу теперь верить тебе? В наших отношениях не может быть места лжи, никакой и никогда. Я не переношу ложь. Моя любовь, наша любовь должны быть открытыми, искренними, настоящими, а иначе грош цена такой любви.

– Мне очень жаль. Я хотела рассказать тебе о Бене, о матери, но не знала как. Я боялась, ты не поймешь меня, и я сейчас вижу, что и в самом деле не понимаешь, а значит, я не ошиблась в своих опасениях. Я люблю их так же сильно, как ты любишь свою семью, но…

– Но тебе понадобился год, чтобы понять это? Кто же ты на самом деле после этого, Линдси Уайт?

– Я – Линдси Уайтейкер! – крикнула она, ослепнув и задохнувшись от слез. – Я дочь Джейка Уайтейкера из Голливуда, дочь режиссера.

– Что? – прошептал Дэн.

– То, что слышал, – сказала она, обвивая рукой свое дрожащее тело.

– Джейк Уайтейкер? – переспросил Дэн зловеще. – Тот, что год с лишним назад погиб в автомобильной катастрофе… оставив в наследство семье миллионы звонких долларов. Я ничего не путаю? Или что-то пропускаю? Ты, Линдси Уайтейкер, и цена тебе несколько миллионов долларов. Верно? Я так говорю, Линдси?

– О, Боже, – сказала она, закрыв лицо руками.

Дэн подошел к ней и схватил за руки, отрывая ладони от заплаканного лица.

– И что же тогда все это было? – спросил он звенящим от гнева голосом. – Бунт против не в меру навязчивой родни? И ты решила, что лучший способ поведения – подсыпать сольцы им на раны, чтобы видели, кто здесь главный? А для этого связалась с голодающим актером, наполовину ирландцем, наполовину индейцем, жила с ним в его каморке в многоэтажном доме и даже отдала ему свою девственность – чтобы тем хлеще насолить Уайтейкерам, чтоб они поплясали, да?

– Дэн, нет, не говори так, не смей так думать. Прошу тебя!

Он положил свои большие руки ей на плечи и слегка встряхнул ее.

– А что, черт побери, я должен думать, – крикнул он, стиснув зубы.

– Что я люблю тебя.

– Господи праведный, – простонал он, закрыв на секунду глаза, затем снова посмотрел на Линдси; синие глаза излучали боль и гнев. – Как я ждал, верил, молился, надеясь услышать эти слова. Но сейчас я не знаю, что они значат. Я не могу отделить твою ложь от правды.

– Дэн, прошу, поверь, я люблю тебя. Правда, люблю, клянусь! Я не могла сказать тебе об этом раньше, потому что ты так много обо мне не знал. И это как стена стояло между нами, а я не хотела, чтобы оставалось что-то недоговоренное, когда скажу тебе о моей любви. Но теперь я все рассказала тебе, ты все знаешь, и могу снова и снова говорить эти слова. Я так тебя люблю, разве ты не видишь это? Ничего, ровным счетом ничего не изменилось, ни мы, ни наша любовь друг к другу. Мы будем жить, как и жили. Хорошо? Ну, пожалуйста! Мы любим друг друга. Мы всегда будем вместе. Разве не так, Дэн? Ну, говори же!

Дэн отступил на шаг, руки его сжались в кулаки, и он пристально поглядел на Линдси. Боль и злость в его глазах уступили место ледяному холоду.

Он сказал одно слово. Голосом, разбившим ее на миллион осколков.

Одно слово, сказанное сухим, равнодушным, тихим голосом.

Одно слово:

– Нет.

Линдси задохнулась. Ей показалось, что из легких кто-то выкачал весь воздух. Черные точки плясали перед глазами, а в ушах шумело. Дрожащие ноги подкосились, и она села на край софы, не имея больше сил стоять.

Дэн взял куртку и резким, деревянным движением натянул на себя.

– Когда я был ребенком, – сказал он почти шепотом, – богатые женщины в их фантастических машинах приезжали в наш дом на Рождество. Они привозили коробки с едой, старой одеждой и игрушками. Моя мать всегда заботилась, чтобы в этот момент отца не было дома, дабы не ущемить его гордость. Боже, как я ненавидел тех женщин с их снисходительными улыбками и фальшиво-банальными речами. Я точно знал, что они только и ждут, как бы поскорее умотать от нас и, задрав хвосты и распушив перья, вернуться в свой собственный мир. Потому что нельзя совместить несовместимое. Ты – одна из тех. К моменту, когда я приду, – уйди, пожалуйста. Уходи из моего дома и из моей жизни.

О, Дэн, нет! думала Линдси, но только глухой стон сорвался с ее губ.

Дэн подошел к двери, открыл ее и остановился.

– Я всегда буду любить Линдси Уайт, – сказал он осипшим от волнения голосом. – Я влюбился в Линдси Уайт, – он закашлялся, – как только заглянул в ее прекрасные зеленые глаза. Она сделала меня самим собой. Только благодаря ей я стал тем, кем стал.

– Дэн, – прошептала Линдси сквозь слезы, – О, Дэн.

– Я сохраню Линдси Уайт в моем сердце, в душе навеки веков. Но я не хочу ни теперь, ни потом видеть Линдси Уайтейкер, потому что она мне чужая, и я не знаю, кто она. Уходи.

Он ушел из квартиры, хлопнув дверью, и от этого хлопка Линдси вздрогнула, как от удара.

– Нет, – шептала она.

Линдси потянулась к корзине и вытащила веточку вербы, проведя мягкими, пушистыми почками по заплаканной щеке.

– Я люблю тебя, Дэн, – сказала она уже громче, но слезы все еще лились по ее лицу. – Я люблю тебя, Дэн О'Брайен! – закричала она.

Слова эти отскочили от стен, ударив по ней с сумасшедшей силой. На подгибающихся ногах она пошла за курткой и сумкой и на мгновение ее взгляд упал на открытый альбом, лежавший на полу. У двери она остановилась, огляделась по сторонам, запоминая каждую деталь. Перед глазами живо пронеслись картины их любви. При виде старомодной кровати с медными шишечками душа ее наполнилась неописуемой болью.

– Мне так жаль, – шептала она, – я никогда не хотела сделать тебе больно. Прощай, любовь моя.

Линдси ушла, с тихим щелчком закрыв за собой дверь, и звук этот был для нее таким же смертельным, как звук выстрела.

На свинцовых ногах она кое-как сошла по ступенькам вниз, ничего не видя из-за слез в полумраке лестничных проходов. Линдси вышла на улицу, не чувствуя холода, забыв о куртке, которую держала в руках. Ей было все равно, куда идти. Никто не обращал внимания на красивую, юную женщину, которая, пошатываясь и спотыкаясь, шла по тротуару с мокрым от слез лицом.

В одной руке она крепко сжимала веточку вербы.

В вечер премьеры пьесы с участием Дэна Линдси сидела на заднем сиденье такси, ожидавшего в длинном ряду машин своей очереди у театрального подъезда. В этом длинном ряду, кроме машин с шашечками, были лимузины с шоферами в форме и отполированные до блеска частные автомобили, отражающие как зеркало, сверкание театральных огней. Пока ее такси медленно продвигалось к входу в театр, Линдси, высунувшись из окна, смотрела на элегантно одетых людей, поднимающихся по ступеням парадного входа.

– Бесполезно торопить их, леди, – болтал шофер, – всем хочется побыстрее. Обычно, вообще-то, здесь не бывает такого наплыва. Надо думать, что-то необыкновенное.

– Да, так оно и есть, – тихо сказала Линдси.

– Н-да, торжественное опробование пудинга, так надо понимать, – сказал шофер. – Странная штука, этот шоу-бизнес.

– Да, совершенно особый мир, недоступный пониманию простого смертного, – сказала Линдси.

– Тпру! Вот и приехали. Желаю вам хорошо провести время, леди. Хотел бы я иметь возможность купить жене такое же платье, как у вас. Вы просто восхитительны, кроме шуток. Думаю только, жене его некуда было бы надеть, даже если бы я и мог приобрести что-нибудь подобное. О, ну что вы!

Линдси, перегнувшись через сиденье, дала ему несколько банкнот.

– Думаю, если и не платью, то цветам она будет рада, не так ли?

Шофер посмотрел на деньги.

– Да, спасибо, спасибо, леди. Клянусь, я куплю ей цветы. И конфет. В шоколаде с ликером. Еще раз прекрасного вам вечера.

– Спасибо, – сказала Линдси.

Молодой человек в ливрее открыл дверь и помог Линдси вылезти из машины. Вежливо улыбнувшись, девушка вышла. Какой-то комок застрял у нее в горле, а слезы вплотную подступили к глазам.

О, Боже, подумала она в смятении, не следовало ей делать этого. Дьявол, ей надо успокоиться, тут же сказала она себе и приблизилась к дверям. Ей хотелось, ей необходимо было видеть, как мечта Дэна воплотится в жизнь, мечта, к осуществлению которой приложила руку и Линдси Уайт, та, другая Линдси, любимая Дэном. Ей надо быть здесь, потому что только таким путем она могла сказать ему прощальное, молчаливое «прости», ему, единственному мужчине, которого она когда-либо любила и будет любить.

Линдси открыла маленькую с серебряной защелкой сумочку и дала билет стоящему на входе человеку, в ответ получив программку. С поднятой головой она вошла в холл. Линдси знала, что выглядит неотразимо в своем роскошном туалете, но едва ли могла привлечь внимание толстосумов и знаменитостей, окружавших ее, – сейчас она была одной из многих в этом зале.

На ней платье из зеленого бархата с глубоким декольте, спадающее к полу мягкими складками. Стоячий воротник пальто на меховой подкладке, подобранной в тон платью, подчеркивал ее стройную шею, так же, как и высокая прическа из колец каштановых прядей, забранных вверх. Отсутствие драгоценностей придавало особую элегантность.

О да, подумала она вскользь, одеваться, двигаться среди толпы с надменной уверенностью человека, принадлежащего к высшему свету, – это она умеет. И никто со стороны не догадается, что изнутри она сломана, что душа ее раздавлена, и приходилось удерживаться от того, чтобы не заплакать. Под дорогим платьем Линдси Уайтейкер, выставленным на всеобщее обозрение, скрывалась Линдси Уайт.

Но стоило ей опуститься на ближайшее к проходу сиденье в центре партера и глубоко вздохнуть, как гам голосов, суета и волнение рассаживающихся зрителей, все, что окружало ее, перестало существовать.

Перед ее глазами стоял тот первый день в театре, когда она сидела в пугающей темноте без границ, погружаясь в гнетущую атмосферу искусственности и невсамделишности.

Мысленным взглядом она видела Дэна в роли парня-ветерана, только для нее, для нее одной выплескивающего наружу всю свою душу и сердце.

Огни померкли, потом снова зажглись, давая знак, что пора занимать места.

Линдси прищурила глаза, возвращаясь к действительности из мира терзавших ее мыслей. Свет снова погас, зато загорелись огни рампы. Линдси крепко, до боли, стиснула на коленях руки, так что костяшки пальцев побелели. Ее охватила темнота, стало трудно дышать, и вновь пришлось бороться с желанием вскочить и убежать из театра, как можно быстрее и как можно дальше.

Несмотря на то что она не сняла свое подбитое мехом пальто, ее пробил озноб.

Поднялся тяжелый красный занавес, закрывавший сцену, и обнажил подмостки с убогой мебелью, подсвеченные оранжевым светом. И на подмостки вышел он.

Высокий, темноволосый, величественный. Дэн заговорил, и Линдси почувствовала, как знакомый комок слез подступил к горлу. Ей и без того казалось, что все часы с момента ухода из его квартиры она проплакала, но теперь почувствовала, что не истощила и малой толики слез, и их теперь хватит на целую жизнь. Драма разворачивалась на глазах, сюжет закручивался с каждой сценой и строчкой. Глаза Линдси были прикованы к одному Дэну. Ничего не пропускающие и все запоминающие глаза.

А потом та сцена.

Молчаливые слезы текли по щекам Линдси, пока зал следил за кульминацией действия. Линдси услышала: какая-то женщина, сидевшая рядом с ней, начала всхлипывать.

Отзвучала финальная фраза, и занавес закрылся. Зал озарился огнями, но никто не сдвинулся с места. Ошеломленное молчание повисло в воздухе.

Но только на несколько секунд. Подобно сокрушительной волне, люди вскочили на ноги и взорвались аплодисментами. Раздавались крики «Браво!», скандировали имя Дэна. Линдси тоже поднялась, держась за спинку переднего кресла. Занавес еще раз открылся, и на сцене появились актеры, занятые в спектакле. Овация стала еще яростнее. Затем актеры отошли чуть назад, оставив Дэна у края сцены – наедине с причитающимися ему аплодисментами. Он был бледен, но улыбался и кланялся. Линдси видела слезы, которые блестели в его глазах. Задыхаясь от рыданий, она побежала по проходу и буквально рухнула в первое же такси.

– Отель «Виста», – сказала она шоферу, потом опять откинулась на сиденье. Дэн взял свое!

Линдси почувствовала такое холодное одиночество, с каким никогда ранее в жизни не сталкивалась. В отеле она ухватила за лацкан посыльного, как раз уходящего с дежурства, и стодолларовая банкнота промелькнула перед его глазами, перекочевывая из ее руки в его карман раньше, чем он успел понять, что от него требуется. В номере Линдси переоделась в коричневый кашемировый свитер, заказала кофе и тосты.

Странно спокойная, чувствуя себя пустой раковиной в драгоценной оправе – такое сравнение родилось у нее при взгляде на себя в зеркало – она ждала посыльного. Весь вечер и всю ночь Линдси получала от него газеты, покупаемые по мере появления в киосках.

На рассвете посыльный занес ей в номер последнюю газету с рецензиями на премьеру. Линдси расплатилась с ним еще одной стодолларовой банкнотой и улыбнулась ему, когда он, пятясь, с благодарностями, выходил из комнаты.

Линдси прочитала все высказывания критиков, потом схватила газеты в охапку и прижала к груди, зажмурив глаза.

– Милый, ты понравился им, – прошептала она. – Всем им понравился точно также, как и мне. Черт возьми, покажи всей этой своре, на что ты способен. И, о Боже, я всегда буду любить тебя, Дэн О'Брайен.

Она сложила газеты в чемодан и позвонила в холл.

– Это мисс Уайтейкер из пятнадцатого номера. У меня просьба – спустить багаж вниз и приготовить счет. Да, еще просьба – вызвать такси. Скажите шоферу, что счетчик он может включить прямо сейчас и что я поеду в аэропорт Кеннеди. Спасибо.

Когда последний чемодан был закрыт, Линдси увидела на кровати зеленое бархатное платье, в котором находилась в театре. В мягкие складки материи была вложена драгоценная ветка вербы.

Дэн вернулся домой где-то около семи утра. После спектакля его гардероб обогатился смокингом и прилагающимися предметами туалета. Новый костюм на редкость шел ему.

Но он чувствовал себя неудобно в этом наряде, как будто его одели в шкуру пингвина. Дэн бросил куртку на софу, стянул накрахмаленную рубашку и штаны и снял туфли, прежде чем растянуться на кровати. Он был в полном изнеможении, и возбуждение, переполнявшее его во время представления и позже, на шумной вечеринке в «Русской чайной», сменилось депрессией. Там, в чайной, всякий раз, когда посыльный приносил очередную кипу газет с рецензиями на спектакль, а точнее – на игру Дэна, торжественно открывалась новая бутылка шампанского. Он весь пропах спиртным, табаком и духами сладострастной блондинки, все эти часы провисевшей на его руке, чье имя он даже не удосужился спросить.

Дэн понимал, что это был поворотный пункт в его карьере. Теперь он вышел на большую дорогу. Если он потеряет мощь и блеск игры, то будет забыт. Но Дэн не позволит этому случиться. Он держит свою мечту в руках и будет обращаться с ней, как с драгоценным и хрупким даром, не давая ему разбиться и превратиться в груду никому не нужных осколков.

Но, Боже, как ему было пусто без Линдси!

– О, Боже, Линдси… зачем?

7

Бен закинул ногу за ногу, положил локти на ручки кресла и задумчиво сцепил пальцы. Просто и небрежно одетый – джинсы и черный пуловер поверх белой рубашки с открытым воротом – он был здесь не для того, чтобы производить впечатление на человека, разговаривающего сейчас по телефону.

Карл Мартин знал Бена уже много лет, знал как одного из самых талантливых молодых режиссеров киноиндустрии.

Бен слегка заерзал в кресле – маленький, крепко сбитый человечек у телефона жужжал и жужжал в трубку. Карл, и Бен знал это точно, располагал полномочиями удовлетворить просьбу Бена о постановке собственного фильма. В распоряжении хозяина кабинета было больше денег, чем у лидеров некоторых маленьких государств, его воля могла определить будущее Бена, по крайней мере существенно на него повлиять.

Если Карл откажет, хождение по инстанциям можно будет считать законченным. «Экскалибер пикчерз» – крупнейшая и самая известная из кинокомпаний. Если Бену здесь дадут от ворот поворот, об этом моментально будут в курсе остальные, и другие компании последуют его примеру. Маленький, невыразительного вида человечек обладал огромной властью, и у него были длинные руки.

Карл положил трубку и встал.

– Извините, Бен, – сказал он. – У меня тут проблемы с одним фильмом из-за океана. Придется нажать на кое какие рычаги, чтоб все уладить. Выпейте кофе или еще чего-нибудь, а я пока поговорю с секретаршей. После этого обсудим то дело, по которому вы сюда пришли.

– Чудесно, – сказал Бен, успокоительно подняв руку.

Когда Карл вышел из кабинета, Бен встал и прошелся по огромному помещению, остановившись у стеклянного стенда с наградами и призами. Бен видел эту коллекцию и раньше, поэтому видел он сейчас не призы, а сестру Линдси.

Брови у него сошлись. Что-то у Линдси было не в порядке, хотя явно это никак не выражалось. Она приехала к нему домой без всякого предупреждения месяц назад – бледная, изможденная и очень усталая. От нее исходил какой-то свет грусти, и Бена это очень беспокоило. Когда Линдси отказалась остановиться в фамильном доме Уайтейкеров, выставленном сейчас матерью на продажу, никто не стал ее ни о чем спрашивать. Дом для них всех был средоточением неприятных воспоминаний, и Бен поспешил заверить Линдси, что она без всяких проблем может остановиться у него.

В довершение этого Линдси в общении с матерью надела маску веселости. Меридит, в действительности не очень хорошо знавшая дочь, приняла все это за чистую монету и не могла нарадоваться на вернувшуюся домой дочку.

Но Бен знал Линдси куда лучше, и ему было ясно, что за этим что-то скрывается. Сестра выглядела хрупкой и беспомощной, казалось, одного неверного слова или движения достаточно, для того чтобы она рассыпалась на миллион частей. Первые две недели после возвращения Бен был загружен по горло – он заканчивал монтаж фильма, но последние полмесяца старался проводить вместе с ней. Они ходили за покупками, катались на яхте, он водил ее в самые известные ночные клубы. Линдси смеялась там, где это было уместно, интересовалась всем, что он говорил, расспрашивала о планах на ближайшее будущее, о том, как обстоит дело со съемками собственного фильма.

Но Бен скоро понял, что его, собственно говоря, тревожило: Линдси совершенно не говорила о самой себе. Она с удовольствием обсуждала свой очередной удачный снимок, очередную корреспонденцию из отеля «Плаца» с отказами и одобрительными ответами, каждый день отправлялась на поиски новых и новых сюжетов, то и дело повторяя, что год, проведенный в дороге, способствовал ее образованию и дал очень много в плане профессиональных навыков и умения.

Бен слушал сестру, больше того – наблюдал за ней деликатно и осторожно. В отдельные моменты, когда Линдси не замечала его пристального взгляда, он ловил грусть в ее зеленых глазах. Он попробовал осторожно нажать на нее, спросил, в порядке ли она, но сестра в ответ только засмеялась и махнула рукой – конечно, ну что за вопрос! Линдси пообещала вскоре съехать с его квартиры – она ведь понимает, что является помехой для жизни плейбоя, которую ведет Бен. Ей только нужно еще немного времени, чтобы решить, что ей больше хочется – осесть где-то здесь или отправиться в тур по Европе.

Бен подошел к окну, поглядел на павильоны и аллеи. Все, что было доступно глазу, являлось собственностью «Экскалибер пикчерз». Вернувшись к столу Карла, он снова сел в кресло.

Бен не говорил матери о своих подозрениях. Меридит была счастлива, она это счастье заслужила, и Бену не хотелось омрачать ее внутренний мир. Меридит последнее время имела прямо-таки сияющий вид – внимание Палмера и возвращение в лоно семьи дочери сотворили с ней чудо.

Нет, решил Бен, он будет по-прежнему присматривать за Линдси и надеяться на то, что однажды ее глаза вновь заблестят, а губы будут улыбаться прежней искренней и чистой улыбкой. Пока же она была чертовски грустной, и Бен готов голову дать на отсечение, что причина грусти – мужчина.

Кто бы ни был этот парень, жил он в Нью-Йорке или где-то поблизости. И встретилась с ним Линдси уже после того, как Бен уволил детективов, наблюдавших за ней. И уж вне всякого сомнения этот молодчик был связан с веткой вербы, которую Линдси держала в вазе на ночном столике в гостевой комнате квартиры Бена.

– Верба. Значит, верба? – пробормотал Бен, ощущая себя участником телешоу, которому нужно разгадать загадку, пока передача не закончилась. Загадка не разгадывалась, и он пытался хотя бы выиграть время и не дать Линдси возможности уехать в Европу или в любое другое место на земном шаре, пока он не докопается до причины ее грусти. Он слишком любит сестру, чтобы молча принять ее внезапное объявление о своем отъезде.

Верба – это важная улика, и Бен понимал это. Не раз видел он, как кончики пальцев Линдси нежно гладят ее мягкие почки. Как-то вечером, вернувшись поздно, он остановился около ее комнаты и в свете, падающем из холла, увидел спящую Линдси. На ее лице еще не просохли слезы, а откинутая на подушки рука крепко сжимала ветку вербы.

Ну, конечно, дело в мужчине, решительно сказал себе Бен. Но что мы знаем о нем, кроме того, что по его вине сестра вот уже месяц живет в мире непреходящей боли.

Дверь в кабинет распахнулась, и Карл Мартин ворвался внутрь, отрывая своим появлением Бена от его мыслей. Бен моментально взял себя в руки, готовясь к решительной атаке на этого невзрачного на вид Голиафа киноиндустрии.

– Прошу прощенья, Бен, – сказал Карл, улыбаясь. – Теперь нас больше не прервут. Хотите что-нибудь выпить?

– Благодарю вас, ничего не хочется.

– Вы уже использовали вашу обычную пару недель отпуска после монтажа фильма и теперь, полагаю, готовы вернуться к работе. У меня уже готов для вас один проект. Клэйтон Фонтэн согласился ставить на моей студии фильм, и он хотел бы видеть вас ассистентом режиссера. Фонтэн – блеск. Он обойдется мне в копеечку, но того стоит. Я уже несколько лет пытаюсь затащить его в «Экскалибер пикчерз», и наконец-то это у меня получилось. Ну, что вы скажете по этому поводу?

– Фонтэн – отличный режиссер, и то, что он в вашем распоряжении – большая удача для компании, но я не смогу работать вместе с ним. – Бен снова закинул ногу за ногу.

– О? – Карл откинулся в кресле и внимательно посмотрел на Бена. – Почему?

– У меня другие планы. – Бен поднял с пола толстый крафтовский конверт и положил его на стол перед Карлом. – Я хочу снять фильм по этому сценарию, хочу сам его поставить и хочу, чтобы вы финансировали его из расчета ста процентов режиссеру-постановщику.

Бен со злорадством заметил замешательство на лице Карла Мартина, вещь, совершенно необычная для этого человека. Но растерянность тут же сменилась тонкой улыбкой.

– У вас отличное чувство юмора, Бен, – сказал Карл. – Я в полной мере мог бы оценить его на приеме с коктейлями, но сейчас время – деньги. Я передам Фонтэну, что вы с удовольствием приметесь за работу.

– Я не шучу, Карл, – сказал Бен спокойно. – Вы хотите, чтобы я повторил сказанное? Тогда, может быть, вы отнесетесь к моим словам более серьезно?

– Не стоит. Я не намереваюсь давать свои деньги под ваш фильм.

– Почему?

– Вы слишком молоды, и хотя вы носите фамилию Уайтейкер, у вас, тем не менее, молоко на губах не обсохло, – сказал Карл, чуть повысив голос.

– Неверно, – сказал Бен по-прежнему ровным и спокойным тоном. – Я прошел хорошую школу и давно уже не новичок. Я созрел для фильма, Карл, и вы знаете это. Мой возраст и фамилия тут вовсе ни при чем. Значение имеют только опыт и талант, а у меня есть и то, и другое. Понимаю – вы король киноиндустрии, по крайней мере на этом побережье, и в случае вашего отказа мою заявку не примет никто.

Улыбка Карла засветилась самодовольством.

– Вы хотите сказать, что у меня в руках все карты?

– Если не считать, что у меня в рукаве спрятан туз.

– Туз?

– Да. Если вы не дадите мне фильм, – он кивнул в сторону толстого конверта на столе, – я поставлю эту вещь сам.

Карл наклонился вперед, вцепившись руками в крышку стола. Бен сохранял самообладание, хотя это давалось ему нелегко.

– Вы дурак, Бенджамин, – сказал Карл, не в силах скрыть злости. – Вы обанкротитесь!

– Боюсь, что нет.

– А откуда вы взяли этот чертов сценарий, столь вскруживший вам голову?

– Здесь, в «Экскалибер пикчерз». Я угробил кучу времени в почтовом департаменте, роясь в материалах, которые пришли к нам самотеком, минуя агентов. И выкопал эту рукопись в большой неразобранной куче бумаг.

Карл снова утонул в своем кресле, сунув пальцы в карманчики жилетки. Он вновь сиял самодовольством.

– Охо-хо, молодо-зелено, – сказал он, качая головой. – Этот манускрипт, как выясняется, моя собственность. Вы только что сказали, что сценарий прекрасен? В определенных областях я, несомненно, доверяю вашему вкусу, Бен. Разумеется, я обязательно просмотрю то, что у вас в конверте.

– И снова промашка, Карл.

– А?

– Несколько лет назад я попросил включить в мой контракт пару пунктов. Это было так давно, что вы, вероятно, о них и не помните. Между тем, пункт первый гласит, что я несу обязательства только по текущему фильму, но не по последующим. А вот пункт второй… Понимаете ли, Карл, согласно контракту я имею доступ к невостребованному материалу, который прибыл к нам неофициальным путем, и обладаю правом собственности на три – по своему выбору – сценария в год. До сегодняшнего дня я не пользовался этим правом, но сейчас – воспользуюсь. Сценарий – мой.

Карл быстро посмотрел на коричневый конверт, затем перевел яростный взгляд на Бена. Височная вена на голове старика раздулась и запульсировала, и он нахмурился.

– Я не люблю людей, играющих со мной в такие игры, Уайтейкер.

– Я тоже, Карл. Вы и я, мы оба знаем, что компания бессовестно эксплуатировала меня. Надеюсь, вам удастся заполучить Фонтэна, хотя он, возможно, проявит меньше готовности подписывать с вами контракт, когда обнаружится, что я не буду его ассистентом. Меня все знают, и все знают, на что я способен.

– Будьте вы прокляты!

– Что, попал в цель? Карл, мне необходим этот фильм. Выбор за вами.

Карл Мартин вытаращил на него глаза, стараясь не дать выхода гневу, не желая показывать, что он теряет контроль над собой и над ситуацией. Прошло несколько длинных минут молчания. Бен продолжал в упор смотреть на Карла, внешне оставаясь невозмутимым, но при этом ощущая, как бешено стучит его сердце.

– Ну что ж, пойдем на компромисс, – сказал наконец Карл. – Вы делаете фильм с Фонтэном, а потом посмотрим, что мы можем сделать.

– Нет.

– Черт возьми, Бен, – сказал Карл, хлопнув рукой по столу, – мне надо доложить об этом совету директоров. Как мне потом оправдываться перед ними, что я отдал миллионы долларов ребенку, чтобы он смог проверить, так ли он хорош в этом деле, как и его папочка.

– Я в этом деле ничуть не хуже Джейка. А в определенных смыслах даже лучше. Вы будете больше чем дураком, если не поддержите меня.

– Вы никогда не найдете того, кто станет вас финансировать. Всем будет известно, что я вам отказал, и вы не получите ни цента. Моя деятельность на этом месте снискала всеобщее уважение, и мое слово очень много значит. Вы не увидите свой фильм на экране.

– Вы угрожаете мне, Карл?

– Черт побери, я просто объясняю, как обстоят дела.

– Но ведь это уже мои проблемы, не так ли? Карл, я подпишу эксклюзивный контракт с «Экскалибер пикчерз», если вы принимаете мои условия. Все фильмы Бена Уайтейкера будут вашей собственностью. Если же вы не поддержите меня в работе над этим фильмом, ноги моей не будет на «Экскалибер пикчерз». Вот мои условия. Я все сказал.

– Вы нахал и невежда, – сказал Карл, вставая. – Вот что, Бенджамин. Мой ответ – никогда! Теперь слушайте мои условия: либо вы подписываете контракт на фильм с Фонтэном в качестве ассистента режиссера, либо ноги вашей не будет на студии.

Бен медленно встал и забрал рукопись со стола.

– Это ваше последнее слово, так? – спокойно спросил он.

– Самое последнее, и вы очень благоразумно поступите, если хорошенько подумаете над этим.

– В этом нет нужды, да и времени тоже. Время – деньги, так вы сказали? Мне очень жаль, что у нас ничего не получилось. – Бен повернулся и пошел к двери. – Увидимся на просмотре, Карл.

Ослепительно улыбнувшись, Бен вышел из кабинета, не удосужившись закрыть за собой дверь.

– Ты кончен, даже еще не начав, Уайтейкер! – проревел Карл. – Катись ко всем чертям!

Бен обычной летящей походкой прошел к машине, помахал охраннику на посту у входа в студию и нажал на акселератор. На первой же бензозаправочной станции он остановился, вбежал в туалет и там его вытошнило. Придя в себя и прополоскав рот, он ухватился за края раковины и уставился на отражение в зеркале.

– Ну, Уайтейкер, – сказал он. – Вот ты и прошел через это. Что теперь скажешь, Бенджамин? А? Что? Ты напуган до чертиков? Теперь уже поздно, парень.

Он вытер лицо и выпрямил плечи, расцветая улыбкой. Выйдя из туалета, он сел в машину и поехал – на этот раз домой. Сегодня он совершил чертовски верный поступок, думал Бен, продолжая улыбаться. Все точки над i расставлены, и ситуация предельно ясна. Страшно? Да. Но готов ли он к этому? что за вопрос, конечно готов. Произошло то, чего он давно ждал. Он поставит фильм года. Он найдет деньги для съемок. В гроб ляжет, но найдет.

Ветер хлестал по воде и носился по пляжу, как бы приглашая ступить ногой в холодные волны океана.

Линдси стояла, не шевелясь, похожая на статую, всматриваясь в водную равнину, уходящую за горизонт. Она рассеянно подумала, что на линии горизонта земля, может быть, и в самом деле кончается, и с этого края можно взять и запросто соскользнуть вниз – в забвение, вот только как дойти до этого края? Она поежилась в своей меховой куртке и глубже засунула руки в карманы, а ветер путал ее каштановые волосы, превращая их в подобие модной молодежной прически. Замшевые штаны не особо защищали от холода, но Линдси не обращала внимание на бьющую ее дрожь.

Она раздумывала и гадала, куда же попадет, упав с краешка плоской земли. Окажется ли она в свободном падении, приземлившись в другом месте, как Алиса в Стране чудес? Будет ли этот мир за краем свободен от тревог, сердечной боли и слез? Будет ли там кто-то, или она останется одна? Как сейчас. Совсем, совсем одна.

Линдси замотала головой от нового приступа отвращения к самой себе – она была еще не готова с поднятой головой встретить то, о чем узнала меньше получаса назад.

Ей понадобилось прийти на пляж, чтобы обдумать услышанное, но она так и не продвинулась ни на дюйм.

Потому что она была беременна.

– О, Боже, – прошептала она. Вынув руки из карманов, Линдси начала отогревать их дыханием. Все произошло тогда, в тот памятный вечер, два месяца назад, когда они с Дэном первый раз занимались любовью. Она подарила ему свою девственность, а он одарил ее ребенком. Нет, нет, надо взять себя в руки, успокоиться и все хорошенько обдумать.

Дэн ее ненавидел.

Линдси была совершенно одна. Нет, подумала она медленно. Нет, не совсем одна. Внутри нее был ребенок, свидетельство прекрасной и ни перед чем не останавливающейся любви, память о мужчине, которого она будет любить всю жизнь. Этот ребенок – единственное, что у нее есть, да еще воспоминания о счастливейших неделях ее жизни.

Этот ребенок – ее. Только ее, потому что Дэн любил Линдси Уайт, живущую только в его воспоминаниях. Ему не нужен будет ребенок, выношенный Линдси Уайтейкер, ребенок, которого он не планировал и которого не смог бы обеспечить так, как того желает.

И потому этот ребенок – ее.

Только ее.

Чайки пронзительно кричали в небе, словно жалуясь на сильный ветер, сдувающий их и уносящий в сторону от избранного пути. Вот и я, словно чайка, думала Линдси, сбитая встречным ветром, но находящая силы снова подняться и вопреки всему лететь к заранее избранной цели. С тех пор как без всякого предупреждения позвонила в дверь ничего не ожидавшего Бена, она живет в оцепенении, даже не живет, а существует, движется, ест, спит, как это присуще живому существу, – функционирует. И ни о чем, совершенно ни о чем не заботится. Все мысли, вся печаль сосредоточены на Дэне и на том, как бы все могло быть, если бы да кабы…

Линдси повернулась и побрела к БМВ – приехав в Калифорнию, она взяла машину напрокат. Теперь все будет иначе, сказала она самой себе. Ей нужно думать о своем будущем, чтобы защитить невинное дитя, которое находится в ее утробе, заботиться не только о теле, но и о рассудке. Ей нужно отогнать воспоминания о Дэне в самый дальний и укромный уголок сердца и обратить взгляд в будущее, где главным действующим лицом будет крошечное существо, целиком и полностью зависящее от нее, совершенно беспомощное и такое уязвимое. Дэн О'Брайен никогда больше не полюбит ее, но у нее ребенок от него, и она будет любить, воспитывать и лелеять это дитя всем напряжением душевных сил. Теперь у нее несравненно более осязаемое свидетельство их любви, чем просто веточка вербы.

– Уиллоу, – громко сказала Линдси. – Я назову ребенка Уиллоу – верба. Если это мальчик – буду звать его Уилл, но независимо от того, девочка это или мальчик, это – и она положила руки на живот, – это Уиллоу О'Брайен Уайтейкер.

На губах Линдси появилась кроткая улыбка, когда она забралась в теплый салон машины. Конечно, думала она, имя слишком сложное и длинное для такого крошечного создания, но оно нравится ей. Уиллоу. Полное имя ребенка будет указано только в свидетельстве о рождении, о котором не будет знать никто из окружающих. Она не станет причинять боль Дэну, провозглашая на весь мир о появлении ребенка, которого тот не хотел.

– Все будет отлично, Уиллоу, – прошептала Линдси. – Обещаю тебе. Все у нас будет отлично.

Когда Линдси вошла в квартиру Бена, тот суетился на кухне.

– Бен?

Он немедленно возник с широчайшей улыбкой на лице.

– Привет, дорогуша. Я был уверен, что у меня есть шампанское, но, как оказалось, ошибся.

– Разве мы что-то собираемся праздновать?

– Сними пальто и сядь скорей.

– Боже, – сказала Линдси с улыбкой, – ты невероятно взволнован. Что происходит, говори же.

– Пальто на вешалку и приготовься слушать.

Линдси разделась и, усевшись, выжидательно взглянула на Бена.

– Я разделась и села. Давай, выкладывай свои новости.

Бен заходил по комнате, размахивая руками.

– Я сделал это, Линдси. Сказал Карлу Мартину, что хочу поставить свой собственный фильм и рассчитываю в этом на поддержку студии.

Линдси даже приподнялась от неожиданности.

– И?..

Бен остановился и торжественно посмотрел на нее.

– Он отказал мне!

– Этот слизняк? – воскликнула она, подпрыгнув от возмущения. – У него не хватает ума, что ли, распознать талант, который расцветает прямо под носом? Так я ему могу одолжить толику своего. Сама способность отказать тебе – свидетельство его полнейшего кретинизма.

Бен блаженно присвистнул:

– Хвала Господу, она все-таки ожила! А я уже начинал сомневаться в том, что это произойдет. Последний месяц ты была ходячей тенью, видимостью живого человека. Зато теперь-то я узнаю Линдси Уайтейкер!

– Бен, как же ты прав, если бы ты знал. Мне очень жаль, что я вела себя так, зато ты держался со мной просто замечательно.

Бен подошел к сестре, обнял ее за плечи и поцеловал в лоб.

– Я начал уже не на шутку за тебя волноваться. Ты выглядела такой несчастной, что у меня сердце опускалось. Мне по-прежнему кажется, что обо всем этом нам следует всерьез поговорить, но не сейчас, а когда ты будешь готова к такой беседе.

– Спасибо, Бенни. Я так люблю тебя. – Она помолчала. – Но ведь мы здесь собрались не для этого. – Она снова села. – Карл Мартин отказал тебе. И что дальше?

Бен снова начал мерить комнату шагами.

– Я ему сказал, что хочу сделать собственный фильм, что у меня есть сценарий и что я больше не желаю иметь дело ни с ним, ни с его деньгами, ни с его киностудией. И теперь, дорогая моя сестрица, я официально уволен с «Экскалибер пикчерз».

– О, Господи, – сказала Линдси; глаза ее распахнулись. – Звучит так пугающе… И волнующе. Думаешь, ты сможешь найти спонсоров, которые согласятся финансировать тебя? Где ты будешь снимать? А что станешь делать с актерами? Тебе не обойтись без хорошей аппаратуры, хорошей команды. А что за сценарий? Кто его написал? Сможет ли автор доработать его для съемок?

– Ты мне слова вставить не даешь, – сказал он, смеясь, сел рядом с ней и взял ее руки. – Линдси. – Выражение его лица стало серьезным. – Не стану врать: какая-то часть меня напугана до смерти, но другая – так рвется в бой, что я едва могу усидеть на месте. Это мой шанс, и я сделаю отличный фильм. Знаю – я на это способен и всему миру докажу, что созрел для такого дела!

– Как я горжусь тобой, Бен! И как я в тебя верю!

– Мне нужна твоя помощь.

– Помощь? А, ты о деньгах. Да, конечно, я вложу их в твой фильм. Мне нужно только дать распоряжение Палмеру, чтобы он перевел часть моих денег на твое имя. Это не проблема.

– Нет, нет, дело не в деньгах. То есть они, может, и понадобятся. Все зависит от того, удастся ли мне найти спонсоров. Но что мне потребуется больше всего, так это твоя способность организовывать все и вся, чтобы ничего не упустить, и думать о том, что необходимо делать в первую очередь. Я видел твои бухгалтерские книги и записи, которые ты сделала, путешествуя по стране. Это не бухгалтерия – это мечта любого предпринимателя. Ты не упускаешь ни одной детали. Ты с ходу насыпала мне вопросов, на которые надо срочно искать ответы. Ты будешь для меня просто находкой, если возьмешься за дело. Понимаю, что я от тебя требую многого, Линдси. В первую голову ты – фотограф, это само собой разумеется, но, может быть, сумеешь и на фильм выкроить время. Вот что, я тебе сейчас выложу все свои наметки, и ты скажешь – да или нет.

Линдси кивнула.

– Я бы хотел тебя видеть моим… ассистентом-администратором. Тебя устроит такое название? Если нет, выберем что-нибудь поцветастее и повнушительнее. Я попытаюсь собрать команду, как себе ее представляю, но ты будешь составлять расписание, кто и где и сколько должен быть и что делать. Я могу снять независимую студию и помещение для редакции. Все это не сложно, но нельзя допускать никаких ошибок в организации съемочного процесса, в перемещении всей этой массы людей. Все должно быть пригнано, как в хорошо отлаженной машине, вот для чего ты и понадобишься. Что ты думаешь обо всем этом?

– Я?.. Хм… О, ну я… – Линдси вздохнула. – Бен, а что со сценарием? Сумеет автор довести его до рабочего состояния?

– Автор даже не знает, что рукопись у меня. Это будет мой первый шаг – встретиться, выяснить, готов ли он рискнуть и поставить фильм независимо от студии.

– То есть, как я понимаю, это скорее заявка, чем сценарий. Не есть ли это первый признак неспособности приславшего ее сделать из идеи полноценный сценарий?

– Это еще не факт. Нередко авторы присылают именно в таком виде, полагая, что так лучше видна фактура, богатство материала… Способны ли они сделать нормальный сценарий – это уже отдельный вопрос.

– Понятно. Не может ли в этом случае произойти так, что на переработку рукописи в сценарий уйдет не один месяц?

– Может быть, – сказал Бен, кивнув. – Но это время не уйдет впустую, так как мне – режиссеру и директору вместе с ассистентом-администратором фирмы «Уайтейкер продакшн» так или иначе придется заниматься улаживанием технических и финансовых деталей, чтобы к началу съемок все было на мази. Ну, так что же ты скажешь? Будешь ты в этом участвовать?

– Погоди, – сказала она, нетерпеливо подняв руку. – Во время съемок картины я буду серым кардиналом, то есть буду со стороны следить за кинопроцессом, не появляясь на съемочной площадке?

– Сперва надо увидеть, как пойдет дело. Мне известно, что ты думаешь о процессе съемок фильма, Линдси. У нас был с тобой обстоятельный разговор на эту тему, я помню. Но я надеюсь, что ты все будешь видеть в другом свете, потому что станешь неотъемлемой частью процесса. Ты будешь наблюдать, как на твоих глазах из ничего является на свет Божий твоя мечта, что-то наподобие рождения ребенка…

– Что? – спросила она еле слышным шепотом.

Бен пожал плечами.

– Может быть, слишком искусственная аналогия, но мне это именно так и представилось.

– Ребенок, – проговорила Линдси, почувствовав, как к глазам подступили неожиданные слезы. – Бен, пожалуйста, выслушай меня. Я была бы рада работать с тобой над этим фильмом. Фотография – это ерунда, это меня не волнует. У меня их уже достаточно, а кроме того, я могла бы попутно сделать серию снимков о производстве картины или что-то в этом роде.

– Так проблем нет, получается, – спросил он с улыбкой.

– В том, что касается меня – нет, но я думаю, мне лучше вообще на время уехать подальше от этих мест, чтобы не подставить под удар тебя и маму.

– Чего ради? Я ничего не понимаю, прости уж меня.

– Бенджамин, – сказала Линдси, подняв голову и глядя прямо в его зеленые глаза. – Я беременна, у меня будет ребенок, ребенок от единственного мужчины, которого когда-либо любила.

Бен разинул рот, поморгав, закрыл его, потом снова открыл.

– Ты… беременна?

– Да. И я назову ребенка Уиллоу.

– Так и знал, – сказал Бен, хлопая рукой по колену и вставая. – Ветка вербы. Я знал, что это связано с мужчиной.

Он снова начал ходить по комнате туда-сюда.

– Какой-то мужик из Нью-Йорка, да? – Он остановился и взглянул на нее. – Да? Где он? Почему он не здесь или почему вы оба не здесь? Если ты любишь его… Он, случаем, не женат?

– Нет.

– Тогда почему вы не вместе? Ему что, наплевать, что ты носишь в брюхе его ребенка?

– Он не знает, – тихо сказала она, – и я не собираюсь ставить его в известность.

– Ничего себе, – сказал Бен и провел рукой по лицу.

– Все очень сложно, Бен, и я не хочу сейчас в это вдаваться. Единственное, что я могу сказать: теперь начала понимать, почему вы с мамой столько времени лгали мне о Джейке, и это – благодаря моим отношениям с ним. Я лгала ему от беспредельной любви, а когда он узнал, кто я в действительности…

– Эх, сестричка, – сказал Бен; он сидел рядом с ней, сгорбившись. – Неужели это нельзя уладить? Он-то тебя любит?

– Нет. То есть любит меня прежнюю, до признания. Я была для него Линдси Уайт. Линдси Уайтейкер он принял в штыки.

– Что за глупости? Ведь ты и она – одно лицо.

– Не совсем.

– Но у тебя будет от него ребенок. Линдси, мужчина имеет право знать, что дал начало новой жизни, которая не умрет вместе с ним, останется после него.

Линдси покачала головой.

– Нет, он не захочет этого ребенка, из-за отца и… Бен, мы же собирались говорить о твоем фильме. «Уайтейкер продакшн» нуждается в позитивных откликах прессы. Я не хочу ронять тень на фамилию Уайтейкеров в такое переломное в твоей жизни время. Мне лучше всего уехать, а ты…

– Нет, исключено. В этот раз ты не будешь одна в своем несчастье. Я хочу, чтобы ты работала рядом со мной над фильмом, и к черту сплетников! Если работы окажется слишком много, мы найдем кого-нибудь тебе в помощь. Обещай, что не уедешь, иначе я сойду с ума от беспокойства по тебе. – Бен улыбнулся. – Да, я брошусь с обрыва и погублю себя и свой фильм. Ты хочешь взять на себя такую тяжелую ответственность?

– А как же мама?

– Она поймет. Она захочет, чтобы ты обязательно была здесь, чтобы носиться с тобой, как курица с яйцом, можешь мне поверить. Но, сестричка, я хочу, чтобы ты пересмотрела свое решение и сообщила тому парню, что у тебя будет ребенок. Как мужчина я с одной стороны до глубины души возмущаюсь твоей несправедливостью в отношении него, хотя с другой стороны мне хочется разбить ему морду за то, что он посмел прикоснуться к тебе. Но нет, забудь об этом, во мне говорит голос прошлых столетий. Я знаю, что ты по-настоящему любишь его, иначе бы не позволила… в общем, не позволила бы…

– Я люблю его сильнее, чем могу выразить это.

– Так скажи ему о ребенке.

– Нет.

– О, Боже, до чего же упряма, – сказал Бен, на минуту уставясь в потолок. Затем он снова посмотрел на нее. – Хорошо, оставим это. Пока. Сейчас мне от тебя нужно только одно: чтобы ты обещала, что останешься.

– Только после того, как услышу из уст мамы то же самое. Я не хочу огорчать ее или доставлять неприятности.

– Ну что же, справедливо. Мы ей позвоним и, если она дома, немедленно отправимся туда. Но после того ты согласишься остаться и работать со мной над картиной?

– Если мама скажет…

– Мамино одобрение лежит у тебя в кармане. Слушай, ты и вправду готова быть частью того сумасшествия, в которое я тебя вовлекаю?

– О да, Бен, не просто готова, я этого хочу.

– Фантастика! Ладно, ну так что? Мы звоним маме, навещаем ее – если она дома, а потом запасаемся едой. Я очень хочу, чтобы ты прочитала рукопись, Линдси. Мне так нужно, чтобы кто-то еще, кроме меня, сказал, что она великолепна, и более того, просто бесподобна!

– Я сгораю от желания прочесть ее. Как она называется? Кто, в конце концов, автор? О чем она?

– Это большой, длинный вестерн. Хреново звучит, правда? И при всем при том – отличная штука. Мы с тобой вдвоем поедем выбирать места для съемок. Ну представляешь: Аризона, Нью-Мексико, может быть, Техас или Невада. Не слишком тяжело для тебя будет? Ты теперь будешь нуждаться в дополнительном отдыхе.

– Со мной все в порядке. Доктор говорит, я здорова, как лошадь.

– Но тебя должно тошнить или что-то в этом роде.

Линдси рассмеялась.

– Меня иногда мутит, иногда хочется спать в самое неподходящее для того время. Но в остальном – все отлично.

– Ну, я буду приглядывать за тобой. Если только ты не примешь решения сообщить отцу ребенка…

– Бен, прошу тебя…

– Да, хорошо, извини. Ты и вправду собираешься назвать малыша Уиллоу?

– Железно.

– Имя – тайна. А если будет мальчик?

– Буду звать его Уилл, но в свидетельстве о рождении будет записано «Уиллоу». – Голос Линдси угас.

– Линдси. А все-таки – ты не хочешь мне назвать имя мужчины?

– В этом нет никакого смысла. Может быть, как-нибудь позже. Ладно?

– Договорились, сестричка. Это твое право.

– Вернемся лучше к рукописи. Название? Автор?

– Название Дорога чести, написана неким Дж. Д.Мэтьюзом из Портленда, штат Орегон. Итак, поездка в Портленд и визит знакомства к мистеру Мэтьюзу. С этого, мой очаровательный ассистент, мы и приступим к работе над фильмом.

8

Сославшись на духоту, Дэн с принужденной улыбкой выбрался из кружка болтающих. Он прошел через переполненную людьми комнату к бару, оставил бокал на полированном дереве и через приоткрытые двери шагнул на просторную террасу.

В легкие ворвался холодный воздух, очищая их от табачного дыма, запаха духов и спиртных паров. Взгляд по привычке устремился к небу, но звезд, которые он надеялся увидеть, не было, лишь свинцовая пелена туч. Дэн пересек террасу и, облокотившись о перила, окинул взглядом луг, бассейн, теннисный корт, и все – иллюминировано цветными огнями. Трудно поверить, что он в жилом доме. Комнаты, освещение, яства, подаваемые гостям на вечеринке, – это казалось кадрами из фильма о выдуманной, слишком роскошной для того, чтобы быть правдой, жизни.

Дэн знал, что все – настоящее, потому что супружеская пара, организовавшая прием, была спонсором пьесы, и они действительно жили здесь, воспринимая всю эту нереальность как обыденную рутину.

То был один из тех сказочных особняков, в которых Дэн появлялся по настоянию своего агента. Тот сказал, что придется играть в эти игры, показываться на людях и давать им возможность насмотреться на него, побыть в роли живой игрушки для своры богатых и праздных, пресыщенных жизнью людей.

Дэн покрутил головой вверх-вниз, вправо-влево – разминка для снятия мускульного напряжения. Как же он устал! Ему ничего так не хотелось, как взлететь по четырем пролетам лестницы в свою квартиру, похожую на спичечный коробок, растянуться в знакомой и родной кровати и уснуть. Но нельзя. Светская жизнь, показная и насквозь фальшивая, убеждал его агент, когда Дэну становилось невмоготу, – это часть игры в успех. Дэну О'Брайену необходимо быть на виду, чтобы газеты не забыли о его существовании, чтобы сплетни о нем не сходили с первых полос газет.

Надо так надо. И вот Дэн здесь в этом потрясающем смокинге, улыбается ослепительно призывным улыбкам, шутит, и женщины любого возраста, замужние и незамужние, подростки и почти старухи, вкладывают ему в ладонь телефонные номера. Кто-то из них просто флиртует, кто-то нагло предлагает себя, а Дэн продолжает улыбаться, и шутить, и делать вид, что ничего не происходит.

Сын ирландца и индианки покачал головой и перегнулся через перила, оттягивая момент возвращения на этот светский раут. Как все быстро произошло! Он так радовался, что пьеса имела успех, что сам он в главной роли стал сенсацией сезона. Не проходило дня, чтобы его не упомянули в газетах – в колонке светских новостей. А что за удовлетворение – опускать конверт с почтовым переводом на имя матери!

Но если бы все этим и ограничилось.

После премьеры публика начала буквально охотиться за ним, отнимая время, домогаясь его внимания, затаскивая его в постель.

Он был «новым приобретением», по выражению его агента. Поскольку, однако, Дэн наотрез отказался спать с какой-либо из женщин, дававших ему понять, что в любой момент они к его услугам, агент через прессу запустил в оборот слух о том, что у Дэна роман с Кристой, главной героиней пьесы, игравшей там жену вернувшегося из Вьетнама парня. Но ему все равно продолжали подсовывать телефонные номера.

Боже, как он ненавидел все это.

Он был актером, а не героем светских вечеринок. Он способен играть только на сцене. Он даже не предполагал о существовании другой стороны успеха и в мыслях не держал, что все будет именно так. В газетах он искал только рецензии на его игру в театре, только они, а не светская хроника и сплетни, попадали в его альбом для вырезок. Альбом, приобретенный для него Линдси.

Линдси, опять она. Невероятно красивая Линдси с поразительными зелеными глазами, волосами цвета корицы и атласной кожей.

Линдси, чей смех до сих пор звучал в его квартире, в комнате, где он скучал по ней, ждал ее, хотел ее. Линдси Уайт, которой, на самом деле, в природе не существовало. Он любил, Боже, как он любил! А это оказалось выдумкой.

– Боже. – Дэн наморщил лоб. Долго ли она еще будет преследовать его? Почему он никак не избавится от этого воспоминания? Ведь он прекрасно понимает, что с ним просто играли.

Почему, почему одной только мысли об этой женщине достаточно, для того чтобы пустить в разнос его настроение? Надо было срочно избавиться, отвязаться от этого наваждения.

Пока он окончательно не потерял рассудок.

– Дэн.

Он вздрогнул. Это Криста искала его на террасе.

– Я здесь, иди сюда, – позвал он. – Просто захотелось глотнуть свежего воздуха. Но тут холодно, тебе лучше вернуться внутрь, Криста.

Девушка подошла к нему, испытующе глядя на своего партнера по сцене.

– У тебя все эти вечеринки в горле торчат? – спросила она с улыбкой.

– Терпеть не могу такую пустую трату времени.

– Понимаю, но куда денешься. Положение обязывает. Ты герой сезона…

– И обязан подыгрывать всей этой хреноте, – раздраженно оборвал он. – Я это уже слышал, и не раз. Кстати, они будут просто в телячьем восторге, когда увидят, что мы здесь вместе. К завтрашнему дню об этом вовсю будут писать газеты. Иди в зал.

– Только с тобой вместе. Там уже спохватились, что тебя нет, и начались всевозможные толки. Пусть они лучше думают, что мы здесь тешимся, чем решат, что ты наверху в спальне с женой какой-нибудь шишки.

– Как меня от всего этого тошнит, Криста.

– Это обязательный гарнир к успеху, сэр Звезда. Что до меня, то я сияю твоим же отраженным светом, а так бы на меня никто не обратил внимания. Пьеса – твоя, все ходят смотреть на тебя. Смирись. Все это чепуха, но она важна для твоей карьеры. Просто нужно спокойно принимать и хорошее, и плохое. Несмотря на все то, что ты иногда начинаешь думать в минуты отчаяния и злости, они сознают твой талант, точно так же, кстати, как и неотразимость твоего человеческого обаяния. Улыбайся, милый. Наступит час – и это тоже сыграет свою роль.

Дэн улыбнулся и положил руки ей на плечи.

– Ты такая хорошая, Криста. Ты успокаиваешь меня всякий раз в тот самый момент, когда я собираюсь заявить им всем, что с меня хватит. Ах, этот счастливчик Дэвид.

– Тише, тише, у нас же роман. Ты лишишь себя и меня прикрытия, если они обнаружат, что я безумно люблю другого мужчину.

– От меня они ничего не узнают. Тебе холодно, пойдем внутрь. Придай лицу выражение мечтательности, как будто я только что зацеловал тебя до кончиков пальцев.

– Ты чертовски тщеславен, – сказала Криста, смеясь.

– Нет, просто вхожу в образ. Я ни на шаг не отойду от тебя до конца вечера, пока мы не сможем, наконец, смотаться из этого зверинца. Когда будешь смотреть на меня при них, думай о Дэвиде. По тебе сразу видно, что ты влюблена. Но то, что влюблена не в меня, им этого никогда не узнать.

– А ты? Ты будешь думать о ней, когда станешь смотреть на меня?

– Что?

– Друг мой дорогой, от меня этого не скроешь, я тебя слишком хорошо знаю после всех этих бесконечных часов, проведенных с тобой на сцене и за ее пределами. Ты был так счастлив на первых репетициях, совершенно явно влюблен, а потом что-то случилось. Я же все читаю по твоим глазам.

– Криста, давай не будем…

– Я тебя ни к чему не призываю. Но если однажды тебе захочется с кем-то поделиться своими проблемами, то я всегда рядом. А ведь ты все еще любишь ее, Дэн. Кто бы она ни была, мне бы хотелось помочь тебе. Кстати, Дэвид сам, без моей помощи, пришел к тому же выводу – в тот вечер, когда мы втроем ходили в пиццерию. Дэн страдает, сказал он, и хорошо бы как-то помочь парню в его беде. Так что мы оба всегда в твоем распоряжении, если возникнет такая необходимость.

– Спасибо. Вы такие хорошие оба. Я ведь…

– А кто она? И где сейчас?

– Она уехала. Навсегда. Это была галлюцинация, ее никогда, в общем-то, и не существовало.

– Не понимаю.

– Да? Ну что же, может быть, однажды я все объясню. Что мне непонятно, так это то, почему я не могу до сих пор забыть ее, хотя знаю, что на самом деле ее и в природе-то не было.

– Любовь зла…

– Что точно, то точно. Пойдем, ты в ледышку превратишься. Итак: мечтательность на лице как после страстных поцелуев, ручка в ручке, и взгляд, как будто, кроме меня, ты никого не видишь.

Криста засмеялась.

– Ну хватит, пойдем.

Дэн усмехнулся, потом, взяв ее за плечи, на секунду прижал к себе. Проходя в дверь, он снова взглянул на небо в поисках звезд.

Но там были только тяжелые, свинцовые тучи.

Меридит провела щеткой по волосам, положила ее на мраморный туалетный столик и прикоснулась пальцами к розовой атласной ночной рубашке, соблазнительно облегающей ее по-девичьи стройную фигуру.

Меридит решила, что отлично сохранилась для своего возраста. Она по-прежнему обаятельна, а по другую сторону двери ее ждал очень привлекательный мужчина. Мягкая улыбка озарила губы женщины, когда она открыла дверь ванной комнаты и вышла в спальню. Ее розовые, атласные шлепанцы по щиколотку утонули в пышном белом ковре.

Спальня была огромной, с кроватью, достойной королей, антикварными столиком и стульями перед камином напротив дальней стены. В камине уютно потрескивали дрова.

Палмер в это время опустил каминную решетку и выпрямился. Почувствовав присутствие другого человека, он обернулся и посмотрел на Меридит. Их взгляды встретились, и она с радостным удивлением ощутила, как в ней мгновенно закипело желание от одного только его вида.

Шести футов ростом, с густыми, стальными от седины волосами и небесно-голубыми глазами, со своим постоянным загаром от регулярной игры в гольф, без брюшка над ремнем брюк, столь характерного для мужчин среднего возраста, он был красив, улыбчив и обладал ровным характером.

– Должен заметить, – сказал Палмер чуть охрипшим от волнения голосом, – что ты невероятно красивая женщина, особенно если учесть, что через несколько месяцев тебе предстоит стать бабушкой.

И он протянул ей руки. Меридит рассмеялась и подошла к Палмеру, чтобы утонуть в его объятиях. Она откинула голову, чтобы взглянуть на него, но он опередил ее, и уста их слились в долгом и нетерпеливом поцелуе. Меридит слабела, все крепче прижимаясь к Палмеру, пока не поцарапалась рукой о пряжку его ремня. Она напряглась, и Палмер поднял голову.

– Извини.

– Тебе не кажется, что на нас слишком много одежды?

– Я сейчас исправлю этот недостаток, но для начала выпьем бренди. Иди к камину, там теплее.

Сидя вместе на бледно-голубом бархате диванчика, они глядели на огонь и потягивали бренди из тонких высоких бокалов.

Палмер взял руку Меридит и положил на свое колено, накрыв ее ладонью.

– Меридит, на вид ты восприняла сообщение о беременности Линдси совершенно спокойно, – сказал он. – Ты, кажется, даже радостно возбуждена перспективой появления внука или внучки. Я рад, что присутствовал здесь, когда Бен и Линдси приехали, чтобы сообщить новость. Это прекрасно, что они осознают, какие перемены их ждут, но еще больше я восхитился твоей решительной поддержкой. А теперь скажи мне, что ты на самом деле думаешь по этому поводу. Ты иногда по привычке ведешь себя так, будто по-прежнему одна, а между тем я рядом, люблю тебя, и то, что касается твоей жизни, касается и моей.

Меридит вздохнула, поставила бокал на стеклянную поверхность кофейного столика и чуть отодвинулась, чтобы видеть его.

– Я тебя тоже люблю, Палмер. Мне даже не верится, что я способна произносить такие слова после десятилетней жизни без любви рядом с Джейком. – Наклонившись вперед, она быстро поцеловала губы Палмера.

– Так что насчет Линдси? Что ты об этом думаешь?

– У меня противоречивые чувства по этому поводу. Господь свидетель, я не осуждаю ее за то, что она отдалась любимому человеку. Она ужасно молода, но расписания в любви не существует, и мы с тобой лучшее тому доказательство. Мы ведь тоже любим друг друга, не состоя в браке…

– …Хотя достаточно одного твоего слова, чтобы мы стали законным мужем и женой.

– Я понимаю, о чем ты…

– Да, и буду говорить об этом, пока ты однажды не ответишь согласием, пусть даже только для того, чтобы я отвязался со своими просьбами. Я так хочу, чтобы ты была моей женой, Меридит.

– Палмер, я же…

– Да, хорошо, понимаю, мы уклонились от темы. Итак, Линдси…

– То, что она любит отца своего будущего ребенка, ясно как Божий день, и у меня сердце разрывается оттого, что они вынуждены существовать отдельно друг от друга. Со временем, надеюсь, она поделится со мной, что же там у них произошло, и тогда, может быть, я окажусь в состоянии помочь ей. Но вмешиваться в ее жизнь и командовать я не собираюсь. Ко мне вернулась дочь, а теперь у меня еще будет внук, и снова ставить под угрозу мои отношения с Линдси… Меня всю охватывает волнение при мысли, что у нас в семье народится маленький ребеночек. Мне даже начинает нравиться имя Уиллоу. Единственное – мне не хотелось бы видеть в глазах моей дочурки выражение непреходящей грусти.

– Я тоже обратил внимание на это. Но ты права, вмешиваться без ее просьбы нам не стоит. То, что мы должны знать, Линдси скажет, если захочет. Важно, чтобы мы были рядом, чтобы она ежеминутно ощущала нашу любовь, нашу поддержку. Ты заметила, что я говорю «мы». Я, мадам, чтобы вы знали, тоже собираюсь стать дедушкой. Будь Линдси моей родной дочерью, я все равно бы не смог любить ее сильнее.

Меридит порывисто обняла Палмера.

– Чем я тебя заслужила, такого хорошего, такого удивительного?

– Нет, это я временами щиплю себя и спрашиваю, уж не сплю ли, неужели ты и вправду моя? Я так долго ждал тебя, дорогая. Мне так хочется, чтобы мы всегда были вместе. – Он тихо и счастливо рассмеялся. – Не смотри на меня, я волнуюсь и никак не могу перейти к разговору о Бене. Я просто восхищаюсь его мужеством.

Меридит уронила голову на колени и посмотрела на огонь.

– Я боюсь за него, Палмер. Он такой юный, а успел поссориться с Карлом Мартином – а ведь это величина на побережье. Все может закончиться самым печальным образом. Понятно, ему давно не терпится поставить свой собственный фильм, но… Ладно, что сделано, то сделано. Как ты полагаешь, он сумеет найти спонсоров?

– Не знаю. Карл и в самом деле могущественный человек. Я готов вложить деньги в проект Бена, правда, пока об этом я ему не говорил. Пусть сам поищет спонсоров и посмотрит, сможет ли он в обстановке вражды с Мартином достать деньги для съемок. Дать ему свои деньги мы всегда успеем. Бен верит в собственные силы, полон энергии и не надо раньше времени навязываться со своей помощью. Ребенок, фильм – до чего же утомительно быть родителем.

– Из чего я делаю заключение, что нам следует пойти в постель, – сказала Меридит, улыбнувшись.

– В самом деле, – сказал Палмер, поднимаясь. Он прижал Меридит к себе. – В постель, прелесть моя, тем более, что далеко не сразу мы сможем заснуть. Сперва – время для медленной и неспешной любви и ласки…

– Как завлекательно звучит, Палмер.

– Я рад, поскольку в момент твоего наивысшего расслабления я рассчитываю получить согласие на все ту же просьбу…

– Палмер!

Тот рассмеялся.

– Я тебя утомил? Это от отчаяния. Твой дом продается, у меня подходит к концу договор аренды на жилье. Мы могли бы вместе выбрать новое место, где жили бы как муж и жена. Ведь ты собираешься, в конце концов, выйти за меня замуж? Я хочу сказать, ты не отвергаешь категорически эту идею, а?

– Разумеется, я думаю об этом, Палмер. Но… пока не готова. Мы так счастливы, и я хочу, чтоб так было и дальше. Возможно, я капризная женщина, но наберись немного терпения.

– Я и так стараюсь. Но когда дом будет продан, все равно придется принимать решение. Я бы предпочел, чтобы это был твой выбор, а не результат давления обстоятельств. Мы бы смогли подыскать чудесное местечко, если бы ты всего лишь… Молчу, молчу! Я уже начинаю давить на тебя. Хватит сегодня на эту тему…

– Да. Помнится, ты что-то говорил о намерении заняться неспешной и сладкой любовью. Было такое?

– Да, было. Определенно пора, пора действовать в этом направлении… Слушай, надо бы мне, наверное, отставить этот дурацкий киножаргон, правда?

– Я и с ним люблю тебя, Палмер…

– А я люблю тебя…

Меридит лежала рядом с Палмером и рукой, лежащей на его груди, ощущала ровное биение его сердца. Его ровное и глубокое дыхание подсказало ей, что он спит.

Палмер оказался исключительным любовником – сильный, нежный, он своим умелым прикосновением возносил ее к вершинам страсти, о существовании которых она даже не подозревала. Она отдавалась ему полностью, без утайки. Он был требовательным и все отдающим без остатка, и она радовалась самой мысли об их единении.

Палмер хотел жениться на ней, и она хотела быть его женой и провести с ним остаток дней. Оставалось принять его предложение, и через несколько дней они были бы мужем и женой. Но она всячески сопротивлялась окончательному разрешению вопроса, и дело здесь было в Джейке. Эта тайна стоила ей в свое время любви дочери, а сейчас Меридит жила в страхе, что точно также она может потерять Палмера Хантингтона.

Все это напоминало детский лепет, сексуальные предпочтения Джейка не имели к ней никакого отношения, не Меридит была их причиной, но она не могла не презирать покойного мужа за то, как он с ней обошелся. На Палмера, влюбленного в нее, вся эта история едва ли произведет впечатление, но Меридит ничего не могла с собой поделать – она боялась.

– Я расскажу, – вдруг сказала она в темноту. – Я расскажу ему.

– Мм? – пробормотал во сне Палмер.

– Ничего, ничего, любимый, – сказала она. – Спи.


Линдси перевернула последнюю страницу рукописи, с удивлением обнаружила на лице слезы, вытерла их и глубоко и ровно вздохнула.

– Невероятно, – прошептала она.

– Ну? – Бен вскочил с черного кожаного кресла и подошел к ней. – А? Линдси, черт побери, скажи в конце концов что-нибудь.

Она посмотрела на него.

– Фантастика. Бен, это невероятно! Это… У меня слов нет, чтобы сказать, какая это потрясающая вещь. Бен, это восхитительно!

– Слава Богу, – сказал он с облегчением и плюхнулся в кресло.

Дэн, возбужденно дрожа, думала Линдси. Это история будто специально написана для него. Она видела его в каждой сцене, слышала произносимые им слова. Герой был индейцем-полукровкой и разрывался между двумя мирами, пока не встретил прекрасную блондинку. И тут ему пришлось выбирать между предками и любовью. Эта мучительная история трогала за сердце, и завершалась она тем, что после резни, устроенной среди его индейских родственников солдатами из ближайшего форта, герой приходит к решению. Да, это была находка для Бена.

– …Аризона, я думаю, – услышала она слова брата.

– Что?

– Да ты слушаешь ли меня?

– Извини, я все думала об этой истории. Так про что ты говорил?

– Натурные съемки. Надо будет еще посмотреть, но у меня такое чувство, что Аризона – это то, что нужно. Господи, какая куча хлопот еще предстоит. Я хочу начать прямо сейчас, не теряя ни минуты драгоценного времени. Кстати, о времени – тебе пора спать. Я обещал маме, что буду смотреть за тобой, как нянька. Не правда ли, они с Палмером были сегодня молодцами?

– Да. Я только не пойму, почему мама все колеблется. Каждому яснее ясного, что они влюблены друг в друга. Палмер по секрету сказал мне, что он уже дюжину раз предлагал маме руку и сердце.

Бен пожал плечами.

– Может быть, ей нравится, когда за ней ухаживают. Я никогда не понимал женщин. Ну, иди спать.

– Бен, когда ты поедешь в Портленд разговаривать с Дж. Д.Мэтьюзом?

– Завтра. Я ворвусь в его дом без звонка, постараюсь взять его без боя, голыми руками. Что касается адреса, то он в конце рукописи.

– А почему не договориться о встрече заранее?

– Потому что это разговор с глазу на глаз, разговор мужчины с мужчиной. Я должен соблазнить его подписать контракт, не имея на руках никаких козырей. Если я предварительно позвоню, он настроится на переговоры с «Экскалибер пикчерз», потому что именно туда послал рукопись. Я хочу сидеть в гостиной этого парня напротив него, пока буду объяснять суть дела.

– Понятно, – сказала Линдси, украдкой зевнув. – В твое отсутствие у тебя будут ко мне какие-то поручения?

– Нет. Если Дж. Д.Мэтьюз заявит, что эта игра не по нему, мы в полном пролете. Не получив его согласия, бессмысленно заваривать кашу. Ступай спать.

– Ты не думал… У тебя есть кандидатура на главную роль? Индеец. Точнее, метис. Майкл Мэйсон… На этой роли держится весь фильм.

– Да уж понимаю. Я прикидывал, но пока ничего в голову не пришло. И вообще, сначала я должен подписать контракт с автором. А потом – спонсоры. Если мне будет не по плечу пригласить на главную роль того, кого хочу, – плевать я хотел на этот фильм. Если играть, то по большому счету. Черт возьми, я спроважу тебя когда-нибудь в постель? Скоро уже светать начнет, а мы ни в одном глазу. Если тебе все равно, то подумай о своем Уиллоу. Живо в кровать!

Линдси поднялась.

– Ладно, я пойду. Я и в самом деле устала. Это был тяжелый день.

Бен поймал проходившую Линдси за руку. Она остановилась и вопросительно подняла голову.

– Это был великий день, – сказал он. – Для нас обоих. Мы оба в преддверии больших перемен, и мы нужны друг другу. Я рад, что ты будешь здесь. Ты и Уиллоу не одиноки в этом мире. Не забывай об этом.

– Спасибо, Бен. – Линдси наклонилась и поцеловала брата в щеку. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. Крепкого тебе сна.

Линдси приготовилась ко сну, потом взяла веточку вербы и мягкими пушистыми почками провела по щеке. Прижав одну почку к губам, она положила руку на живот. Образ Дэна с хрустальной ясностью стоял у нее перед глазами, и к горлу подступил знакомый горячий комок.

Нет, твердо сказала она себе, я не стану плакать, больше никаких слез. Мне надо смотреть вперед, в завтрашний день, в будущее. Воспоминания о Дэне будут вновь извлечены на свет Божий только тогда, когда она почувствует себя достаточно сильной, чтобы смотреть на них осмысленным и незамутненным взором. Она не будет больше лить слезы из-за того, что могло случиться, но не случилось.

Линдси бережно положила веточку вербы на ночной столик, скользнула под одеяло и выключила ночник.

История написана для индейца, а значит, роль должна принадлежать Дэну, решила Линдси и заснула.

9

Бен медленно катил по улице, высматривая номера зданий, чтобы не пропустить дом Дж. Д.Мэтьюза. День был яркий и солнечный – нечастая вещь в Портленде, на веревках трепетало от порывов ветра стираное белье, в воздухе носился детский смех.

– Вот он, – сказал про себя Бен. На обшарпанном почтовом ящике с трудом можно было различить номер, записанный у него в книжке.

Бен съехал с дороги и повернул ключ зажигания в машине, взятой им напрокат в аэропорту. Дом явно нуждался в покраске, крыша, собранная из разноцветной черепицы, напоминала лоскутное одеяло, а крохотное крыльцо сильно осело и покосилось. В противовес обветшалости и запущенности дома, лужок перед ним аккуратно подстрижен, а крыльцо окаймляли ухоженные клумбы; правда, цветов, по причине прохладной погоды, не было видно.

Бен посмотрел в зеркальце заднего вида, поправил свой коричневый галстук, подобранный к желтой рубашке и, прежде чем выйти из машины, натянул на себя коричневый пиджак. Захлопнув дверь, он неожиданно ощутил предательское бурчание в животе.

– Черт тебя побери, Уайтейкер, – обругал он себя. – Давай же, действуй. Мэтьюз, надо полагать, человек, занятый на производстве, еле сводит концы с концами.

За углом домика Бен увидел старый, помятый, видавший лучшие дни «фольксваген», а затем обратил внимание на одно из передних окон дома – оно было все в трещинах. Мэтьюз, вне сомнения, должен обрадоваться приезду голливудского режиссера не меньше, чем визиту папы римского.

Вперед, папа римский, с иронией подумал Бен. Мэтьюз, помимо всего прочего, потрясный писатель, что, как мог заключить Бен по личному опыту, должно придать характеру определенную эксцентричность. Все писатели немножко тронутые, подумал Бен. Они непредсказуемы в своем поведении и каждом своем последующем шаге. И этот задрипанный Дж. Д.Мэтьюз мог запросто послать Бенджамина Уайтейкера, известного деятеля кино, сына еще более знаменитого режиссера, к чертовой бабушке или куда там еще.

– Чудеса, да и только, – сказал Бен, и в желудке снова запели петухи. – Ситуация – нелепей не придумаешь.

Он прошел по газону, с опаской ступил на крыльцо и постучал в дверь. Стук бешено скачущего сердца и шум в ушах еще больше увеличили его нервозность.

Дверь открылась, и Бен увидел молоденькую девушку, свирепо уставившуюся на гостя, – в ней было футов пять с хвостиком, на голове – буйство темных кудрей, глаза – карие, горящие гневом, одета в джинсы и длинную не по размеру шотландскую рубаху. Поскольку она была босиком, Бен вскользь мог заметить, что на ногах маникюр нежно-розовых цветов. Личико у нее, как решил про себя Бен, прелестное, на глаз ей лет шестнадцать, и неизвестно из-за чего она была злой как черт.

– О, вот и отлично, – сказала она саркастически. – Просто прекрасно. Вам сказано было, что я уеду – значит, уеду. Звать сюда вышибалу в рубашке с галстуком, чтобы силой выселить меня отсюда, – это, извините, уже верх нахальства.

– Слушайте, я…

– Нет, это вы слушайте, мистер Маккоу. Вы меня на пушку не берите. У меня есть еще больше часа до полудня. Так что убирайтесь с моего крыльца, или я вызову полицию. Это уже шантаж, и я, парень, не оставлю такое дело без последствий.

– Спокойнее, – сказал Бен, подняв руку. – Я не знаю, о чем вы тут говорите. Мне нужно повидаться с вашим отцом. Он дома?

– А?

– Слушай, малыш, извините, мадемуазель, не могли бы вы просто-напросто передать отцу, что с ним хотят поговорить?

– Мой отец? – сказала она, немного остывая. – И как же его зовут, моего отца?

– Вы забыли? – спросил Бен, расплываясь в ослепительнейшей из своих улыбок. И зачем я так, подумал он секундой позже. Теперь она действительно разорвет его на мелкие клочья. – Ладно, ладно, полегче. Его зовут Дж. Д.Мэтьюз, и мне необходимо поговорить с ним.

Девушка сощурила глаза.

– Зачем он вам? Вы что, сборщик налогов? Все счета оплачены, кроме ренты, и я уже сказала, что к полудню съезжаю.

– Вас что, выселяют по суду? – спросил Бен, округлив глаза. – В полдень? Черт, как это неудачно.

– Да, это вам не на пикник выехать, – сказала она со вздохом. – Ну ладно.

– Вот и хорошо. – Бен снова расплылся в улыбке. – Минута разговора с Дж. Д.Мэтьюзом очень многое для меня прояснила бы. Так я могу войти?

Она вскинула руки.

– Почему бы и нет?

Бен вступил в маленькую гостиную и увидел несколько картонных коробок на полу, почти доверху забитых вещами. Мебели было мало, и вид она имела весьма нетоварный, но в комнате очень чисто.

Бен снова перевел взгляд на девушку.

– Насколько я понимаю, вы сейчас заняты, – сказал он. – Но мне действительно очень нужно поговорить с Дж. Д.Мэтьюзом.

– Ну так и говорите, – сказала она. – Я буду паковаться, а вы говорите. По какому вы делу?

– Его нет дома?

– Кого?

– Вашего отца? Дж. Д.Мэтьюза?

– Мистер, я не видала своего отца с того благословенного момента, когда он отчалил от нас. Мне тогда было четыре года, и звали его Клэресом Мэтьюзом. Моя мать умерла пять лет назад, и ее звали Энн Мэтьюз.

Бен нахмурился.

– Тогда кто же такой Дж. Д.Мэтьюз?

– Я! Господи, надо же быть таким непонятливым. Я – Дж. Д.Мэтьюз, Джулия Диана Мэтьюз. Так… Прекрасно, сгодится. – Она взяла две книги и положила их в коробку. – Я упаковываюсь, но вы-то можете говорить. Так чего вам надо?

Черт, все еще не веря своим глазам, подумал Бен. Эта малышка – Дж. Д.Мэтьюз? Нет, нет, не может быть. Она прячет от Бена отца, потому что приняла гостя за сборщика налогов. Эта Джулия Диана написала «Дорогу чести»? Невозможно. Совершенно невозможно.

– Сколько вам лет? – спросил он.

– Вы занимаетесь переписью населения? Ну конечно же, как я сразу не догадалась, – сказала она, закрыла коробку и запечатала ее сверху клейкой лентой.

– Вы шутите, – сказал Бен. – Вам… Ну, сколько же?… Девятнадцать, двадцать?

– Двадцать четыре, но только это не ваше дело. И не говорите мне, как молодо я выгляжу, уже тысячу раз слышала. – Она выпрямилась и взглянула на него в упор. – Послушайте, это не самый торжественный день в моей жизни. Почему бы вам не сказать мне, что вам надо, и не убраться. Я – Дж. Д.Мэтьюз, мне двадцать четыре года. Я никогда не перехожу улицу в неположенном месте и не обижаю бродячих собак и детей. Меня вышвыривают отсюда. Чем бы ваша фирма ни торговала, я все равно не в состоянии этого купить, но я никому ничего не должна, исключая квартирную плату за две недели хозяину дома. Вот кто я. У вас есть три секунды, чтобы сказать мне, кто вы и что вам надо.

– Черт, – сказал Бен, не отрывая от нее глаз. – Так вы, действительно, Дж. Д.Мэтьюз?

– Вы не очень быстро улавливаете чужую мысль, правда? – сказала девушка, с тревогой глядя на него. – Я сказала об этом уже раз десять.

– Вы… Это вы написали сценарий «Дороги чести»? – спросил Бен, скорее утверждая, чем спрашивая. – Я несколько ошеломлен. То есть, я был просто уверен, что Дж. Д.Мэтьюз мужчина, человек с солидным писательским стажем. Вы – человек, который придумал Онора Майкла Мэйсона.

– Да, он самый. – Она примостилась на краешке стула. – А вы кто? – сказала она вдруг шепотом. – Вы откуда знаете про «Дорогу чести»?

– Можно присесть?

Она махнула рукой в сторону дивана.

– Я Бенджамин Уайтейкер, а попросту – Бен. Как мне вас лучше всего называть?

– Джи Ди. Откуда вам известно о моей книге? Вы со студии «Экскалибер пикчерз»?

– Нет.

– Ох, черт, – сказала она, снова ссутулившись. – Конечно, это пустая фантазия. Я просто представила, что вы скажете: Джи Ди, моя дорогая, я голливудский киномагнат или как это там называется, и хочу поставить фильм по вашей сценарной заявке. Дни, когда вас выселяли из дома, навсегда позади, моя маленькая пташка. С сегодняшнего дня вы будете есть одну только икру, если, конечно, пожелаете… Ох, ну примерно вот так.

Бен рассмеялся.

– Джи Ди, моя милая, – сказал он улыбаясь, – я голливудский режиссер и хочу перенести на экран «Дорогу чести». Вы, моя пташка, будете есть икру ящиками… – Его улыбка потухла. – Или голодать, как и все мы.

Джи Ди поморгала в недоумении.

– Вы действительно режиссер из Голливуда? Пожалуйста, не надо так шутить со мной. У меня ушло два года, чтобы написать «Дорогу чести», потому что ночами я работала официанткой, урывками спала по утрам, а днем писала. Я была так взволнована и горда собой, когда закончила рукопись. Я послала ее в «Экскалибер пикчерз», а потом подумала, что, может быть, мне стоило взять агента или… В общем, не знаю. И вот с того времени мой автомобиль сломался, и пользы от него, как от трупа, срок аренды истек, и хозяин поднял плату за возобновление договора, а в довершение всего меня уволили с работы, поскольку работала я через пень колода. Мне не нужно никакого сочувствия, все, что я прошу, – не играть со мной в такие игры: сразу признать, что это была плохая шутка, или… «Дорога чести» – в какой-то степени часть меня, и разыгрывать меня в такой день и по такому поводу – по меньшей мере непорядочно.

– Это не игра, и я не шучу, Джи Ди, – сказал Бен сдержанно. – Я давно уже искал что-то вроде «Дороги чести». Вы – талантливейший писатель, и я просто горю желанием поставить фильм по вашему сценарию. Клянусь, это не шутка.

– О, Господи, – прошептала Джи Ди, и глаза ее наполнились слезами.

– Слушайте, – Бен наклонился вперед. – Все гораздо сложнее, чем может показаться со стороны. Я долгие годы тянул лямку ассистента режиссера и, когда обнаружил «Дорогу чести», понял, что пробил час сделать свой собственный фильм. Я пошел к Карлу Мартину, директору «Экскалибер пикчерз», и сказал ему о своем желании. Он отказался оказать мне поддержку, и я ушел со студии. Понимаете? Я официально уволен с «Экскалибер пикчерз». Я планирую осуществить постановку фильма своими силами – найти спонсоров, арендовать частную студию, короче говоря, все сделать сам. Это большой риск, Джи Ди, и никаких гарантий быть не может. Но я много лет учился под руководством Джейка Уайтейкера, моего отца, и знаю, что созрел для такого шага. А еще я точно знаю, что, прочитав «Дорогу чести», Карл Мартин через минуту взялся бы ставить его на своей студии. Я пытаюсь быть с вами настолько честным, насколько это вообще возможно. У вас нет никаких оснований идти на риск и ставить все на карту вместе со мной, но именно об этом я и прошу.

– Понятно, – сказала Джи Ди еле слышным шепотом. – Да, я понимаю вас.

Бен встал.

– Думаю, это будет справедливо по отношению к вам: дать время, чтобы все обдумать и взвесить. – Он пошел к дверям. – Я остановился в «Хилтоне». Буду ждать вашего звонка.

– Бен, – сказала Джи Ди, вставая.

Тот замер и, не снимая руки с дверной ручки, обернулся.

– Да?

– Вы, вероятно, откопали «Дорогу чести» в горе рукописей, которые прислали вам такие же самонадеянные, как я, авторы, – сказала она дрожащим голосом. – Вы нашли ее, поверили в нее, увидели на ее страницах то, что я хотела выразить, то, о чем молилась, на что надеялась. Вы – Уайтейкер, и я, наконец, сообразила, с кем имею дело, простите, что не сразу вспомнила. Я ясно осознаю все, что вы сказали о риске и об отсутствии гарантий. Но, Бен, – слезы показались на ее глазах, – вы поверили в мой сценарий, и это для меня значит больше, чем я могу выразить словами. Поэтому… я верю в вас. «Дорога чести» – ваша.

Бен не выдержал и стал рассматривать потолок, чтобы сдержать подступивший к горлу комок. Снова посмотрев на Джи Ди, он подошел к ней, взял ее лицо в свои ладони, вытер слезы с ее щек и – утонул в открывшихся навстречу ему темных глазах.

– Спасибо, – сказал он хрипло.

– О, это я вас должна благодарить. Мои сердце и душа – в этой книге. Приняв ее, вы как бы приняли и меня. Наверное, я горожу чепуху, но…

– Нет, вовсе не чепуху, – торопливо сказал Бен. Эта девушка, с виду – почти девочка, необыкновенно хороша. Впрочем, какая же девочка? Джи Ди Мэтьюз была женщиной на все сто, и женщиной необыкновенной прелести. И из-под пера этого миниатюрного и изящного создания вышла на свет самая закрученная, горестная и трогательная история, которую ему когда-либо приходилось читать. И теперь от Бена зависит, чтобы талант, заключенный в этом хрупком теле, был оценен по заслугам.

– Вы так много вверяете в мои руки, Джи Ди…

– Я уверена в выборе. Честно, уверена.

Ему хочется поцеловать ее, внезапно понял Бен. Ее губы казались такими мягкими и нежными, что ему захотелось ощутить их движение своим ртом, ощутить их вкус, встретить ее язык своим, крепко прижать к себе, ощущая под мешковатой рубашкой еле различимые контуры тела.

Бен отстранился от Джи Ди и отошел к двери. Он увидел, как в глазах ее мелькнуло удивление, потом она посмотрела в пол, пряча обуревавшие ее эмоции. Тряхнув головой, она подняла глаза вновь и протянула руку.

– Ну что, по рукам, Бен?

Он сжал ее пальцы.

– Нам так много надо обсудить, подписать с вами официальный контракт, и, если вы, конечно, пожелаете, ваш адвокат может изучить текст, прежде чем вы подпишете его.

Она рассмеялась и опустила руку.

– Если я не в состоянии заплатить за квартиру, то у меня уж точно нет денег на адвоката. Святые небеса, мне нужно как можно скорее сматываться отсюда, пока этот отвратительный мужлан, хозяин дома, не показался и не начал на меня орать.

– А куда вы едете?

– Пару дней я могу перекантоваться у друзей, а там что-нибудь придумаю. А пока запру эти коробки в моей машине и буду молиться, чтобы хозяин дома не отбуксировал ее за это время на улицу. Итак, чемодан и машинка едут со мной, а остальное я уложила.

– Джи Ди, нам о многом надо переговорить, – сказал Бен. – Мне надо знать, где вы остановитесь. Нужно без промедления начинать писать сценарий по «Дороге чести» и многое другое надо обсудить. Было бы гораздо лучше для дела, если бы я снял для вас номер в «Хилтоне».

– Да, но…

– Сэкономим время, силы… Нет, в самом деле – это самое лучшее, что можно в такой ситуации сделать. Будет составлена смета на фильм, и счет за номер, как часть производственных расходов, оплатит кинокомпания «Уайтейкер продакшн».

– Если вы отыщете спонсоров.

Бен улыбнулся.

– Очень своевременное напоминание.

– Простите, – сказала она. – Раз вопрос так поставлен, полагаю, что есть смысл в том, чтобы находиться недалеко друг от друга и оперативно утрясать все детали. О, небеса, как я боюсь проснуться и обнаружить, что это только сон!

– Это и есть сон, – сказал Бен тихо. – Точнее, мечта. Ваша и моя, и мы объединим их в одну. И мы осуществим ее, Джи Ди, осуществим во что бы то ни стало, клянусь вам!

Джи Ди взглянула ему в глаза, и у Бена потеплело в паху, а по спине побежал ручеек пота. Черт побери, что же эта Джи Ди с ним делает? Вид этой тонкой женщины в линялой мешковатой рубашке выворачивал его наизнанку. Бену Уайтейкеру чаще всего доводилось встречаться с фотомоделями и актрисами, у которых из-под дорогой одежды рвались наружу пышные формы. Невысокие, коротко остриженные существа в джинсах, какими бы привлекательными они ни были, никогда не пленяли его. Черт, Джи Ди выглядела совершенным подростком, том-боем, сорвиголовой, которая вот-вот побежит на школьный двор играть в американский футбол. Она не красилась, не употребляла духов и даже… Боже сохрани!.. Она не носила туфель!

– Ваша мечта и моя мечта, – тихо повторила Джи Ди. – Сольются вместе. В одно целое.

Ох, черт, простонал про себя Бен. Слова, повторенные ею, взгляд этих темных глаз вызвали в воображении картину их единства, слияния – переплетенные, сросшиеся воедино тела… Нет, это всего лишь игра взбудораженного воображения, образ того, к чему он так опасно приблизился. Просто судьба обрела облик этой женщины, а сама Джи Ди ни при чем. Итак, вернемся к нашим баранам.

– Давайте выберемся отсюда, – сказал он грубовато-фамильярно. – Коробки прихватим с собой, чтобы быть уверенными в их сохранности. И… Есть у вас туфли?

– Ох, – воскликнула Джи Ди, взглянув на ноги. – Конечно, конечно, сейчас одену тенниски. – Она прошла в спальню. – Держу пари, – крикнула она оттуда, – этот подлюга вышвырнет мою машину со своего двора. Ну, да ладно, в любом случае, она немного стоит.

– Вы писали что-нибудь после того, как отослали сценарий в «Экскалибер пикчерз», – крикнул Бен.

– Писатели всегда что-нибудь пишут, – откликнулась она. – Если они не пишут, у них начинают проявляться опасные симптомы.

Бен рассмеялся и взвалил на плечо коробку.

Джи Ди вернулась в теннисках цвета морской волны и тут же подхватила другую коробку. Бен изловчился открыть ногой дверь, и они пошли к машине. Немного погодя, все вещи эмигрантки поневоле были в машине.

– До свидания, домик, – сказала она, оглянувшись на хибару.

– Вы как будто грустите? – удивился Бен.

– В этом доме я написала «Дорогу чести». И я тогда была счастлива, хотя крыша походила на решето и текло как из ведра. Я… Это прозвучит глупо, но я чувствую, Бен, что перепугана до смерти. Хочется убежать обратно в дом, закрыть двери и сказать, чтобы вы возвращались через шесть месяцев, а я пока тем временем посмотрю и решу, готова ли взяться за это дело. – Она помолчала. – Да, конечно, звучит глупо.

– Не совсем, – сказал Бен, открывая дверцу. – Естественно, вы потрясены и плохо соображаете, что к чему. Готовы ехать?

– Да, готова, – сказала она, но голос ее звучал неуверенно.

Бен вырулил на дорогу, то и дело поглядывая на соседку. Она отвернулась от него и стала смотреть в боковое стекло, поэтому он не мог видеть выражение ее лица. Пальцы на коленях были стиснуты, и Бен подумал, что Джи Ди еще не скоро придет в себя. Внезапный страх перед лицом то ли исполнения желаний, то ли их окончательного краха не выпускал ее из своих цепких рук. Ничего не поделаешь, подумал Бен, а впрочем…

– Джи Ди, – позвал он.

– А? – Она прямо-таки подпрыгнула от звука его голоса.

– Над чем вы работали с момента отсылки сценария?

– Ну, продала несколько коротких рассказов, статей, зарисовок…

– А как насчет новой книги?

– Тут дело так обстояло. Мне пришла в голову одна идея, она меня мучила, мучила, и, чтобы от нее отделаться, я сделала набросок и накидала план следующей книги. После окончания «Дороги чести» я вообще-то была так морально и физически истощена, что не рассчитывала даже когда-нибудь еще написать большую книгу. Я думала, что буду писать короткие рассказы и прочую мелочевку. И вдруг – та идея, и я сумела выплеснуть ее на бумагу. Это было так здорово!

Вот она и расслабилась, подумал Бен. Надо просто дать ей возможность поговорить о ее писательском труде. Ему были понятны ее проблемы. Многие женщины, с которыми он знался, не любили в нем эту страсть все доводить до совершенства, из-за которой отменялись свидания и разрушались отношения – погруженный в свои мысли, он не замечал чужих обид. Зато Джи Ди его бы поняла, потому что не меньше Бена предана своему ремеслу. Идея, случайно мелькнувшая в голове, овладевала ими и делала почти лунатиками, не позволяя отрываться для повседневных мелочей. Всех это раздражало. А вот Джи Ди наверняка поймет его.

– Вообще-то, мне сейчас не до книги, – снова заговорила Джи Ди, отрывая Бена от его размышлений.

– Отчего же?

– Я использовала каждую свободную минуту для того, чтобы убежать в библиотеку и там изучить всю литературу, которая есть, о том, как пишут сценарии.

– Что? – воскликнул Бен и проехал на красный свет.

– Вы нас угробите, Бен Уайтейкер. Слава Богу, эта машина не врезалась в нас.

– Вы сможете переделать рукопись в сценарий?

Джи Ди пожала плечами.

– Не знаю, я же не пробовала. Я пока что только изучала, как это делается. Тут даже расположение страниц другое, а еще куча всего, что надо сделать: порядок движения по съемочной площадке и все такое. Необычно и очень захватывающе. Не знаю, но кажется, я смогу с этим справиться. В уме, по крайней мере, мне это удавалось.

– Здорово! – сказал Бен, не удержав радостной улыбки. – Значит, вы в состоянии сделать сценарий по рукописи.

– Я не уверена, что смогу, Бен.

– А понравится вам, если кто-то еще приложит руку к вашему сюжету, вмешается в ваши с Онором Майклом Мэйсоном отношения?

– Нет. Когда вы так говорите, мне это совершенно не нравится.

– Что я и предполагал услышать, – с удовлетворением сказал Бен.

– Да. Но я…

– Эй, приятель, я буду рядом. Если вы застрянете на какой-то технической детали, я сделаю это вместе с вами. Просто фантастика, Джи Ди! Мы будем иметь готовый к работе сценарий даже раньше, чем я рассчитывал. Устранив все острые углы заранее, мы тем самым сэкономим немало времени и денег. О, Боже, как здорово! Сегодня же вечером отпразднуем это событие, Джи Ди Мэтьюз.

– Отпразднуем? – слабым голосом спросила Джи Ди.

– Ну да! «Уайтейкер продакшн» почти что состоялся. У нас есть режиссер, директор, рукопись, сценарист, ассистент-администратор, кстати сказать – моя сестра, Линдси. Во всяком случае, планы выглядят вполне реальными, мадемуазель. Мы на пути к успеху. Так что никаких возражений – сегодня вечером мы празднуем рождение фирмы.

– Очень мило с вашей стороны, – уныло сказала Джи Ди.

– Э-эй. – Он мельком взглянул на нее, затем снова устремил взгляд на поток транспорта. – Вас что-то не устраивает? Вы выглядите так, будто я предложил вам сесть в кресло стоматолога. Вы что, не хотите выбраться в город?

– Конечно, хочу. Как вы насчет «Макдональдса»?

– Что?

– Бен, последнее платье, которое я имела, приказало долго жить с год тому назад. Идя в ресторан, я надевала форму, садясь за письменный стол, натягивала джинсы. Те немногие встречи с другими людьми, которые мне удавалось втиснуть в мое рабочее расписание, были в случайных местах, куда незазорно появиться в джинсах. Я не могу выйти в город. Я боюсь, что как только войду в «Хилтон», меня тут же с треском вышибут оттуда. Не думаю, что в «Хилтоне» с распростертыми объятиями примут сомнительную особу в джинсах, теннисках и линялой фланелевой рубахе. Вы любите «Макдональдс»?

Бен улыбнулся.

– Да.

– Вот и хорошо.

– Люблю, но не сегодня. Мы сейчас поедем в магазин и купим вам сногсшибательное платье, чтоб можно было со спокойной душой отпраздновать наше великое начинание.

– Нет, нет и нет, – сказала Джи Ди, мотая головой. – Я не могу позволить вам сделать это.

– Можете.

– Нет.

– Прошу не спорить, – с очаровательной улыбкой сказал Бен. – Я человек настроения и непредсказуемых реакций. Умный подчиненный никогда не станет спорить с начальником, если тот – человек настроения. Умный человек скажет только: «Есть, сэр», отсалютует и сделает то, что ему приказано.

Джи Ди рассмеялась.

– Вы сумасшедший.

– Нет, всего лишь режиссер, подверженный колебаниям настроений. – Бен щелкнул языком. – Что делать, придется вам с этим смириться, Джи Ди. Как человек умный, вы скоро сами признаете необходимость этого. А вон впереди и «Хилтон». Сначала поселим вас, а затем отправимся за покупками. Идет? И так как вы с первого раза мне понравились, я освобождаю вас от необходимости отдавать честь, можете обходиться простым: «Да, сэр»! Господи Боже, я же очень великодушный парень.

– Вы крепкий орешек, – с улыбкой сказала Джи Ди.

– У вас будет новое платье.

– Бен, я…

– Идет?

– Ну, ладно, – сказала она, поднимая руки. – Сдаюсь, черт побери.

– А как же «да, сэр»?

– Бенджамин, пташечка моя, – сказала Джи Ди сладким голосом. – Сказать вам, куда вы можете вставить свое «да, сэр»?

Бен взорвался хохотом.

– Нет, пожалуй, не хочу.

– Вы мудрый человек, мистер Уайтейкер.

Их общий смех разнесся в вечернем воздухе, и они оба еще улыбались, входя в двери «Хилтона». Дежурный администратор был немало удивлен, что мужчину в костюме стоимостью в пятьсот долларов сопровождает девочка-подросток в джинсах и застиранной фланелевой рубахе, но виду не подал.

Джи Ди закуталась в пушистое полотенце, и кожа ее после роскошной пенной ванны блестела, как отполированная. У кровати она еще раз остановилась, чтобы полюбоваться лежащим на ней голубым шифоновым платьем. Рядом разложены босоножки, делающие ее на три дюйма выше, и белье. Никогда в жизни у Джи Ди не было таких вещей. Сначала ей казалось неудобным вместе с Беном заходить в дорогой магазин, но он настолько не придавал этому значения, что в конце концов она отбросила смущение. Бену Уайтейкеру явно не впервой покупать женщине великолепные и дорогие подарки, и делал он это со вкусом и размахом.

Следовало ли ей разрешать покупать себе такие экстравагантные вещи, как нижнее белье, или нет, Джи Ди толком не знала. У нее не было опыта общения с бонвиванами и знаменитостями, и как вести себя в такой ситуации, Джи Ди не представляла. Одно она знала точно: если таким путем этот парень рассчитывал получить доступ в ее постель, то он сильно ошибался.

Джи Ди плюхнулась в кресло у окна и глубоко вздохнула. Какой невероятный день, подумала она. Бен Уайтейкер будет снимать фильм по ее книге «Дорога чести». Бен. Бенджамин Уайтейкер. Он потрясающе сложен и дьявольски красив. Зеленые глаза, каштановые волосы, калифорнийский загар – все в нем бесподобно.

И у него была мечта. Точь-в-точь как у нее.


– Вот это новость, а, Линдси? – возбужденно сказал Бен, прижав телефонную трубку к уху плечом. – Здорово, а?

– Нет слов, Бен. Мне и в голову не могло прийти, что Джи Ди Мэтьюз может оказаться женщиной. И такой молодой. Ну, конечно, постарше меня, но для такой книги – поразительно молодой. О, Бен, я так взбудоражена! Когда вы прилетаете?

Бен перебрался на кровать и упал на подушки.

– Надеюсь, что завтра. Я намекнул ей, что нам надо быть рядом друг с другом во время работы над сценарием, но не предлагал ей напрямую, чтобы она приезжала к нам. Из ее слов я понял, что ее здесь ничто не держит, кроме пары-тройки друзей. Думаю, она поедет.

– Будем надеяться. Расскажи, что это за человек, какая женщина?

Бен нахмурился.

– Что ты имеешь в виду?

– Она красивая?

– Да, в некотором смысле. Естественной красотой… Но это же так скучно, Линдси.

– Нет, нет, продолжай. Что еще?

– Черт, я не знаю. У нее отличное чувство юмора, она на самые безрадостные вещи бросает радостный свет. Например, дом, в котором она жила, ветхий и угрюмый, но цветочные клумбы перед крыльцом и лужок перед домом – как на картинке. И так во всем. Улавливаешь?

Совсем как Дэн, подумала Линдси. Эта женщина – как Дэн, сделавший из паршивой квартиры в доходном доме конфетку.

– Да, я понимаю, более того – уважаю такую способность. Продолжай, я слушаю.

– Линдси, – простонал Бен, – довольно.

Черт! Чего от него ждет Линдси? Что он должен сказать? Что у Джи Ди губы, от одного вида которых можно умереть и не встать?

– Да ты все равно скоро с ней познакомишься, Линдси, и сможешь составить собственное мнение. Мы поселим ее в отеле, пока не сможем все устроить. Сегодня же вечером поговорю с ней об этом. А пока мы идем праздновать начало нашей совместной деятельности.

– О? – сказала Линдси. – Это уже интересно. М-да, очень интересно.

– Слушай, оставь эти намеки, – сказал Бен. – Боже, какой же занудой ты иногда становишься. Будет чисто деловая встреча.

– Да, очень интересно.

– Ну все, хватит, – сказал Бен. – Я все тебе припомню, Линдси. Я обязательно поговорю с Уиллоу, когда он или она будет в состоянии понять своего дядю, и расскажу ему или ей, до чего же ты непереносима в роли сестры.

Линдси рассмеялась.

– Тсс, ребенок услышит. Желаю провести это время с пользой и удовольствием. Скажи Джи Ди, что я очень хочу познакомиться с ней. – Она помолчала. – Ты уверен, что ничего больше не хочешь мне о ней рассказать?

– Ну, она…

– Да?

– Она умеет мечтать, Линдси, – сказал Бен тихо. – Спокойной ночи, сестричка.

– Спокойной ночи, Бен, – ответила Линдси.

10

«Экскалибер пикчерз», самую крупную киностудию Голливуда, никто не мог бы назвать патриархом местного кино в смысле возраста – возраст был вполне еще щенячий. Это побочное дитя группы американских бизнесменов, сколотивших колоссальные суммы на поставках оружия и амуниции за океан в годы второй мировой. Первоначальными спонсорами были десять человек, ни один из которых ничего не смыслил в кинопроизводстве.

Благодаря умению совета директоров организовать процесс управления и послевоенной тяге к увеселениям и забвению в мире грез, студия расцвела. «Экскалибер пикчерз» шаг за шагом прокладывала себе дорогу к вершине могущества, чем бы таковое ни измерялось – размером ли капитала, репутацией ли – и прочно удерживала лидирующие позиции.

С годами состав совета директоров претерпевал изменения: часть его членов умерла, другие перепродали свой пакет акций и причитающиеся права, и политика компании стала более консервативной. Фильм, снимавшийся на киностудии, начинал приносить деньги еще до первого съемочного дня. Здесь работали только лучшие из лучших, и им платили огромные деньги. В глазах голливудской публики работать на «Экскалибер пикчерз» было большой честью, и руководство умело создать впечатление, что его выбор всегда безупречен и плохих фильмов на студии снимать не могут по определению.

За двадцать лет работы в качестве президента компании Карл Мартин привык получать только одобрительные отзывы о своей деятельности. Все фильмы, на которые он дал добро, принесли в копилку компании прибыль. Каждые три месяца Карл держал отчет перед учредителями, и все шло как нельзя лучше.

Для Карла Мартина не было вещи более важной, чем престиж «Экскалибер пикчерз». Его жена ушла от него лет пятнадцать назад, и он никогда о ней не тосковал. Скорее, он был рад избавиться от обузы, от вечных женских посягательств на драгоценное рабочее время. У него был сын, с которым Мартин ни разу не встретился и даже не знал, где сейчас находится и чем занимается этот двадцативосьмилетний мужчина. В последний раз он разговаривал с ним, когда мальчику было тринадцать.

На каждом мероприятии Карл приближал к себе очередную обаятельную молоденькую актрису, которая висела у него на руке весь вечер, а по его окончании с готовностью шла в постель в надежде, что теперь-то ее карьера сделана. С карьерой ничего не менялось, а на следующем вечере Мартина видели уже с новой девицей.

Карл Мартин был человеком порядка, гордился своим умением прятать от посторонних глаз эмоции и держать себя в руках в любой ситуации. Он редко выходил из себя. Он был одним из королей Голливуда, упивался своей властью, грелся в ее лучах, с почти чувственным наслаждением держал ее в руках. «Экскалибер пикчерз» был его вотчиной, совет директоров – необходимой глупостью, с которой приходилось считаться по условиям контракта.

…Встав из-за стола, Карл пожал руку Клэйтону Фонтану. Фонтэн в свои сорок пять выглядел на десять лет моложе. Он был высоким, загорелым мужчиной, достаточно красивым, чтобы при необходимости сыграть главную мужскую роль, и его темные волосы только-только начали седеть на висках. Ко всему прочему, он один из наиболее популярных режиссеров Америки, и не только ее. Привлечь Фонтэна на студию было давней мечтой Карла, и вот режиссер сидел напротив в кресле, а на столе лежал заранее подготовленный текст договора с золотой печатью «Экскалибер пикчерз».

Карл здоровался, не выходя из-за стола – он никогда не оставлял своего трона, тем самым демонстрируя посетителям, кто главный в империи под грифом «Экскалибер».

– Рад видеть вас, Клэйтон, – сказал Карл. – Выпить?

– Нет, в такую рань не употребляю, – сказал Клэйтон, усаживаясь в кресло, где неделей раньше сидел Бен. – Кроме того, у меня так же мало времени, как и у вас.

– Тогда сразу перейдем к делу. У вашего адвоката есть копия контракта. – Карл кивнул в направлении бумаг, разложенных на столе. – Моя политика вам известна: адвокаты выискивают блох, но контракт вы подписываете сами и в моем присутствии. Если у вас нет вопросов, приступим?..

– Сегодня утром мне звонил адвокат, – сказал Клэйтон. – Он не получил приложения об участии Бена Уайтейкера в качестве ассистента режиссера в съемках фильма. Какая-нибудь неувязка при рассылке документов, так надо полагать?

– Ах, Бен Уайтейкер, – сказал Карл, сладко улыбаясь. – Сын всемогущего Джейка Уайтейкера. За год после смерти Джейка стало совершенно очевидно, что сынок целиком выезжал на репутации отца. Вы этот год пробыли за океаном, поэтому, очевидно, не в курсе происходящего. Отсутствие приложения о Бене – это мой подарок вам, Фонтэн. Я избавляю вас от бездарного помощника, который держался только за счет своего дутого авторитета. К счастью для «Экскалибер пикчерз», наши взаимные обязанности распространяются лишь на очередной фильм, поэтому я смог расстаться с ним, не устраивая тяжбы в суде. А теперь давайте перейдем к подписанию документов.

Клэйтон прищурил глаза и в упор посмотрел на Карла.

– Так вы говорите, Бен Уайтейкер выезжал на имени отца.

– Абсолютно верно. Я слишком высоко ценю вас, Клэйтон, чтобы подкладывать вам такую свинью. Я не хочу, чтобы у вас по ходу работы возникли претензии к компании: вы должны работать спокойно, без головных болей. Надеюсь, это будет первым из тех многих фильмов, которые вы сделаете в сотрудничестве со мной. Я не хочу, чтобы первый блин вышел комом по вине таких людей, как Бен Уайтейкер.

– Я не допускаю ошибок, – сухо сообщил Клэйтон, и голос его не предвещал ничего хорошего, – а вот вы ее только что совершили.

– Вот как?

– Вы лжете мне в глаза, Карл. Я внимательно слежу за карьерой Бена. У него есть шестое чувство, и в каких-то отношениях он превосходит своего отца. Что произошло на самом деле, Карл? Бен отверг картину с моим участием? Или какая-то другая студия перехватила его после того, как вы не захотели подписать с ним устраивающий его контракт?

– Вы все это время пребывали за океаном, Клэйтон, – сказал Карл, с трудом сдерживая ярость. – Вы питаетесь непроверенными слухами и сплетнями о якобы выдающихся режиссерских качествах Бена. Я еще раз говорю вам, что это не так.

– Я дал согласие на сотрудничество с «Экскалибер пикчерз» только потому, что Бен Уайтейкер должен был стать моим ассистентом. Я в высшей степени уважительно отношусь к его профессиональным качествам и предвкушал тот момент, когда смогу приступить с ним к совместной работе. Без Бена мне на «Экскалибер пикчерз» ничего не нужно. – Он встал. – Что бы у вас ни было с Беном, я предлагаю пойти на попятную и вернуться к первоначальному тексту договора.

Карл вскочил.

– Вы больной, Клэйтон, – заорал он. – Или вы забыли, сколько я собираюсь заплатить вам?

– У меня есть столько денег, сколько мне нужно. Единственной приманкой в данной ситуации был Бенджамин Уайтейкер. – Клэйтон пожал плечами. – Итак, по-моему, я все обозначил. Не будет Бена, не будет фильма.

– Еще раз предлагаю взять ручку и подписать контракт.

– Черта с два. До встречи, Карл. Как-нибудь и где-нибудь увидимся. – Клэйтон остановился в дверях, чтобы улыбнуться напоследок, и вышел.

– Черт тебя подери! – закричал Карл, грохнув кулаками по столу. – Черт подери твою вонючую шкуру, Бен Уайтейкер!

Он сел, лицо его горело, дыхание было тяжелым. Внезапная боль пронзила грудь, и он схватился за лацкан пиджака, ловя ртом воздух.

– Ты за это заплатишь, Бен, – задыхаясь, прошептал он, шаря в столе в поисках валидола. – Клянусь Богом, заплатишь.


Джи Ди Мэтьюз покосилась на Бена. Он сидел рядом с ней в секции первого класса рейсового самолета и, забыв обо всем на свете, записывал что-то в желтом блокноте. Она долго смотрела на его гордый и красивый профиль, а затем повернула голову и стала глядеть в иллюминатор.

В причудливых нагроможденьях облаков Джи Ди внутренним взором видела картины и образы предыдущего вечера: себя в роскошном платье, обед в дорогом ресторане, приглашение на танец, твердая рука на талии, немыслимо обаятельный и головокружительный кавалер. Она чувствовала себя беззаботной и легкой. Прошло уже немало времени со встречи с Беном, а она по-прежнему просто радовалась жизни, не позволяя житейским заботам и денежным проблемам омрачать эту радость. Бен был великолепным партнером в деле и отдыхе, благодаря ему она в любой компании чувствовала себя красивой и незаурядной, он держался так, будто она, Джи Ди, была здесь единственной достойной женщиной. Конечно же, это была лишь изысканная вежливость с его стороны, но вчера вечером Джи Ди притворилась, что так оно и есть на самом деле.

Вообще-то, подумала Джи Ди, она не стала бы возражать, если бы Бен поцеловал ее: просто так взял бы притянул ее к себе и без всяких церемоний влепил поцелуй прямо в губы. Но, черт побери, он поцеловал ее в лоб – там, у дверей ее комнаты, – и поблагодарил за чудесный вечер – тоже мне, воплощение джентльмена.

Джи Ди вздохнула. Он был сто раз прав, и она не могла не признать этого. Они вместе делали дело, и что-то выходящее за их рамки могло бы просто замутить воду, создать ненужное напряжение. И тем не менее, Бен что-то расшевелил в ней, смутил ее женское начало, дремавшее до сих пор из-за того, что ей было просто некогда – ведь она писала «Дорогу чести»! Но что бы у нее ни клокотало внутри, все это ни к чему не приведет, поскольку вчера вечером мистер Уайтейкер предельно четко обозначил границу, дальше которой их неформальные отношения не могут зайти.

Джи Ди вздохнула и тут же подумала, что ведет себя, как глупый ребенок. Что ей действительно стоит сделать, так это набрать воздуха, решительно выдохнуть его и наконец-то всерьез обмозговать те кардинальные изменения, которые произошли в ее жизни. В какой-то блаженно-невесомый момент вчерашнего золушкиного бала под действием выпитого шампанского она дала согласие на переезд в Калифорнию. Вчера все это казалось очень резонным, но сегодня? Сидя в самолете, увозящем ее в Голливуд с его сиянием и блеском, она поставила под глубокое сомнение разумность вчерашнего решения.

Бен, отодвинув манжету на рубашке, глянул на часы и известил, что они приземлятся через двадцать минут. Линдси просила привести пресловутую Джи Ди прямиком в его квартиру, чтобы лично с ней познакомиться. В том, что сестра и Джи Ди понравятся друг другу, он не сомневался.

Какие сомнения, если и ему, Бену, нравилась эта женщина, не говоря уж о том, что он едва ли смог бы в полной мере выразить в словах свое преклонение перед ее талантом. И, черт бы побрал его мужское начало, он хотел ее. Вечер, который они провели вместе, был прекрасен до того момента, когда он положил руки ей на талию, пригласив на танец. Боже, он просто умирал. Она так подходила ему, заполняя все его чувства тонким женским ароматом и вызывая горячую сладкую боль в паху, от которой не смог избавить его даже холодный душ.

Ну, в одном-то он уверен на сто процентов. В такой ответственный момент его жизни он не позволит себе свалять дурака. Не в его принципах смешивать дело и удовольствие, а Джи Ди была делом и еще раз делом. Вот так-то, заключил Бен.

Объявление о скором прибытии оторвало Бена от раздумий. Он с легкой усмешкой взглянул на ее красную майку и универсальные, для всех случаев жизни, джинсы. Рукава куртки, висевшей у иллюминатора, совершенно обтрепались, а из теннисных туфель вот-вот должны были показаться пальцы. Надо будет послать ее с Линдси в какой-нибудь универмаг, решил Бен. Он даст Джи Ди чек на круглую сумму, чтобы та могла снять приличное жилье и обзавестись приличным гардеробом. Причем ей лучше снять квартиру, а не дом – здесь можно будет установить надежную систему защиты, чтобы никто не смог пройти к ней незамеченным, ему очень важно, чтобы Джи Ди находилась в безопасности. Боже, и откуда у него это неистребимое чувство собственника? Смех и грех!

– Я вся на взводе, – неожиданно подала голос Джи Ди. – Больше того: у меня все поджилки трясутся.

Бен усмехнулся.

– У меня тоже иногда душа в пятки уходит, это уж поверь мне. Но где-то в глубине души во мне живет и не умирает вера, что все будет прекрасно. Я обязан верить в то, что делаю, потому что отвечаю за судьбу и благополучие тех, кто со мной связан, за тебя, например. Ведь ты поставила на мою карту, хотя уже сегодня вечером могла бы за кругленькую сумму продать сценарий Карлу Мартину из «Экскалибер пикчерз».

– Мы уже все обсудили, Бен, – сказала она с беспокойством. – «Дорога чести» – твоя. Наша…

– Спасибо, – сказал он тихо. Черт, у нее невероятные глаза. И эти губы. О чем это они говорили? Да, они – Бен Уайтейкер и Джи Ди Мэтьюз. – Сочинители грез… – сказал он, не заметив, что говорит вслух.

– Сочинители грез? – переспросила Джи Ди. – Не в бровь, а в глаз. Боже, как странно! Именно про это я думала всю прошлую ночь. Я вдруг поняла, что мы оба – сочинители грез…

– Или два величайших идиота века, – сказал он со смехом. – А впрочем, нет – мы должны на все смотреть оптимистически, ведь мы – на пути к вершине.

– Да, сэр, то есть, мистер Уайтейкер, как скажете, так оно и есть, – сказала она, улыбаясь. – Как бы то ни было, какое-то время я буду регулярно питаться, жить в доме, где не течет крыша. Ради одного этого стоило ввязаться в такое дело.

– Только не дом, а квартира. Полагаю, тебе надо поселиться в квартире с самой лучшей системой безопасности из всех, которые есть на свете. Это не Портленд, Джи Ди, и тебе потребуется время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

– Здравствуй, Греховный Город, – драматически продекламировала она.

Бен рассмеялся; самолет тряхнуло – они ехали уже по взлетно-посадочной полосе.

– Ну, вот и приехали, – сказала Джи Ди.

Бен сжал ей руку и тут же выпустил.

– Добро пожаловать в мой родной город, – сказал он, не глядя на нее.

Она кивнула.

– На трон или на плаху, к будущему богатству или грядущей бедности – но мы отправляемся в путь.

– Аминь, – сухо сказал Бен.

Джи Ди секунду поколебалась, прежде чем сесть в отполированный лимузин, который ожидал их в аэропорту.

Когда Бен решил взглянуть на нее, лицо ее было повернуто в сторону бокового окна, а руки вновь плотно сжаты на коленях.

Это поза ее волнения, подумал Бен, умело пробираясь сквозь поток транспорта. Однажды он уже видел ее такой, когда они ехали из оставленного дома в «Хилтон», и она…

Бен нахмурился. Боже, он сидит здесь и читает язык телодвижений Джи Ди, как будто знает ее жизнь до малейших деталей. Но почему, почти ничего о ней не зная, он так хорошо понимает Джи Ди Мэтьюз? Почему малейшее изменение ее голоса сразу говорит ему о ней столь многое?!

– Расслабься, Джи Ди, – сказал он мягко и улыбнулся ей.

Девушка глубоко вздохнула и выпустила воздух.

– Я в состоянии себя контролировать. Я же женщина, а не ребенок, Бен.

Улыбка Бена медленно потухла.

– Знаю. Поверь мне, Джи Ди, я очень хорошо понимаю, что ты – женщина.

Она обернулась к нему, ожидая продолжения, но Бен замолчал, сосредоточившись на дороге. Джи Ди мельком взглянула на руки и поразилась, как побелели костяшки его пальцев, до того сильно он сжал ими руль. Ее губ коснулась мягкая улыбка, и она снова повернулась к боковому окну. Да, подумала она, при всем том, что их разделяет, между ними существует какое-то странное взаимное притяжение. Бен, очевидно, тоже чувствовал его. Вот и хорошо. Она ненавидит страдать в одиночку.

– Боже, – внезапно вырвалось у Джи Ди, – это не дорога, а кошмар какой-то, все гонят так, будто только что ограбили банк и спасаются от преследования полиции.

Бен усмехнулся.

– И к этому ты привыкнешь. – Он включил задние огни и поехал под уклон. – Ну, вот, – сказал он немного погодя, – мы на знаменитом бульваре Уилшайер.

Джи Ди наклонилась вперед, чтобы лучше видеть светящиеся изнутри небоскребы, верхушки которых исчезали в низко висящих облаках. Гигантские пальмы окаймляли широкую автостраду, пышная зеленая трава окружала строения.

Сердце города пульсирует, подумала она, пульсирует стремительно и заразительно. Город будто подталкивал ее, приглашая присоединиться к своему лихорадочному волнению.

– О, а что это? – спросила она. – Как красиво, взгляни только на эти пальмы.

– Это – Плаца. Мы сейчас на Беверли Хиллз, здесь проживают все кинозвезды. Плацу надо видеть весной, когда она вся в цветах. – Бен свернул. – Через пару минут мы будем в Санта-Монике, центральной части Беверли Хиллз, в конце этой улицы и расположен Голливуд.

– Как тут чудесно. Не совсем то, что я ожидала, но все равно очень красиво.

– Я рад, что тебе нравится. Я хочу, чтобы ты здесь была счастлива, Джи Ди.

Девушка быстро посмотрела на него.

– Спасибо, Бен. Очень любезно слышать это с твоей стороны. Хотя, если мне не изменяет память, мое счастье не предусмотрено контрактом.

– Ну… – начал Бен, замолчал и пожал плечами.

Джи Ди, улыбаясь, повернулась к окну, впитывая в себя все, что проносилось мимо нее.

Линдси ждала их в квартире Бена. Едва они вошли, она бросилась в объятия брата, а в следующее мгновение обнимала Джи Ди, которая поначалу ничего не понимала, а потом поневоле прониклась той же радостью встречи.

– Ну, что тебе сказать? – сказала Линдси Джи Ди. – «Дорога чести» – это просто замечательно. Я плакала, пока читала, ведра слез выплакала, честное слово! Теперь мы будем одной командой, все вместе, как хорошая семья.

Из глаз Джи Ди внезапно хлынули слезы.

– Вы… Спасибо, это так хорошо. У меня так давно нет семьи… Что я хочу сказать… Боже, я не в силах сдержаться.

– Пища, – сказал Бен, улыбаясь. – Пища телесная, вот что нам сейчас нужно. Мы сейчас организуем маленькую трапезу.

– Я приготовила бутерброды и фруктовый салат, – сказала Линдси. – Так что прошу к столу. Да, Бен, тебе звонили. Записка на столе в твоей комнате.

– Ладно, – сказал он. – Я пойду переоденусь и посмотрю, от кого записка. – Он пошел из комнаты. – Пища, и еще раз пища, женщины! Иначе я умру.

Линдси засмеялась и пошла было на кухню, но остановилась: Джи Ди стояла как вкопанная, не отрывая взгляда от двери, за которой скрылся Бен.

Очень интересно, подумала Линдси, улыбнувшись. Джи Ди Мэтьюз, кажется, не на шутку озабочена проблемами брата. А Бен? Какие у него соображения в отношении девушки? Линдси хотелось все знать, чтобы потом не оказаться перед фактом. Джи Ди казалась совершенно подавленной, но вместе с тем с первого взгляда произвела на Линдси самое благоприятное впечатление.

– Джи Ди? – позвала Линдси тихо.

– А? – вздрогнула она. – Извините, я где-то витала.

Не где-то, а в спальне Бена, с улыбкой подумала Линдси.

– Не хочешь вымыть руки перед ленчем? Ванная комната прямо около гостиной.

– Да, спасибо. И спасибо за такой теплый прием, Линдси.

– С твоей стороны это был мужественный шаг – отдать Бену права на экранизацию рукописи.

– Как сказать, – проговорила Джи Ди. – Просто, встретившись с Беном, я решила, что не хочу давать рукопись никому другому, ведь он… Что я хотела сказать?.. Пойду умоюсь с дороги.

Джи Ди поспешила из комнаты, а Линдси после ее ухода прыснула. Дело приобретало интригующий оборот.

Стол был накрыт, вернулась Джи Ди, а сразу вслед за нею появился и Бен – по-прежнему в костюме.

– Мне нужно срочно идти, – сказал он. – У меня прямо сейчас деловая встреча. Боже, в такое с трудом верится.

– Во что тебе с трудом верится? – спросила Линдси. – Что-то не так?

– Так ты ведь сама принимала телефонограмму.

– Да, и речь шла о том, что тебе нужно позвонить некоему Клэйтону Фонтэну. Где-то я это имя слышала, но не помню, где и по какому поводу. А кто он?

– Режиссер, – сказала Джи Ди. – Я о нем читала.

– Линдси не придает значения таким вещам, – сказал Бен. – У каждого свои странности. Фонтэн собирался ставить фильм на «Экскалибер пикчерз» при условии, что я буду ассистентом. А когда Мартин сообщил ему о моем увольнении, Фонтэн – можете себе представить – отказался подписать уже готовый контракт со студией. Просто взял и наплевал на них.

– О, Боже, – сказала Линдси, и глаза ее расширились. – Мартин, вероятно, рвет и мечет.

– Совершенно верно. А теперь Фонтэн предлагает встретиться за ленчем и поговорить о моих дальнейших планах. Боже, может быть, мне это снится? Клэйтон Фонтэн из-за меня отказывается от сотрудничества с самой могущественной кинокомпанией Голливуда.

– Значит, он парень с головой, – сказала Джи Ди, кивая.

– Да-а, дела, – покачала головой Линдси. – Ладно, иди, Бенджамин. Не стой, будто тебя пыльным мешком из-за угла ударили. Фонтэн, наверное, уже заждался.

– Да, ты права, – сказал он и направился к двери. – Все равно не могу поверить в это! – Он снова остановился и повернул голову. – Джи Ди, проконтролируй, чтобы сестра за ленчем выпила стакан молока. Уиллоу нуждается в молоке.

– А? – растерянно сказала Джи Ди.

– Клэйтон Фонтэн послал ко всем чертям Мартина… Невероятно!..

Когда дверь за Беном захлопнулась, Линдси рассмеялась и покачала головой.

– Трещотка, да и только. – Она нахмурилась. – Карл Мартин, после того как ему еще раз наступили на мозоль, должен быть в совершенной ярости. Вот это, Джи Ди, вещь нешуточная. Карл – могущественная фигура, у него большое влияние и связи. Ну что же, нам, женщинам, остается только сидеть и ждать, что будет происходить дальше. Пойдем перекусим.

– А о каком таком Уиллоу шла речь?

– Мы обо всем поговорим, Джи Ди, – сказала Линдси, взяв девушку за руку. – Я расскажу тебе про Уиллоу, и мы по-настоящему познакомимся друг с другом. У меня такое чувство, что мы подружимся.

– У меня тоже. Но кто бы этот Уиллоу ни был, босс приказал проследить, чтобы ты пила молоко. Веди к холодильнику – у меня задание.

Линдси рассмеялась, и они, не отпуская рук, пошли на кухню.

– Я без шуток рада, что ты приехала, Джи Ди, – сказала Линдси, уплетая бутерброд. – Мне так был нужен друг.

Джи Ди улыбнулась и оторвалась от салата.

– И мне. Писать – это обрекать себя на одиночество. Зато вдвойне приятно вернуться к жизни и движению.

– Извини, я мешаю тебе есть, но… Какое впечатление на тебя произвела гостиная Бена?

– Класс! Мне очень нравится. Излучает энергию и жизнь, а скульптура – та вообще прелесть!

– Вот как? Очень интересно, – сказала Линдси, продолжая улыбаться одними глазами.


Клэйтон Фонтэн, откинувшись в кресле, подождал, пока официант очистит стол от тарелок и чашек. Прищуренными глазами он долго изучал Бена, прежде чем заговорить.

– Ну, Бен, – произнес он наконец, – я все сказал. Мне кажется…

Бен от волнения покрылся холодным потом.

– …Что вы готовы для этого фильма, и давно. У вас есть все, что необходимо для режиссера, и прежде всего – талант и мастерство.

Бен чуть расслабился.

– Я давно наблюдаю за вами. Да, я был за океаном, но постоянно держал руку на пульсе и следил за всем, что происходит в нашем кино. Но вам нужно ни на минуту не забывать, что Карл так просто все не оставит. Мало того, что вы ушли, хлопнув дверью, по вашей вине сорвался крупный контракт. Этот человек – настоящий маньяк. Следите за тем, что происходит в тылу, Бен. Думаю, он приложит все силы, чтобы сделать вас банкротом, он страшный соперник и не знает жалости. От него можно ожидать чего угодно.

– Понимаю. Он уже пустил слухи о моей бездарности, чтобы отбить у меня спонсоров.

– Трудностей будет, хоть отбавляй, но ничего невозможного нет, – сказал Клэйтон, улыбнувшись. – Как вы мне нравитесь в этой ситуации! Я завидую смелости, с которой вы бросили ему перчатку. Боже, я до сих пор помню то напряжение чувств, с которым жил во время съемок своего первого фильма. Такие вещи не забываются, они на всю жизнь. – Клэйтон помолчал. – Рукопись действительно удачна?

– Она фантастически хороша, – сказал Бен. – Я давно искал именно такую. Теперь она у меня есть, и в моих силах превратить ее в фильм. Замечательный фильм. И я это сделаю, Клэйтон!

– Да, – кивнул Клэйтон, – сделаете. У вас огонь в глазах. Вы напоминаете мне самого себя много лет назад. Но я не хочу поворачивать время вспять. Лучше я останусь в Штатах на время съемок вашего фильма. Пропустить такое? Да ни за что! Вот что, Бен, я пользуюсь определенным влиянием в здешних кругах, не таким, как Карл Мартин, но ко мне здесь прислушиваются, мое суждение для многих является авторитетным. Может быть, мне и удастся привлечь для вас нескольких спонсоров, которые не испугаются Мартина с компанией.

– Почему вы беретесь помочь мне?

– Хотите честно? Я не любил вашего отца, Бен. Уважал его как режиссера, но мне было не по себе от его высокомерия. Я всегда считал его зарвавшимся жлобом… Извините, если я оскорбил вас.

– Не стоит, – сказал Вен. – Джейк Уайтейкер был именно тем, кем вы его назвали. Я всегда рассматривал его лишь как учителя, мастера, но не отца. Ни о чем, кроме съемок, мы и не разговаривали.

Клэйтон удивленно поднял брови.

– Вам здорово удавалось скрывать вашу размолвку. Ни от кого не доводилось слышать о ссорах между вами.

– Знаю.

– Я внимательно наблюдал за вами, Бен: за вашим ростом, учебой. Я все думал, не превратитесь ли вы в подонка, подобно вашему старику. Не превратились. Напротив, я все больше видел в вас себя: та же сила, желание отшлифовать до блеска. Когда я был еще молод, нашлись люди, которые дали мне шанс опробовать себя в этом деле. Теперь я могу вернуть долг. Я помогу вам найти спонсоров. Кроме того, Карла Мартина стоит немного проучить – он того заслужил. Так вот, для начала: я выписываю вам чек, и все необходимые бумаги будут доставлены вам сегодня днем.

Бен наклонился вперед.

– Вы становитесь одним из спонсоров? Но вы даже не читали рукописи, Клэйтон!

Он пожал плечами.

– Вы говорите, что она хороша – мне этого довольно. Потом я позабочусь о том, чтобы о моей поддержке вашего проекта, а также о кознях Карла Мартина стало известно другим. Будет отличная заварушка, и я прямо-таки вижу лицо Карла Мартина, когда он останется с носом. Мне бы хотелось быть у вас персоной грата, чтоб меня пускали в вашу студию, и я мог полюбопытствовать, как создается фильм.

– Само собой разумеется. Но сначала мой автор должен будет сделать сценарий.

– Отлично. Я, например, всегда отказываюсь делать фильм, если автор заявки не в силах сам написать сценарий. Это сводит до минимума возможные недоразумения и ошибки, а кроме того, помогает сохранить в нетронутом виде свежесть и первозданность замысла. Ладно. На сценарий уйдет пара месяцев – достаточный срок, чтобы при некоторой сноровке найти нужных вам людей, подписать контракты, снять частную студию. Вам еще многое предстоит сделать. Плюс, конечно, отыскать спонсоров. Но здесь не особо переживайте: я посмотрю, что тут можно сделать.

– Клэйтон, у меня не хватает слов, чтобы выразить свою признательность.

– Не стоит благодарностей. Я определенно получу массу удовольствия от участия в этом деле. Будем держать тесную связь, Бен. Я буду по мере поступления информации сообщать о денежных делах и о том, что задумал или делает этот чертов Мартин. – Клэйтон поднялся.

Бен тоже встал и пожал ему руку.

– Спасибо.

– Успеха и победы, Бен! Этот разговор у нас не последний. Между прочим, ленч – за ваш счет.

– Торжество справедливости, – рассмеялся Бен.

– Ждите посыльного с чеком на пять миллионов долларов.

– Пять? Целых пять?

Клэйтон захохотал и вышел, оставив ошеломленного Бенджамина Уайтейкера объясняться с официантом.

11

Бен вернулся домой с широкой улыбкой на лице и с бутылкой шампанского под мышкой. Он обнаружил Линдси и Джи Ди уютно устроившимися на черном кожаном диване и болтающими, как две давно не видевшие друг друга подружки. Увидев сияющее лицо Бена, женщины замолчали, и каждая независимо от другой начала строить догадки о причинах такого настроения хозяина квартиры. На прямой вопрос Линдси Бен заявил, что отказывается давать какие-либо объяснения до тех пор, пока не будет разлито шампанское. Линдси принесла бокалы, но пришлось столкнуться с явной дискриминацией: ей налили шампанского лишь на дно.

– Уиллоу еще не дорос до шампанского, – заявил Бен, – радуйся, что я тебе вообще налил.

– Ради Бога! – подняла руки Линдси. – Так отчего ты так взволнован и счастлив? Что там у вас было с Фонтэном?

– Я, – торжественно объявил Бен, – поднимаю тост за человека, которого ты только что помянула, за Клэйтона Фонтэна, за человека, который верит в меня и в мое дело, и не просто верит, а выделяет мне сумму в…

Бен сделал паузу и уставился в потолок.

– Бенджамин Уайтейкер, – возмутилась Линдси, – если ты не заговоришь немедленно, я тебя задушу. Так сколько денег Фонтэн вкладывает в твою картину?

– Пять…миллионов долларов!

– О, Боже, – поперхнулась Джи Ди.

– Шутишь? – спросила Линдси, привстав. – Нет, не шутишь, – сказала она, садясь снова. – По лицу вижу, что не шутишь. Бен, но это же просто фантастика!

– Какие могут быть шутки, – сказал Бен, донельзя довольный произведенным впечатлением. – Но это не все. Он попытается связаться с людьми, которые могут проявить интерес к фильму и вложить в него деньги. Он сказал, что Карл Мартин – это сила, но он не единственный в этом городе, кто обладает авторитетом.

– Карл Мартин? – переспросила Линдси, и улыбка ее потухла.

– Клэйтон сказал, – Бен осушил бокал, и лицо его стало серьезным, – что Мартин – опасный маньяк, и мне нужно в любую минуту ждать от него неприятностей.

– Бен, – спросила Джи Ди, – это действительно так серьезно?

– Да, он обладает большой властью. Слишком большой, но на взгляд Клэйтона – не грех ее и урезать. Поэтому Фонтэн со своей стороны предпримет меры, чтобы блокировать выпады Карла, но в том, что тот сделает все, чтобы помешать нам, он, кажется, не сомневается.

– Не нравится мне все это, – нахмурилась Линдси. – И как далеко такой человек может зайти в своей вражде?

Бен пожал плечами.

– Представления не имею. Первоначально он, вероятно, полагал, что сломит меня, лишив спонсоров. Но что он сделает дальше, когда окажется, что я нашел деньги на фильм, – предсказать невозможно. Поживем – увидим.

– И побережем свою задницу от укусов ос, – решительно заявила Линдси.

– Боже! – сказал Бен.

– Прости, братец, если я оскорбила твой слух. Но эти пять миллионов производят впечатление. Я мало что знаю о Клэйтоне Фонтэне, но то, что он настоящий мужчина, – бесспорно.

– Точно, – кивнул Бен. – Я хочу, чтобы ты познакомилась с ним. Он сказал, что я напоминаю ему его самого в молодости. Да, он молодчага.

– И красавец, – сказала Джи Ди. – Я видела его фотографии.

Бен повернул голову в ее направлении.

– Вообще-то он немного староват для тебя, Джи Ди.

– Возраст ничего не значит. Значение имеет личность, а не то, сколько лет у нее за плечами.

– Неужели? – спросил Бен, избавляясь от галстука. – Помни только, что тебе писать сценарий. Так что времени, чтобы крутить шуры-муры с режиссерами, годящимися тебе в отцы, не будет. Я иду переодеваться.

Он вышел из комнаты.

– Да, он вне сомнения человек настроения, – сказала Джи Ди. – То парит, как орел, а в следующую секунду похож на ощетинившегося ежа.

– Но заметьте, мисс Мэтьюз, – сказала Линдси, – настроение у него резко упало только после ваших рассуждений о красоте и прочих достоинствах Клэйтона Фонтэна. По-моему, зеленые глаза брата стали еще зеленее от ревности.

– Увы, это исключено, – со вздохом сказала Джи Ди. – Он еще до приезда дал понять, что не собирается выходить за рамки деловых отношений. Разумеется, он совершенно прав, так и нужно, но… А впрочем, ничего.

– Тебя не устраивают эти рамки?

– Мне… Боже, я не знаю, Линдси. Признаюсь, Бен показался мне привлекательным, и внутри меня при виде его рождается… притяжение, что ли? В любом случае, какое это имеет значение? Раз Бен сказал, что мы будем придерживаться деловых отношений, так тому и быть.

– Это еще посмотрим, – сказала Линдси. – Все мы на пороге крутых перемен, и самое главное при этом не забывать, что ты сейчас в лодке не один.

– Да, Бен такой заботливый и внимательный к тебе и Уиллоу. Далеко не все старшие братья столь чуткие к своим сестрам.

Бен неторопливым шагом прошел обратно в комнату, читая наброски в блокноте, сделанные им во время полета. У Джи Ди перехватило дыхание – она первый раз видела его в домашней одежде, и до чего же ему шли темные линялые джинсы и голубой свитер поверх клетчатой рубашки. Одежда подчеркивала его узкие бедра, широкие плечи, плоский живот.

Джи Ди скрипнула зубами. Дьявол, а не мужчина! Ну почему он не мог быть лысым и пузатым? Она теряла рассудок при виде его волос, словно специально созданных для того, чтобы запускать пальцы в эти густые каштановые глубины. А тело? Было просто неприличием по отношению к Джи Ди иметь такое тело.

– Бен? – спросила Линдси.

– А? – отозвался он и, не отрывая головы от блокнота, сел в кожаное кресло.

– Джи Ди и я поговорили, пока тебя не было, и решили снять на двоих квартиру с двумя спальнями.

– Очень разумно с вашей стороны, – рассеянно ответил Бен, но мгновение спустя он подскочил, как ужаленный. – Что?

– Будет намного удобнее, если мы отселимся от тебя. Сегодня мисс Мэтьюз могла бы переночевать во второй гостевой комнате, а завтра мы поищем себе местечко где-нибудь поблизости отсюда, чтобы по ходу дела решать все возникающие во время съемок проблемы.

– Хм! – нахмурился Бен. – Ну да, это, конечно, имеет свой смысл. Просто я так привык к твоему каждодневному присутствию, Линдси, что и не знаю… Для одного здесь несколько многовато места… Нет, нет, план, конечно, очень разумен. Вы, кажется, нашли общий язык, и у меня будет меньше болеть о вас обеих голова, если вы вместе.

– О нас обеих? – подняла брови Линдси.

Бен поерзал и снова уткнул нос в блокнот.

– Да, – сказал он нехотя. – Ну, а теперь тихо! Босс будет думать.

Линдси сосредоточилась на изучении своих ногтей, бормоча:

– Н-да, это и вправду становится интересным.

Бен исподлобья посмотрел на нее поверх блокнота.

– Линдси, в этом здании есть несколько пустующих на данный момент квартир с двумя спальнями. Не подсуетиться ли вам и не узнать у управляющего, нельзя ли вам занять одну из них?

– Пошли, Джи Ди, – сказала Линдси, вставая. – Ничего страшного не произойдет, если мы посмотрим, что он нам может предложить. Ну, а не устроит – поищем что-нибудь еще.

– Устроит, – заверил Бен.

– Кто знает, кто знает, – покачала головой Линдси. – Женщины так непредсказуемы в своих капризах.

– Внуши себе, что нравится, и тогда мы с Джи Ди сможем часами работать над сценарием. Все будет намного проще, если мы будем располагаться в одном здании.

Линдси рассмеялась.

– Пошли, Джи Ди, оставим этого сумасшедшего в покое. Пять миллионов определенно вышибли парня из колеи.

– А ну, брысь отсюда, – сказал Бен, указывая на дверь.

Для Джи Ди было совершенно очевидно, что перспектива заполучить в качестве жильца еще одного представителя клана Уайтейкеров показалась управляющему зданием в высшей степени заманчивой. Джи Ди предпочла в такой ситуации молчать в тряпочку и держаться как деревенская кузина, сопровождающая богатую городскую родственницу.

Квартира располагалась на пятом этаже. Из огромных – во всю стену – окон открывался исключительный по своей красоте вид города. Мебель была массивной, выдержанной в темных тонах, ковровые покрытия – шоколадно-коричневые. Хотя квартира и не отличалась особенной индивидуальностью облика, но все в ней какое-то домашнее, от нее веяло уютом и теплотой – и это несмотря на большую площадь и высокие потолки.

Здесь были две большие спальни с ванной комнатой при каждой из них, еще одна ванная – рядом с гостиной. Кухня выходила на солнечную сторону, при ней отдельная маленькая столовая.

С точки зрения Джи Ди, это было одно из самых великолепных мест, в которые ее когда-либо приводили, прямо-таки сошедшее со страниц журнала. Она медленной походкой переходила из комнаты в комнату, стараясь представить, как она здесь живет: ест, спит, ходит босиком в поношенных джинсах. И ничего не получалось! Пока Линдси болтала с управляющим, Джи Ди подошла к сверкающей стене из окон и обхватила себя руками, закрываясь от всего окружающего.

Что она тут делает? – кричал ее рассудок. Она – чужая в этой комнате, в квартире, в этом здании и городе. И Бог свидетель – она чужая в мире Уайтейкеров. Она строила глазки Бену Уайтейкеру, чуть ли не висела на нем, на этом человеке, от которого ее отделяет пропасть. Неудивительно, что с губ его сорвались слова о чисто деловых отношениях. Этого человека должна была смутить сама мысль о каких-либо иных отношениях с ней. Ему и без того пришлось сперва одеть ее с ног до головы, как куклу Барби, прежде чем решиться пообедать с ней в захолустном Портленде.

– Нравится здесь? – спросила Линдси, подходя к Джи Ди.

– Что? А, да, еще бы! Но, Линдси, она такая огромная, такая дорогая… Я… просто не знаю… Я даже не могу представить себя здесь.

– Но ты заслужила это. Квартира – не манна небесная, свалившаяся на тебя невесть откуда. Ты все заработала своим трудом. Управляющий ждет нашего решения. Так как? Будем снимать эту квартиру?

Джи Ди осмотрелась.

– Вероятно, да. Имеет смысл быть поближе к Бену, ведь у меня нет никакого опыта в написании сценариев, только то, что я вычитала в книгах. Мне надо будет о многом спрашивать его. Единственное… Я ощущаю себя здесь самозванцем, которого в любой момент могут вышвырнуть на улицу.

– Джи Ди Мэтьюз! – сказала Линдси. – В конце концов, ты пишешь сценарий по собственному роману. По идее, тебе полагалось бы снять отдельную квартиру, но дело связано со мной и Уиллоу. Правильно? Ну так что, снимаем мы квартиру?

– Ладно, снимаем.

– Улыбнись же! Нам здесь будет уютно, как мышкам в норке. Ну, что? Я говорю управляющему, что завтра мы переезжаем.


Когда часы пробили полночь, Линдси уже час как спала. Перед сном она машинально проделала свой привычный ритуал поглаживания вербы, приложила ее к щеке, подержала каждую ее почку кончиками пальцев и из последних сил заползла в постель. Через минуту она уснула.

В другой гостевой комнате Джи Ди, лежа на удобной кровати, приказала себе прекратить ворочаться, расслабиться и заснуть. Мысли набегали одна за другой подобно реке, вышедшей из берегов и сносящей все на своем пути.

Боже, вот она лежит в кровати, зажатая, как сыр в сандвиче, между двумя спальнями Уайтейкеров из Голливуда. Это было какое-то умопомрачение, настоящее клиническое умопомрачение.

А впрочем… Почему бы и нет, черт побери! Она имеет на то право, сказал бы ей Онор Майкл Мэйсон. Воистину, рассудок у нее лихорадило. Надо спать, потому что, если она не перестанет думать, то заплачет, а если появится хоть одна слеза, то остановить их поток будет почти невозможно. Снова и снова она взбивала подушку, потом ложилась на спину и смотрела в потолок, который в темноте все равно невозможно было разглядеть.


Бен уронил желтый блокнот на пол и выключил свет на ночном столике. Устроив подушки, как ему хотелось, он полежал, прислушиваясь к ночной тишине. Мысленным взором он представил себе Линдси, спящую в одной комнате, и Джи Ди – в другой.

Какое приятное чувство – знать, что в огромной квартире он не один, и она полна людьми, которых он любит… Да, любит. Он любил Джи Ди, в этом не могло быть никаких сомнений.

Бен повернул голову в сторону соседней спальни, находившейся в двух шагах за невидимой в темноте стеной. Там, свернувшись клубочком, спала Джи Ди. Во что она одета? – подумал он. В одну из своих стираных-застиранных рубашек? Или она совершенно нагая, и его руки сразу бы проникли в тепло ее женственности, коснулись атласной кожи. Его рот исследовал бы каждый дюйм ее тела, а она ответила бы на его прикосновение, открывшись ему вся, без утайки, и единение наградило бы их такими ощущениями, о которых они даже и не подозревали.

Боже, как он хотел ее! Бен застонал, и его тело отозвалось на вспышку мыслей и чувств горячей, пульсирующей болью в паху. Зачем он так мучает себя? Он же понимает прекрасно, что не может и не должен спать с Джи Ди Мэтьюз. Смачно выругавшись, Бен обхватил голову руками и повалился лицом на подушку.


Дедушкины часы в углу гостиной пробили полночь. Меридит вытерла слезы со щек и от теплого пламени в камине обернулась к Палмеру, сидевшему на диване.

– Ну, вот ты теперь знаешь все, – сказала Меридит дрожащим голосом, – об этой грязной, убогой истории моего замужества.

– Меридит, – сказал Палмер, вставая.

– Нет, прошу тебя, – почти вскрикнула она, подняв руку, – не трогай меня сейчас, ничего не делай. Сиди и переваривай то, что я рассказала. Может быть, тебе даже лучше пойти домой и там спокойно все обдумать.

– Меридит, – сказал Палмер, усаживаясь на прежнее место. – Мне очень жаль, что на твою долю выпало такое. Но Джейк мертв, его роман закончен, и ты свободна. Ты говорила, что не сможешь выйти за меня, не рассказав всю правду. Ты ее рассказала. У меня сердце разрывается при мысли о том, что тебе пришлось перенести.

– Я так боялась говорить про это, Палмер.

– Но, Господи, почему? – Он встал, подошел к ней, притянул к себе. – Ты ведешь себя, как будто в чем-то виновата, Меридит, хотя прекрасно знаешь, что это не так.

– Правда стоила мне дочери – я потеряла ее на десять лет, а потом еще на год. Я боялась, что все это повторится с тобой. Я не могу быть спокойной и здравомыслящей, когда речь заходит о моей прошлой жизни.

– Естественно. Я очень даже тебя понимаю. Но теперь все сказано, все точки расставлены… – Он улыбнулся. – И я хочу услышать от тебя ответ на мое предложение. Меридит, я прошу выйти за меня и предлагаю соединить наши жизни. Призрак Джейка отныне не стоит между нами. Ты свободна для любви и счастья. Скажи: выйдешь за меня?

Слезы потекли по лицу Меридит.

– Да, да, Палмер. Я пойду за тебя, и так скоро, насколько это позволяет закон. Для меня большая честь и великое счастье стать твоей женой и провести рядом с тобой остаток дней.

– Слава Богу, – сказал он, запечатывая ее рот поцелуем.

В те же часы полуночи Карл Мартин сидел в грязном шумном баре за много миль от роскошных особняков и квартир Беверли Хиллз и пристально глядел на дородного мужчину с сальными волосами, с лицом, на котором запечатлелись следы не одной уличной потасовки, с татуировкой на руках. От запахов пива и пота, витавших в воздухе, Карла подташнивало, но он был при деле.

– Инструкции ты получил, – сказал Карл. – Начнешь с перетряски белья – наверняка в его прошлом есть пятна. Если он, не дай Бог, чист, как стеклышко, проверяйте по списку остальных: сестру, мать… ну и так далее. Мне необходимо иметь компромат, который я мог бы использовать как оружие против этих Уайтейкеров. Разумеется, если ты сумеешь что-то отыскать, я плачу – и очень хорошо.

– А если они чисты?

– Ты осел! Этот список содержит столько имен, что не найти что-то компрометирующее в принципе невозможно.

– А дальше? Вы будете шантажировать Уайтейкеров, угрожая обнародовать информацию?

– Не твое собачье дело, что я буду делать с информацией, – сказал Карл. – Твое дело – добыть нужные сведения, ничего больше. Я дал тебе домашний телефон, чтобы ты мог выходить на связь по мере поступления сведений. Деньги – по мере сбора материала. И запомни – слухи меня не интересуют. Мне нужны неопровержимые доказательства.

– Да, это деловой подход.

– Боже, я сматываюсь из этой вонючей дыры, пока меня не стошнило.

– Это лавчонка моего зятя, – сказал мужчина, прищурившись. – Людям, которые ее посещают, здесь нравится.

– Я не из их числа. С сегодняшнего дня я сам буду называть место встречи.

– То есть, вы слишком благородны, чтобы приходить сюда, так вас надо понимать?

– Именно так, – подтвердил Карл, поднимаясь со скамейки. – Итак, за работу. За оперативность плачу вдвойне, учти.

Мужчина посмотрел вслед поспешно уходящему президенту компании, и желваки у него заходили:

– Черт! До чего же я ненавижу эту…

И в это же самое время в Нью-Йорке Дэн О'Брайен, еле волоча ноги, взбирался вверх по ставшей бесконечной лестнице, которая должна была в конце концов привести его домой, к приветливой и уютной постели. Он чувствовал себя, как если бы нес охапку кирпичей: его бросало то в жар, то в холод. Он сумел сегодня доиграть пьесу, но голос в финальном акте западал, и горло болело.

Войдя в квартиру, Бен пошарил в серванте в поисках пакетиков с чаем – они в итоге оказались за коробкой с кашей. Поставив воду кипятиться, он стащил туфли и плюхнулся на диван, зажав пальцами ноющие виски.

Я болен, и к черту всех, с раздражением подумал он. Да и кто бы выдержал такой темп? Спектакль за спектаклем, вечеринка за вечеринкой, интервью, фотосъемки…

Господи! Дэн осознал, что вымотан и умственно, и физически. Завтра ему надо всерьез поговорить – если у него еще останется голос – с агентом, сказать ему, чтобы он сократил до минимума его светскую жизнь, всю эту работу на публику. Довольно. Он хотел быть только актером и после работы приходить домой и оставаться наедине с самим собой. Даже Криста уставала от бесконечной череды светских раутов и приемов и сказала, что Дэвид уже начал жаловаться на ее вечное отсутствие дома.

Дэн налил чашечку чая, размешал ложечкой мед и выпил. Содрав с себя одежду, он со стоном заполз под одеяло.

И заснул.

И как всегда видел сны о Линдси.

На следующий день Дэн едва смог дойти до телефона и позвонить Кристе. Та вместе с Дэвидом без промедления приехала к нему, и через полчаса Дэна отвезли в больницу с диагнозом «острая пневмония». У него был жар, и он то и дело звал Линдси, требовал, чтобы ее пропустили к нему.

– А где же эта Линдси Уайт? – спросил врач Кристу. – Я подозреваю, что мистеру О'Брайену для успешного выздоровления и последующего восстановления сил было бы крайне желательно присутствие этой женщины или девушки. Вам не известно, где отыскать ее?

– Нет, – сказала Криста. – Она… Кажется, она уехала. Извините, но я не имею представления, что это за человек и где ее искать.

– Черт! – сказал врач и ушел.

Вечером роль ветерана войны играл дублер Дэна Брэд Дункан. Отзывы были хорошими, отмечалось, что хотя Брэд и не столь силен и ярок в этой роли, как Дэн О'Брайен, но он несомненно имел все данные стать со временем отличным актером. На вечеринке после спектакля записки с телефонными номерами вкладывались уже в руку Брэда Дункана, и тот тщательно складывал их в карман – на будущее.

Температура у Дэна все росла, дыхание стало затрудненным, и врач срочно потребовал кислородную подушку.

– Линдси, – бормотал больной. – Ах, Линдси, пожалуйста.

– Да, да, я здесь. Я Линдси, – сказала сестра, взяв его за руку, – только успокойтесь и отдохните. Я здесь.

Дэн сжал женскую руку и прекратил бредить. Сестра покачала головой и нахмурилась.

Через три недели, когда доктора разрешили Дэну вернуться к работе, тот, придя в театр, обнаружил, что Брэд Дункан – звезда пьесы, и теперь уже он, Дэн, обозначен в афишах как дублер.

– Мне так жаль, Дэн, – сказала Криста, увидев его.

Дэн пожал плечами, челюсть его окаменела.

– Это просто непорядочно, – возмущенно продолжала Криста. – По их вине ты заболел. Такой режим работы никто не смог бы вынести…

– Да, да, – прервал он ее, – это оборотная сторона нашего бизнеса.

– Ты останешься?

– Да, пока.

– Я так волновалась, когда ты заболел.

– Я ничего не помню, что со мной было.

– Ты звал ее, – сказала Криста. – Ты все время просил прийти Линдси Уайт. Я ощущала себя такой беспомощной, потому что не знала, кто она и где она.

– Ее не существует в природе.

– Брось! Она существует, и ты ее любишь.

– Хватит, а? Мне действительно не хочется говорить на эту тему.

Криста вздохнула.

– Ладно, Дэн. Между прочим, поговаривают, что Брэд начал баловаться наркотиками.

– Да? – сказал он. – Это тоже издержки славы.

– А поэтому все полагают, что он долго не продержится, и тебе опять дадут роль. Все страшно разозлились, что с тобой так обошлись. Обстановка в труппе очень напряженная, и это начинает сказываться на спектаклях. Имей терпение, и все будет хорошо. Тебе вернут роль, вот увидишь.

– Знаешь что, Криста? Какое-то время я тут еще пробуду – ради денег. Моя мать нуждается в деньгах, и она заслужила их. Но что касается главной роли… Я не возьму ее, даже если меня будут упрашивать на коленях. Я многому научился, многое понял после того, что со мной приключилось. Я стал мудрее и, Господь свидетель, чувствую себя на сотню лет старше. Дэн О'Брайен вырос, и теперь, можешь мне поверить, – все будет по-другому. Пришло время позаботиться о себе, потому что больше некому это сделать. Мне надо позвонить.

– Что-то важное?

– Да не особо. Просто я увольняю моего агента.

– О, Боже, – сказала Кристи.

– Да, пока не забыл – поблагодари Дэвида за видеопленку с записью моей игры. Если я кончу жизнь чистильщиком обуви, у меня будет что вспомнить. Пока!

– Черт их всех побери, – прошептала Криста, – за всю их подлость. И эту Линдси, кто бы она там ни была, – тоже.

12

Линдси поправила твидовый пиджак, который надела поверх белой шелковой блузы, и пригладила черную юбку. Еще немного поерзав в довольно неудобном, жестком кресле, она улыбнулась вошедшему в кабинет и устроившемуся за столом представительному мужчине лет шестидесяти.

– Извините за задержку, мисс Уайтейкер, – сказал мужчина.

– Ничего страшного, мистер Фрэзер, – сказала она. – Ваши люди много поработали при прежних визитах ко мне, и теперь нам только остается подписать договор об аренде студии озвучивания, редактирования и монтажа. Контракт я тщательно изучила, так что не буду вас задерживать.

Мистер Фрэзер отвел глаза и начал крутить в пальцах шариковую ручку, подобранную с письменного стола.

– Да, это все хорошо. Но… э-э… кажется… похоже на то, что возникла некоторая неувязочка. Знаете, тот случай, когда левая рука не знает, что делает правая. Мой старший ассистент, не поставив меня в известность, уже пообещал помещение кому-то там еще. Я очень извиняюсь за все это недоразумение, но… – Его лоб вспотел. – …Такое иногда случается.

Черт, подумала Линдси. Из всех студий, о которых она узнавала, эта была, безусловно, лучшей. И вот, в тот момент, когда все, казалось бы, устроено, и дело остается за одной подписью, такой удар. Ну, можно ли быть такими раззявами? Если только не… Неужели такое возможно? Попробуем-ка проверить, не сходя с места…

– Так, значит? – холодно воскликнула она. – У меня к вам будет только один вопрос: какую тактику использовал Карл Мартин? Деньги? Или угроза?

Голова мистера Фрэзера дернулась, а лицо залилось краской.

– Я попала в точку, мистер Фрэзер?

– Понятия не имею, про что вы тут говорите, – сказал тот твердо.

– Да? – просто сказала она. – А мне кажется, имеете. Интересно было познакомиться с человеком, который берет под козырек при первой же команде Карла Мартина. Вы мне не казались тем, кто испугается гнева Мартина, но, – она пожала плечами, – жизнь полна неожиданностей.

– Хватит, мисс Уайтейкер, – сказал Фрэзер, повысив голос. – Я не желаю больше слушать вас.

– Или это деньги? – Линдси огляделась. – Я вижу, что у вас губа не дура, и вы предпочитаете, чтобы вас окружали только вещи категории люкс. Так сколько вам заплатил Мартин, чтобы вы не заключали с нами соглашения?

Мистер Фрэзер хлопнул по столу ладонью.

– Прошу вас покинуть мой кабинет, и немедленно!

– Конечно, – сказала Линдси, поднимаясь, но в следующее мгновение она опять сидела в кресле. – Между прочим, сегодня за ленчем моя мать упомянула, что она вместе с вашей женой возглавляет Фонд помощи сиротам. Мама так высоко отзывалась о миссис Фрэзер. И после этого увидеть в такой постыдной роли ее мужа…

– Довольно, – звенящим голосом крикнул мистер Фрэзер. – Я не беру взяток, чтоб вы знали, мисс Уайтейкер. Карл Мартин пригрозил забрать обратно то огромное пожертвование, которое сделала по адресу Фонда «Экскалибер пикчерз», если я сдам вам под аренду студию. Эти пожертвования – гордость и радость моей жены. Господь не даровал нам детей, и фонд для нее стал чем-то вроде ребенка. Я не хотел вмешивать в это дело жену, но и делать вам отказ под другим предлогом мне было не по себе. Дорогая моя, этот человек пышет ненавистью к вашему брату и готов пойти на все, чтобы преградить Бенджамину Уайтейкеру путь к успеху.

Холод пробежал по спине Линдси, но она старалась не терять самообладания.

– Мы в курсе того, как к нам относится Карл Мартин.

Их взгляды скрестились, и Фрэзер не выдержал.

– Ладно, – сказал он, отводя глаза. – Я лично займусь поисками жертвователей для жены на тот случай, если «Экскалибер пикчера» отзовет свой взнос. Она бы никогда не одобрила мои действия, если бы узнала, что я уступил Мартину. Сейчас я принесу бумаги, и мы их, не сходя с места, подпишем.

Он встал и первый раз за все время беседы улыбнулся.

– Передайте брату, чтобы он сделал действительно хороший фильм.

Линдси улыбнулась в ответ.

– Это я вам гарантирую. А еще – хочу вас поблагодарить, мистер Фрэзер.

Только сидя в машине и слившись с общим потоком транспорта, Линдси позволила себе засмеяться от радости по случаю одержанной победы. Этот раунд остался за ней, подумала она, мельком глянув на кейс, в котором лежала бумага с договором об аренде. Она поняла, что победит, едва только увидела краску на лице Фрэзера, и интуиция подсказала ей, что нельзя уходить, пока хозяин кабинета не сдастся. И вот – ее распирало от гордости.

Карл Мартин показался ей похожим на гигантского осьминога, протянувшего свои щупальца в самые отдаленные уголки их с Беном жизни. Самым пугающим было то, что предсказать, откуда будет нанесен следующий удар, – невозможно!

Но первую победу следовало как-то отметить, и Линдси знала, как она отпразднует свой успех. В течение следующего часа она с фотоаппаратом в руках бродила по знаменитому во всем мире Фармерз Маркет – Сельскому рынку, шестым чувством улавливая момент, который она хотела бы перенести на пленку.

Рынок пестрел яркими красками и был переполнен людьми. Ряды торговцев выставляли на всеобщее обозрение нескончаемую вереницу сокровищ. Здесь было все, что только можно себе представить, и это поистине мир в мире, подлинная Мекка для фотографа.

Даже любовь отступила для Линдси на второй план, пока с фотоаппаратом в руках она выискивала сюжеты и щелкала кадр за кадром. Через час с лишним она упала на сиденье машины, смертельно усталая, но горящая нетерпением как можно скорее проявить и своими глазами увидеть то, что засняла. Она взялась за руль, но тут же отпустила его и нахмурилась. Она вдруг поняла, что в течение часа с лишком снимала материал о семьях: матерях, отцах, детях… Разных возрастов, национальностей, культур, но всегда это было улыбающееся лицо того прочного и вечного союза людей, который называется семьей.

– Уиллоу, крошка моя, – прошептала она, кладя руку себе на живот. – Извини ради Бога, но что же – у тебя и в самом деле не будет папочки, и ты будешь сиротой? У тебя будет Бен, будет Палмер, но достаточно ли этого? Не придется ли тебе так же страдать от одиночества, как и твоей взрослеющей, а затем уже и стареющей матери? Но, Господи, она так не хочет, чтобы ты был одинок, малыш.

Линдси смахнула непрошеные слезы, завела мотор и поехала домой. Эйфория улетучилась, и черная тоска обволокла ее и без того истощенную страданиями душу.


Клэйтон кивнул, и худой мужчина лет сорока сел в кресло за его столиком. Они сидели в дорогом ресторане.

– Извини за опоздание, приятель, – сказал мужчина, – но когда ты услышишь новости, которые я принес, ты простишь меня. Ты и твой Уайтейкер-младший разворошили осиное гнездо, так-то старик!

– Погоди, не продолжай, – сухо сказал Клэйтон. – Имя главного шершня – Карл Мартин, не так ли?

– Так ты в курсе? Но зато вряд ли знаешь, что сегодня утром этот могущественный человек сам, собственной персоной, появился в моем офисе. Я, признаться, даже не предполагал, что он может беседовать с кем-то ниже губернатора штата и не иначе как в своем кабинете в «Экскалибер пикчерз».

Клэйтон негромко рассмеялся.

– Ну, Билл? Не томи меня. Что ему надо было?

– Наши с тобой приятельские отношения ни для кого не секрет, а кроме того, он не может не знать, что я кандидат номер один в совет директоров его студии, как только там возникнет вакансия.

– Это уже теплее, – сказал Клэйтон, сузив глаза.

– Карл Мартин, нужно отдать ему должное, говорил без обиняков, просто и предметно: если я окажу поддержку Бену Уайтейкеру в съемках фильма, он использует все свое влияние и власть, чтобы не допустить меня к этому креслу.

– Черт, – сказал Клэйтон, мускулы его щеки дрогнули.

– Я разыграл маленькую комедию, сделал вид, что принял все близко к сердцу и сильно испугался. При этом с трудом удавалось удерживать себя от того, чтобы не съездить со всей силы по его самодовольной роже. Он ушел из моего офиса уверенный, что я у него под ногтем – это я-то, ветеран морской пехоты! Я по-прежнему готов дать пять миллионов, Клэйтон. Я позвонил отцу – тот тоже служил в морской пехоте – и он просил передать, что со своей стороны дает пять миллионов. Чеки получишь сегодня днем.

Широкая улыбка разлилась по лицу Клэйтона.

– Я всегда был поклонником морской пехоты.

– У тебя чертовски верный вкус, старик. Но ты ввязываешься в нешуточную войну, ты хоть понимаешь это?

– Знаю, Билл, – сказал Клэйтон, и улыбка сошла с его лица. – Знаю.


В последний раз взглянув на стол и решив, что все стоит на своих местах, Линдси отправилась на поиски Джи Ди. Она нашла ее в ванной комнате, с отвращением разглядывающей собственное отражение в зеркале.

– Джи Ди? – мелодично спросила Линдси, входя в ванную. – Готова ли ты? Бен и Клэйтон будут здесь с минуты на минуту. Обед осталось только подать. Бен знает, что я не самый искусный повар в мире, так что если к утру мы все откинем концы, вина будет целиком на нем. Он сам потребовал домашней пищи, потому что обеды в ресторанах им до смерти надоели за три недели поисков натуры для съемок. Джи Ди, ты меня слушаешь?

– Что? – спросила та, поворачиваясь к Линдси.

Линдси засмеялась.

– Ясно. Ты не слышала ни слова из того, что я сейчас говорила. О, богиня, ты ослепительна! – Она оглядела бледно-голубую блузку поверх длинной, до пола черной юбки. – Просто сногсшибательна!

– Ты, правда, так думаешь? Боже, я чувствую себя ребенком, тайком залезающим в чьи-то взрослые наряды.

– Это твои наряды. Точно так же, как и те, что висят в твоем шкафу вместе с ярлыками, которые ты даже не потрудилась оборвать.

– У меня не было повода надеть что-нибудь, помимо джинсов и шорт. Я ведь безвылазно работала над сценарием все это время.

– Лучше сказать, надрывалась. С тех пор, как Бен уехал в экспедицию, ты почти не выходила на свежий воздух. Ты в городе уже два месяца, а, кроме квартиры, нигде, в общем-то, и не бывала. Зато теперь Бен вернулся и сможет помочь тебе со сценарием.

– Я кончила его сегодня, – тихо сказала Джи Ди.

– Ну, это ты за столом шути. Подожди? В самом деле, что ли? Он уже сделан?

– Ну, надо еще посмотреть. Может быть, Бен его не одобрит.

– Но ты его закончила? Джи Ди, ты не представляешь, как это замечательно! Бен будет вне себя от радости. Если только я с ним вообще заговорю.

– Да, после воплей, которые ты устроила по поводу того, что в экспедицию берут не тебя, а Клэйтона, перейти на нормальный тон будет непросто.

– Дело было не во мне, а в Уиллоу, как ты понимаешь. Бен носится с моей беременностью, как с писаной торбой. Можно подумать, глядя на него, что я – единственная женщина, которая когда-либо собиралась родить. Это ж надо сказать такое: путешествие будет для меня слишком трудным в моем положении.

– Прошу тебя, – умоляюще подняла руки Джи Ди. – Я уже тысячу раз это слышала.

– Извини, – сказала Линдси, – я все еще не могу остыть.

– Так ты уверена, что я выгляжу хорошо? – спросила Джи Ди.

Линдси доверительно улыбнулась ей.

– Ты выглядишь прелестно. Ты ведь тоже скучала по Бену, а?

– Я?.. Скучала. Бог знает, почему. Он на меня не обращает никакого внимания, только проверяет, что я сделала, да просит следить, чтобы ты пила молоко и не перенапрягалась. Он не видит во мне женщину, я всего лишь некий одушевленный объект, на лбу у которого написано: «писатель».

– Он весь в фильме сейчас, и ты это знаешь. Имей немного терпения и войди в его положение.

– Только этим и занимаюсь. А что мне еще остается? Ничего.

– Ты ведь любишь Бена, а?

– Люблю? Нет, такого я никогда не говорила. – Джи Ди присела на краешек кровати. – Да, люблю, черт меня возьми! Я даже не знаю, когда это случилось. Просто случилось, и все тут. И теперь у меня предчувствие, что твой красавец братец окончательно разобьет мое глупое сердце – я ведь совсем не в его духе, и ты это знаешь. Из твоих рассказов я поняла, что ему нравятся пышные блондинки, а я? Низенькая, темноволосая и плоская, как доска!

– У тебя прекрасная фигура, Джулия Диана, и я не желаю больше слушать эту самоуничижительную белиберду. А что касается любви к Бену – так ведь я знаю, поверь мне, как это вдруг внезапно обрушивается на тебя, и ты совершенно беспомощна противостоять наваждению. Но не спеши объявлять свое сердце разбитым, пока для этого не появятся веские основания. Бен сейчас пребывает в другом измерении. Так что потерпи немного.

– Немного – значит вечность? – спросила Джи Ди с улыбкой. – Кстати, тебе очень идет это платье. Золотой цвет чудесно гармонирует с твоими волосами.

– А под золотом скрыт маленький баскетбольный мячик – ребеночек. Я не думала, что живот обозначится так рано – я всего-то на пятом месяце. Это Уиллоу наливается соком от того молока, которое вы в меня регулярно вливаете.

– Линдси, Линдси, ты светишься, ты вся полна женственности. Беременность определенно красит тебя. От тебя исходит какое-то свечение. А отец ребенка? Ты о нем все еще думаешь?

– Каждый день, – тихо сказала Линдси. – И каждую ночь вижу во сне. Я всегда буду любить его, Джи Ди. Никто другой не займет его место в моем сердце, в моей душе.

– Как бы я хотела… А впрочем, давай я помогу тебе с обедом. У меня отменно получались бутерброды с ореховым маслом – помнишь то, что показывают в рекламе по телевизору. Это, пожалуй, все, что я умею готовить.

– Говорила ведь Бену, что сумасшествие – устраивать прием с домашним столом. Придет Фонтэн, и человеку, добывшему для фильма двадцать миллионов, подадут жареное мясо, вареную картошку и бобы из банки. Вообще-то мы несерьезно подошли к этому моменту.

– Двадцать миллионов, – пробормотала Джи Ди, покачивая головой. – Фантастика!

– По большому счету, гроши, если ты заглянешь в расходную книгу. Ты и представить не можешь, сколько стоит частная студия, например.

– Ладно, ладно, мисс ассистент-администратор, я уже поняла, – со смехом оборонялась Джи Ди. – Главное для меня, чтобы остались деньги нанять исполнителей, а то еще позабудете. Мне даже не верится, что живой человек из плоти и крови станет Онором Майклом Мэйсоном.

– У меня тоже мурашки бегут по коже при одной мысли об этом, – сказала Линдси, машинально положив руку на живот.

– Вот видишь, ты меня понимаешь.

Зазвонил звонок.

– А вот и они, – встряхнулась Линдси. – Пойдем, прелестница.

– Пожалуй, я лучше отсижусь в шкафу, пока Фонтэн не уйдет.

Линдси открыла дверь и сразу оказалась в объятиях брата. Он долго держал ее так, потом отодвинул на расстояние вытянутой руки и критически осмотрел с головы до пят.

– Прекрасно, – сказал Бен. – Ты здорово выглядишь, Линдси. Как себя чувствуешь?

– Превосходно.

Бен наклонился к животу и заговорил:

– Привет, Уиллоу! Как жизнь, крошка? Ничего? Тебе там удобно?

– Бенни, прекрати, – сказала Линдси, смеясь во весь голос. Она встряхнула брата за плечо и посмотрела за его спину. – А где гость?

– Он задержался наверху, в моей квартире. Ему надо позвонить кое-кому. Он сейчас придет.

– Отлично, – сказала Линдси, закрывая дверь. – Боже, вы только взгляните на его загар!

Бен рассеянно улыбнулся.

– Загоришь тут, когда за три недели объедешь пустыни четырех штатов. Мы просто изжарились.

– Ну, мы рассчитываем услышать от вас полный и детальный отчет. Извини, милый, надо проверить бобы. Бен, это не обед, а какой-то кошмар, в чем целиком твоя вина. Ладно, иди поздоровайся с Джи Ди, пока я взгляну на плоды моих кулинарных усилий.

Поздороваться с Джи Ди, повторил в уме Бен, рассматривая спину уходящей на кухню Линдси. Он здоровался с ней каждую ночь, ворочаясь в очередной гостиничной кровати, все три недели поездок. Он слышал ее голос, видел ее улыбку, порывался взять ее в свои руки… и… Полегче, Уайтейкер! Не позволяй себе всерьез думать об этом. Он просто повернет голову, увидит ее и спросит, как продвигается сценарий. Слава Богу, он не мальчик и может держать себя в руках.

Бен медленно перевел взгляд в сторону Джи Ди. Боже милостивый, застучало в его мозгу, она же прелестна.

И жар, пульсируя, охватил его тело снизу.

– Привет, Бен, – еле слышно сказала Джи Ди. Ее голос ласкал и обволакивал, словно бархат.

– Джи Ди, – сказал он и почувствовал, что голос у него сел. – Ты просто… просто красавица! – Бен остановился. – Черт, ты выглядишь невероятно красивой!

– Спасибо.

Бен медленно подошел к ней не в силах понять – чьей же воле сейчас подчиняется, и остановился, чувствуя, как в ушах нарастает страшный шум.

Бен, Бен, Бен, думала Джи Ди. Она ощущала жар его тела, аромат одеколона и запах, присущий только ему. Боже, как она хотела этого мужчину! Невидимые линии сексуального напряжения как будто возникали между ними, они притягивали и дразнили. Ей следовало бы произнести хотя бы одно слово, пока она не показала себя ну совсем уж полной дурой.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала она сбивчиво. Господи! Ничего умнее она не могла сказать!

– До чего же радостно вновь оказаться дома, Джи Ди. (Я скучал по тебе чертовски). Как продвигается сценарий? (И так хотел тебя, Джулия Диана).

Вот оно – главное. Это было правдой, теперь он мог не сомневаться. Черт побери, что же ему делать? Все должно быть только на деловой почве, только на деловой, только на деловой.

– Линдси здорово выглядит. Я так ценю твою заботу о ней!

– Вообще-то, вовсе не обязательно так суетиться вокруг нее – она сама слишком ценит и любит своего Уиллоу, чтобы присмотреть за собой. (…А Джи Ди Мэтьюз не меньше любит и ценит Бена Уайтейкера!) Она очень хорошо умеет заботиться о себе, Бен.

– Это хорошо. Я… А-а, черт!..

Бен взял ее лицо ладонями и впился ртом в губы. Глаза Джи Ди широко распахнулись от удивления, но уже секунду спустя Бен продвинул язык между губами в сладкую темноту рта. Руки Джи Ди обвились вокруг его шеи, а ресницы опустились. Она смело встретила удар его языка, ответив тем же. Она столько грезила о его поцелуе, фантазировала и жаждала его. Ее грудь напряглась, потяжелела, внутри вспыхнул огонь и пронзил тело насквозь. Бен!

Позвонили в дверь. А поцелуй все продолжался и продолжался.

Из кухни вышла Линдси.

– Отчего вы не откроете? О-о-о! – Она улыбнулась и захлопала в ладоши. – Наконец-то вас стало двое! Ах, да, дверь. – Она поспешила ее открыть. – Привет, вы, должно быть, Клэйтон Фонтэн?

– Да, – сказал гость, улыбаясь. – А вы – Линдси? Много о вас наслышан.

– Пожалуйста, входите. Ну, а эта парочка… Бена вы знаете, а рядом…

– Знаменитая Джи Ди Мэтьюз, – сказал Клэйтон, усмехнувшись. – Хвала Господу за то, что я лицезрею. Я уже думал, что мне придется огреть его доской, чтобы вынудить признаться в том, что и без того уже явно. Целых три недели! Да мне медаль нужно дать за то, что я терпел все его излияния и при этом не придушил. Как вы полагаете, не нужно ли им набрать воздуха?

– Представления не имею. Не хотите ли до прояснения ситуации пройти со мной на кухню? Я готовлю обед.

– С радостью. Думаю, тут и без нас разберутся. А впрочем, все это глупости – они даже не осознают, что мы в комнате.

Линдси засмеялась и повела гостя на кухню.

– Хотите выпить? – спросила она.

– Нет, спасибо, не сейчас.

– Клэйтон!.. Можно я буду называть вас Клэйтоном?

– Конечно!

– Я хотела поблагодарить вас за все, что вы делаете для Бена и его картины. У меня нет слов, чтобы выразить…

Клэйтон поднял руку, останавливая ее.

– Слова благодарности ни к чему. Мне доставляет огромное удовольствие вариться во всем этом. Фильм будет замечательный, Линдси, у меня на это чутье. Бен – просто блеск! Он лучше, чем просто хорош, он великолепен. Кроме того, он, по моему глубокому убеждению, на голову превзойдет отца. Да, этот фильм весь город пошлет в нокаут. Кстати, я не делаю ошибок в том, что касается кинобизнеса, и это чистая правда.

Линдси рассмеялась.

– Какие чудесные слова, на меня они действуют очень успокаивающе. Я так хочу стать свидетелем успеха Бена.

– Что и произойдет, ручаюсь вам. – Он помолчал. – У вас такой прелестный смех. Вы и в самом деле красивая женщина. Бен много раз повторял это, но братья всегда пристрастны в своих суждениях. Сейчас я вижу, что он не шутил. Вы и вправду красавица.

– Спасибо, Клэйтон, – сказала Линдси, кладя бобы на блюдо.

– А беременные женщины, кроме всего прочего, обладают особой красотой, не поддающейся определению, ее не запечатлеешь на кинопленке или на холсте художника.

Линдси посмотрела на Клэйтона, не в силах скрыть удивления.

– Что вы хотите, – улыбнулся тот, – три недели в обществе вашего братца Бена! Или вы забыли об этом? Мне все известно про Уиллоу. Грандиозное имя. Мне, во всяком случае, нравится. И вообще, вы на редкость отважны, если в одиночку решили пробираться через все это.

– Не в одиночку, – уточнила Линдси, раскладывая картофель. – У меня есть Бен, Джи Ди, мама и Палмер, ее новый муж. У последних двух сейчас медовый месяц, и они прибудут завтра вечером. Нет, Клэйтон, я не одинока. Все эти люди заботятся обо мне, и если что-то нужно, надо лишь их попросить, они всегда рядом…

– И я тоже, – прервал он ее.

Линдси снова посмотрела на него.

– Извините, не поняла?

– Линдси, я все это время буду рядом. Меня так увлекла идея с фильмом Бена, что я пока решил ничего не ставить сам. Не поймите меня неправильно, я вовсе не собираюсь на что-либо претендовать. Я просто буду присутствовать на третьем плане и наблюдать. И я хотел бы быть включенным в список тех людей, которые всегда готовы помочь вам. И между прочим: у нас, как в Ноевом ковчеге, все твари по паре: Бен с Джи Ди, ваша мама с ее новым мужем. А я ничем не связан и одинок. Так что без колебаний приходите ко мне, если моя помощь будет полезной для вас.

– Чего ради? Я имею в виду, с чего это вдруг вы делаете такое предложение незамужней беременной женщине, которую увидели всего-то десять минут назад?

– Мы встретились вообще-то три недели назад, – сказал Фонтэн, усмехнувшись. – Я в курсе, что вы – исключительно талантливый фотограф, и ваш творческий псевдоним Линдси Уайт. Я в курсе, что вы смотрели «Касабланку» одиннадцать раз и столько же раз над ней плакали. Я знаю, что вы обожаете много и хорошо поесть, но при этом не полнеете, а из всех блюд предпочитаете Макдональдсы. Продолжить?

– Не стоит. Зато я сейчас узнала, что мой брат не в меру болтлив.

– А еще я знаю и вижу это теперь своими глазами, что вы поразительно красивая, – добавил Клэйтон, проведя пальцем по ее щеке.

– Клэйтон, я… – начала она, не глядя на него.

– Знаю. Вы любите отца ребенка, но его нет здесь, Линдси, и, как я мог понять из рассказов Бена, он здесь и не появится, поскольку вы не собираетесь сообщать ему о беременности. Зато я здесь, и мне просто хочется, чтобы вы знали, что Клэйтон Фонтэн в любой момент к вашим услугам. Кажется, я говорил достаточно ясно и недвусмысленно?

– Я… Ну!… Спасибо… Обед готов! Только вот не знаю, рисковать ли ходить в гостиную?

– Я пойду первым. Я вешу больше Бена, и если он даст мне в пятак за то, что я помешал ему, сумею разукрасить его физиономию.

– О, ладно, – рассмеялась Линдси.

Клэйтон вышел из кухни, а Линдси посмотрела ему вслед. Какой необычный человек, подумала она. Знаменитый режиссер, бесподобный красавец, богатый как Бог… и он был таким чутким и небезразличным к проблемам других. Клэйтон Фонтэн нравился ей. Очень нравился.

– Я люблю тебя, Джи Ди, – бормотал Бен в тот момент, когда Клэйтон вошел в гостиную.

– Черт, – сказал Клэйтон, – ты мне прожужжал об этом уши за три недели. Привет, Джи Ди. Я Клэйтон Фонтэн.

– Привет, – улыбнулась она ему.

– Бен любит вас, – сообщил Клэйтон, – а вы его? Надеюсь, да, иначе мне его придется увести и напоить как сапожника, чтобы он смог хоть на пару часов забыть про свое горе.

– Нет, не уводите, – поспешно сказала Джи Ди. – Я… люблю его, и у меня слов нет сказать, как!

– Ну, слава Богу, – сказал Клэйтон. – Пошли, обед стынет. Линдси и Уиллоу проголодались.

Он повернулся и вышел.

– Боже, не могу поверить, Бен, – сказала Джи Ди. – Мне кажется, я сплю и вижу сны.

– Я так боролся со своим чувством, Джи Ди. Каждую минуту повторял себе, что наши отношения должны быть чисто деловыми, иначе мы поставим под угрозу фильм. Но видит Бог, я так сильно скучал по тебе. Когда я вошел сюда и увидел, как ты стоишь – здесь вот… я… Джи Ди, я люблю тебя. Вот так обстоит дело.

– А я люблю тебя.

– Ты полагаешь, что мы в такой ситуации все же сумеем поставить фильм?

– Даже не сомневаюсь, мистер Уайтейкер.

– Черт подери, – закричал Клэйтон, – обед совсем остыл. Мы не будем больше ждать этих людей ни единой минуты.

Джи Ди и Бен засмеялись и поспешили в столовую. Трапеза проходила в непринужденной и праздничной атмосфере. Бен рассказывал о поездке, с гордостью отмечая, что его первое ощущение оказалось верным, и Аризона, вне сомнения, лучшее место для натурных съемок. При взгляде на Джи Ди он, правда, то и дело терял нить рассказа, что заставило Линдси и Клэйтона обмениваться понимающими взглядами и улыбками. Еда, как сама себе призналась Линдси, была просто отвратительна, о ее вкусе не приходилось говорить по причине отсутствия такового, но, похоже, никто на это не обратил внимания. На десерт был сырный пирог из кондитерской, он оказался хорош.

После обеда все перекочевали в гостиную.

Джи Ди и Бен сидели рядышком, Клэйтон опустил длинное тело на стул, Линдси села на другой, предварительно разнеся на подносе рюмки с бренди.

– Много ли там в твоем бокале, Линдси? – спросил Бен. – Ну-ка, убери руку, мне не видно.

– Пресвятые небеса, а не отправиться ли тебе обратно в пустыню? – сказала она. – Уиллоу и я так беззаботно жили, пока тебя не было, Бенни. Я…

Линдси коротко охнула, резко выпрямившись на стуле.

– Что случилось? – крикнул Бен.

– Линдси? – Клэйтон наклонился вперед.

Джи Ди тяжело сглотнула, глаза ее расширились.

– Линдси? Что с тобой?

Линдси прижала руку к животу, и на губах ее появилась улыбка.

– Она пошевелилась. Уиллоу пошевелилась! Я это почувствовала! Это в первый раз. О, малышка…

– Господи, – сказал Бен, откидываясь на подушки дивана. – Из-за нее меня однажды хватит удар.

Клэйтон поставил рюмку на край стола и подошел к Линдси. Он посмотрел на ее руку, лежащую на животе, и встретился с девушкой глазами.

– На что похоже это ощущение, Линдси? – спросил он. – Можете описать его?

– Это было что-то вроде… шевеления крыльями бабочки или птенчика. Было ощущение трепетания, наподобие тихо журчащего ручья.

– Невероятно, – тихо сказал Клэйтон. – Внутри вас происходит настоящее чудо, Линдси. Мужчины при всей их физической силе не в состоянии сделать то, что делаете вы, давая жизнь другому существу. Мы сеем семя, потом отходим и с благоговением наблюдаем. Вы сказали «она». Думаете, это девочка?

– Да, – прошептала Линдси.

– Дочка красавицы-матери.

Бен пожал плечами, наблюдая за сценой между Линдси и Клэйтоном.

– Не понимаю, – прошептал он Джи Ди. – Они начисто позабыли о нашем присутствии. Как на твой взгляд, он для нее не староват? Клэйтон отличный парень, но…

– Тебе уже известно, что я думаю по поводу разницы в возрасте. Она абсолютно ничего не значит. Прямо и не знаю, что думать. Линдси любит отца ребенка, и все же…

– Время покажет, – прошептал Бен.

Клэйтон, наконец, выпрямился и вернулся к своему стулу. Лицо его было нахмурено.

– Мне нужно, не сходя с места, обсудить одно дело. Мы все знаем, что Карл саботирует фильм Бена и устраивает всяческие диверсии. До сих пор нам удавалось отражать его атаки, но нельзя терять бдительности. Мой человек наблюдает за ним, и мне сообщали, что Карл имел встречу с одним головорезом с темным прошлым, который в настоящее время является лицензированным детективом и специализируется на ворошении чужого грязного белья. Тот только что приступил к работе, но, по словам моего человека, он направо и налево задает всякого рода вопросы о Бене.

– Что за вопросы? – поинтересовался Бен.

Клэйтон пожал плечами.

– Обычные в таких случаях вопросы: есть ли у Бена постоянная женщина, карточные долги, привычка к наркотикам, какие-то нестандартные увлечения в сексуальной сфере…

Джейк, подумала Линдси.

Бен напрягся.

– Короче, – продолжал Клэйтон, – Карл Мартин велел этому мерзавцу откопать какую-нибудь грязь о Бене, достаточно крупную гадость, чтобы дискредитировать его имя и тем самым фильм. Люди в этой стране не привыкли восхищаться озорниками – доверие к ним подорвано скандалами среди власть предержащих. Им нужен герой, а таких раз-два и обчелся. «Дорога чести» может быть величайшим фильмом за всю историю человечества, но если Бен зарекомендует себя в глазах общества человеком низкого пошиба, люди не пойдут на фильм. Карл Мартин знает это и попытается воспользоваться таким оружием в борьбе против Бена.

– О, Боже! – прошептала Линдси.

– Мне лично нечего скрывать, – сказал Бен, беря руку Джи Ди.

– Женщины? – спросил Клэйтон.

– Да, черт побери, я спал с женщинами. А ты – нет? Разве можно найти здорового, нормального парня, который бы не делал этого? Но здесь нет никакой тайны и греха. А больше я ни в чем из того списка неповинен.

– Я другого и не утверждал, – заметил Клэйтон.

– Так, значит, мы можем спокойно забыть обо всем этом? – с надеждой в голосе спросила Джи Ди.

– Не-ет, – протянул Клэйтон, – боюсь, что нет. Если Бен чист, этот наемный шпик переключится на следующую по списку персону из окружения Бена, и тут он ни перед чем не остановится… – Клэйтон сделал паузу, – чтобы добыть информацию, ради утайки которой Бен готов будет пойти на все.

– Например, на прекращение съемок фильма, – сказал Бен ровным голосом.

– Да, – подтвердил Клэйтон.

– Нет! – воскликнула Линдси. – Нет. Откуда вообще вы про все знаете, Клэйтон? Откуда у вас такая уверенность в правдивости этой информации о намерениях Мартина?

Клэйтон оторвал глаза от Бена и перевел взгляд на Линдси.

– Я не родился таким, как есть – преуспевающим режиссером, Линдси, – сказал он тихо. – Я вырос на улице, там научившись выживать, и одним из главных уроков был тот, что все, точнее, почти все, можно купить за деньги.

– Извините, – сказала Линдси. – Я не знала. Я… Простите меня, Клэйтон. Нам повезло, что именно вы стали нашим другом в тот момент, когда необходимо осознать масштабы угрожающей нам опасности.

Клэйтон откинулся в кресле.

– Именно потому, что я знаю всю подноготную таких дел, я и хочу оградить вас от этого.

– Но разве вы не понимаете, что ничего не сможете сделать? – спросила Линдси. – Не найдя никаких улик против Бена, они перейдут к его родным, чтобы откопать какой-нибудь скандальчик, и тут им в руки упаду я, словно созданная для скандала – беременная дочь семейства Уайтейкеров, у которой и в намеке нет мужа, которая ко всему прочему упорно отказывается назвать имя отца, что вовсю позволит разгуляться борзописцам в их предположениях относительно того, кто же это может быть?

– Незамужние матери – вовсе не редкость сегодня, – сказал Клэйтон, – а в этом городе – особенно.

– Особенно, если это девушка с фамилией Уайтейкер, а по матери к тому же и Сен-Клэр.

Клэйтон чертыхнулся про себя.

– Понятно. Мартин объявил настоящую вендетту, и самое печальное, что у него и в самом деле есть шансы ее выиграть.

– Нет, его необходимо во что бы то ни стало остановить, – сказала Линдси.

– Понимаю, – сказал Клэйтон, – я это понимаю.

– У нас есть в запасе хоть какое-то время? – спросил Бен. – Пока, насколько я мог понять, информатор, или как там его назвать, занят поиском компромата на меня.

– Да, я бы сказал, что у нас есть еще в запасе глоток кислорода, – кивнул Клэйтон. – Кроме того, неизвестно, на кого он будет собирать сведения во вторую очередь. Хотя мне кажется, что это будет Линдси.

– Никто не знает, что я беременна, – сказала Линдси. – Ну, вы знаете, мама и Палмер.

– И ваш доктор, и его медсестра, – сказал Клэйтон. – Ваш доктор – гинеколог?

– Да, узкий специалист.

– Это упрощает им дело. Вы выслежены, – пожал плечами Клэйтон.

– Я могу уехать, – сказала Линдси.

– Они отыщут вас, – заверил Клэйтон. – Ну, подумайте, Линдси. Уиллоу заявит о своем существовании уже очень скоро. Единственная возможность лишить вашу беременность всякой привлекательности для Мартина – опередить удар.

– То есть?

– Вы сами должны сообщить об этом свету.

– И своими руками затоптать имя Сен-Клэров и Уайтейкеров в грязь, – сказал Бен. – Слишком смахивает на харакири.

– О, Боже, Бен, мне так жаль! – сказала Линдси, борясь со слезами.

Бен поднял палец.

– Брось, ничего не хочу об этом слышать. Ты и Уиллоу дороже фильма, Линдси, и не надо городить глупости.

Клэйтон рассмеялся.

– О, эта братско-сестринская любовь! Зрелище не для слабонервных!

– Прямо как в испорченном телефоне, – поддакнула Клэйтону Джи Ди.

– Вы не учитываете, – сказал Клэйтон, – что люди склонны смотреть на грехи ближних сквозь пальцы, если они окутаны светом романтики, которую так обожают в этой стране. Нужна любовная история, что-то вроде рождественской сказки.

– Нашей спящей красавице не хватает только принца-спасителя, – съязвил Бен. – Линдси не желает сообщать о скором появлении Уиллоу отцу ребенка, и я должен считаться с ее желаниями. Я не буду давить на нее.

– Согласен, этого не стоит делать, – сказал Клэйтон.

– Даже если бы он узнал, то не пожелал бы быть отцом ребенка, – спокойно сказала Линдси. – Так что романтическая история все равно не могла бы состояться.

– Я вовсе не имею в виду этот вариант, – сказал Клэйтон. – Кроме того, Мартина не проведешь на мякине: он не поверит, что вы были замужем и никому не сообщали. Надо вышибать клин клином и прямо признаться, что это любовь с первого взгляда – и ребенок ее нечаянный, но горячо желанный плод.

Да, думала Линдси, именно так все и было у нее с Дэном. С милым, чудесным, красивым Дэном.

– Вы в припадке любви не хотите принуждать партнера к женитьбе, – продолжал Клэйтон, – поэтому не сразу говорите о ребенке. Увидел доказательство своими глазами, ваш мужчина вне себя от радости; он сажает вас на белого коня и по дороге, освещенной лучами заходящего солнца, увозит к себе в волшебную страну.

– Здорово, – сказала Джи Ди. – У меня прямо перед глазами эта картина.

– Отличный сценарий, Клэйтон, – сухо отпарировала Линдси, – за исключением одного маленького изъяна: рыцаря на белом коне в природе не существует.

– Он существует, – спокойно сказал Клэйтон.

– Где? – спросил Бен, привстав.

– Кто? – растерялась Линдси.

Клэйтон постучал пальцем по груди.

13

В комнате воцарилось тягостное молчание, словно все затаили дыхание в ожидании чего-то, что должно было случиться. Только Клэйтон был совершенно невозмутим и даже улыбнулся Линдси, которая смотрела на него с открытым ртом и круглыми глазами.

Джи Ди поморгала, потом решилась глотнуть воздуха в легкие.

– Это шутка?

Клэйтон продолжал улыбаться Линдси.

– Нет, Джи Ди, – сказал он. – Это не шутка. Я говорю совершенно серьезно.

У Линдси наконец прорезался голос.

– Вы с ума сошли, Клэйтон. Очевидно, пребывание под солнцем пустыни отразилось на ваших умственных способностях.

Клэйтон подавился смехом. Бен нахмурился.

– Подождите-ка! – Он встал, прошелся по комнате, поглядывая то на Клэйтона, вновь ставшего серьезным, то на Линдси. – Нет, – сказал он просто и ясно. – Нет.

Он перевел взгляд и с легкой угрозой посмотрел на Фонтэна.

– Боже мой, неужели тебе мало того, что ты можешь по своей воле и прихоти передвигать актеров по съемочной площадке? Зачем же тебе еще проделывать это с живыми людьми?

Клэйтон встал.

– Ты полагаешь, я не понимаю, что делаю?

– Я не хочу использовать Линдси! – крикнул Бен.

– Использовать? – спросил Клэйтон, тоже переходя на повышенный тон. – А может быть, защитить? Никто не заметит, если Смит или кто-то там еще родит ребенка вне брака. Но Кеннеди, Рокфеллер, Уайтейкер, Сен-Клэр? Ты понимаешь, какой это будет грандиозный скандал?

– Черт, я… – начал Бен.

– Выслушай меня, – оборвал его Клэйтон. – Предположим, что у тебя хватит духу бросить картину, чтобы защитить Линдси.

– Нет, ни за что! – сказала Линдси.

– Спокойнее, Линдси, – сказал Клэйтон, не отводя глаз от Бена.

– Слушаю, – сказала Линдси, скрестив руки на груди.

– Ты останешься без фильма, – продолжил Клэйтон, – а потом Карл Мартин, чтобы добить тебя, все-таки обнародует сплетню о Линдси. Что тогда будем делать, Бен? Ты потеряешь все.

Бен рухнул на диван и провел рукой по лицу. Его трясло.

– Черт, я просто не знаю, что мне делать.

– Клэйтон, – вновь подала голос Линдси, – почему вы идете на это? Для того чтобы утереть нос Карлу Мартину и помочь Бену с его фильмом? Если так, то это одно. Но жениться на мне и заявить при всех, что ребенок – ваш – это совсем другое. Так что же вами движет?

– Я не собираюсь сидеть сложа руки и смотреть, как Карл Мартин будет стирать в порошок ваше семейство. Я готов пойти на все, чтобы помешать ему, а для этого нам потребуется сыграть те роли, которые диктуются ситуацией.

– Боже, – сказал Бен, качая головой.

– Линдси, – сказал Клэйтон, – заметьте, я сказал: сыграть наши роли. Я понимаю, что вы любите отца вашего будущего ребенка, и не предлагаю поступиться чувствами. Вы будете моей женой в глазах света, но я ни разу я намеком не посягну на вас. Я хочу побить Карла Мартина. Вы понимаете меня?

– Обман, – сказала Линдси, медленно поднимаясь со стула. – И как всегда – ради правого дела. Но это вещь обоюдоострая, и, выиграв в одном, в другом можно потерять все. Мне потребуется какое-то время, чтобы обдумать ваше предложение, Клэйтон. Но не сомневайтесь: я очень скоро сообщу о своем решении.

– А сейчас погоди минутку, – сказал Бен.

– Нет, – сказала Линдси, – ты, Бен, послушай меня. У тебя есть Джи Ди, женщина, которую ты любишь, и у вас впереди прекрасное будущее – в личной жизни, а в профессиональном отношении – сотрудничество и взаимопонимание. Мама тоже обрела счастье, которое давно заслуживала, – у нее есть Палмер.

Слезы подступили к глазам Линдси.

– О, Бен, я любила и утеряла любимого человека и теперь живу с болью, которая ни на день не прекращается.

Слезы полились по щекам.

– Но у меня есть Уиллоу, – продолжала она, – моя девочка, моя… Я должна думать о ней в первую очередь, всегда и везде, о ее благополучии, больше даже, чем – прости меня – о «Дороге чести» и о ваших с Джи Ди надеждах и мечтах. Когда я буду взвешивать то, что предлагает Клэйтон, я прежде всего буду исходить из ее интересов. Ни одним своим шагом я не должна повредить моему ребенку.

Линдси огляделась и вытерла слезы.

– Пойми меня, пожалуйста, и дай время на обдумывание. Ты должен заниматься фильмом и еще раз фильмом, не думая о грязи и интригах, это не должно отражаться на картине. Поэтому, – и она гордо подняла подбородок – на мой взгляд, тебе хватит прохлаждаться на диване в обществе дам, а пора оторвать задницу и приступить к работе над «Дорогой чести».

– Чего бы я хотел по-настоящему, так это очистить твой словарь от неприличных словечек, – заметил Бен и, встав, раскрыл ей свои объятия. – Иди сюда!

Линдси прижалась к нему и положила голову ему на грудь.

– Ты выросла из робкой девочки в мужественную женщину, прекрасную женщину, настоящую женщину, сестра моя, – сказал он. – Господи, я так горжусь тобой и понимаю, что судьба Уиллоу для тебя дороже всего. Мне жаль, золотце мое, следовало бы оставаться на «Экскалибер пикчерз» и сидеть там, набрав воды в рот.

– Нет, не говори так, Бен. Мы все заодно, и победа будет за нами.

– Чертовски верно сказано, – заметил Клэйтон. – И что бы Линдси ни решила, дело будет именно так.

– Слушайте, вы, – сказала Джи Ди. – То, что я не в силах встать, потому что меня трясет от страха, еще не основание для того, чтобы полностью игнорировать меня. Между прочим, Бен, тебе придется жениться на мне прямо сейчас.

Бен освободил Линдси и повернулся посмотреть на Джи Ди.

– Что-что?

Джи Ди пожала плечами и мило улыбнулась ему:

– Я люблю тебя, ты любишь меня. Нам не нужны кривотолки в прессе, поэтому давай не будем давать ей повод для сенсации и поженимся. Клэйтон, вы остановились в отеле?

– Да. У меня есть дома в Лондоне и Париже, но не здесь.

– Видишь? – сказала Джи Ди. – Все просто, как дважды два, Бен. Если Линдси выйдет-таки за Клэйтона, ему надо будет переехать сюда. Если брак не состоится, то он по крайней мере сможет ухаживать за ней и стать, таким образом, буфером между нею и прессой. А если мы с тобой поженимся, то это для газет будет просто неинтересно. – Она остановилась. – Да, еще одно. Если Линдси и Клэйтон все-таки поженятся, они будут мужем и женой только формально, и Клэйтон сможет занять ту спальню, которую я освобожу. Ты и я любим друг друга, и я категорически намереваюсь быть полной хозяйкой твоего тела сегодня ночью и еженощно, и спать в твоей, в нашей постели. Есть вопросы?

Клэйтон хихикнул.

– Придержите язык за зубами, Бен. Я старше, а стало быть, мудрее вас. Женский контингент нашей команды сказал свое веское слово. Я предлагаю свернуть дискуссию и со всем согласиться.

– Пресвятая Богородица, – пробормотал Бен. – Я начал жареным мясом с бобами, а кончил женой.

Подсев к Джи Ди, он крепко прижал ее к себе, поцеловал в затылок и улыбнулся.

– Салют, Джулия Диана, – сказал он. – Ты пойдешь за меня замуж?

– С радостью, – сказала она, встречая его улыбку смехом.

– И будешь восторгаться моим телом?

– Да.

– Каждую ночь?

– Да.

– Отлично, – сказал Бен и, драматически закатив глаза, продекламировал: – Я женюсь на этой женщине, принося себя в жертву нашей картине и всего нашему будущему в целом!

– Попрощайся с жизнью, Уайтейкер, – сказала Джи Ди.

– Я морально подготовил его к этому моменту, Джи Ди, – сказал Клэйтон.

Он помолчал.

– Это был чудесный вечер. Почему бы нам не встретиться здесь снова в десять утра?

– Вы получите мой ответ, Клэйтон, – тихо сказала Линдси.

– Я опять начинаю ненавидеть все это, – сказал Бен, глядя на Линдси.

– Все прекрасно, Бен, – сказала та. – Мне хватит нескольких часов.

– Хорошо, сестричка, – сказал Бен – Пойдем, Джи Ди. Поднимемся наверх, чтобы обсудить некоторые замечательные моменты нашей совместной жизни.

– А кто останется убирать всю эту кухню?

– Клэйтон, – сказал Бен, поднимаясь и протягивая Фонтэну руку. – Спасибо тебе.

Клэйтон ответил рукопожатием.

– Как бы там ни было, мы вырвались на корпус вперед Карла Мартина. – Он поцеловал Джи Ди в щеку. – Ты будешь очаровательной невестой.

Линдси поднялась и обняла сначала Джи Ди, потом брата.

– Я счастлива за вас обоих, – сказала она.

– Ты уверена, что будешь в порядке здесь одна? Я могу остаться, ты только скажи, – предложила Джи Ди.

– Нет, нет, завтра я вас обоих увижу, – ответила Линдси, улыбаясь. Проводив их до двери, она вернулась к Клэйтону, все еще стоявшему возле своего стула.

– Не знаю, что сказать вам, Клэйтон. Вы столько сделали для нас всех. Из ваших слов явствует, что вы прежде всего хотите осадить Карла Мартина…

– Такому человеку, как Карл Мартин, нет места в нашей индустрии.

Линдси долго на него смотрела, прежде чем спросила:

– Почему вы не женились раньше?

Клэйтон пожал плечами.

– Обычная история. Я собирался это сделать, но так и не нашлось времени – вечная борьба за свое дело. Потом, когда добился успеха, перестал доверять женщинам, проявляющим ко мне интерес, а в конечном итоге послал все к черту и довольствовался свиданиями с кем ни попадя на одну ночь. Но это не имеет никакого значения.

– Вы уверены, Клэйтон? – спросила Линдси еле слышным голосом. – Я видела ваше лицо, когда во мне шевельнулась Уиллоу. Вы совершенно уверены, что не хотите иметь жену, ребенка, домашний очаг?

– Полагаю, что раньше хотел, но теперь – нет. Я вполне удовлетворен течением своей жизни.

– Вы знаете, я иногда чувствую себя так, словно мне снится кошмар, а я пытаюсь и не могу проснуться.

Клэйтон прошел через комнату, устроился на стуле напротив нее и накрыл ее ладони своими.

– С вами и Уиллоу все будет отлично. Прежде всего нужно думать о ребенке, это правильно сказано, и я принимаю и уважаю такой подход к делу. Мы поступим, как вы решите, Линдси. Я сейчас уйду, и вы сможете немного поспать. – Фонтэн улыбнулся. – Не думаю, что Джи Ди сегодня вернется сюда.

– Да, она, разумеется, не придет.

Клэйтон встал и поцеловал Линдси в лоб.

– Проводите меня до двери и закройте за мной. – В дверях он провел мизинцем по щеке Линдси. – Знаете что, Линдси? Кто бы ни был тот парень, но он дурак, что отказался от вас. Спокойной ночи!

Линдси закрыла дверь за Клэйтоном, прислонилась к ней спиной; ее руки покойно лежали на аккуратно округлившемся животе.

Дэн, подумала она. Дэн.

Вздохнув, Линдси открыла глаза и почувствовала, что едва в силах шевельнуться от усталости. Через несколько минут, выключив в спальне свет, она с наслаждением скользнула в манящую теплоту кровати.

Но сна не было – нужно подумать о плане Клэйтона, о его предложении жениться на ней, защитить тем самым ее и малыша от скандала. Ее слова, вероятно, звучали так эгоистично – подумать только, ребенок для нее имеет первостепенную важность! Но все должно было быть так, а не иначе – Уиллоу и в самом деле для нее важнее всего на свете.

Выйти замуж за Клэйтона, размышляла Линдси, означало обрести для Уиллоу отца, который признает ее своим ребенком. И, может быть, – пусть это только предположение – может быть, Клэйтон будет навещать дочку и по завершении картины, и та сможет почувствовать, что у нее есть любимый папочка, и Уиллоу не будет одинока?

Слезы заструились по щекам Линдси.

Да, для ее ребенка будет лучше, если она выйдет за Клэйтона, и утром Линдси объявит ему о согласии. Фонтэн публично признает Уиллоу своим ребенком – стоя перед толпой репортеров, скажет, что любит Линдси Уайтейкер и ее – их! – будущего ребенка, и Уиллоу минует тень одиночества. Дэну О'Брайену, знай он обо всем этом, было бы глубоко наплевать.

Линдси дотянулась до лампы на ночном столике и выключила ее. Взяв веточку вербы, она кончиками пальцев провела по каждой почке. Душа ее была в смятении.

Дэн должен быть Онором Майклом Мэйсоном, и Линдси ощутила, что теперь ей гораздо проще сделать так, чтобы это произошло. Бен, увидев Дэна в роли ветерана вьетнамской войны, сам поймет, что перед ним Онор. И если Дэн примет предложение сниматься в фильме, у нее, Линдси, не будет оснований скрывать от него свою беременность.

Потому что она будет носить в утробе ребенка Клэйтона Фонтэна. Ребенка своего официального мужа.

Линдси бережно отложила ветку вербы и выключила свет. События вечера вновь навалились на нее, обступив со всех сторон, слезы потекли по щекам, и она медленно погрузилась в тревожный сон.


Войдя в квартиру, Бен включил одну лампу, и пространство гостиной озарилось мягким светом. Не глядя на него, Джи Ди медленно подошла к черной высокой скульптуре и дотронулась до нее. Бен снял пиджак и галстук и теперь смотрел на девушку. Та подошла к стене из окон и, обхватив себя руками, стала смотреть в ночь.

– Одолели мысли, Джи Ди? – негромко спросил Бен с другого конца комнаты.

– Я чувствую… – Она замолчала, затем повернулась к нему. – Я чувствую себя, как и в день приезда из Портленда, когда все только начиналось.

Бен медленно подошел к ней.

– И как же ты себя чувствовала тогда и сейчас?

– Как будто это все невзаправду, и я – это не я, а самозванец, которого вот-вот разоблачат и с позором прогонят…

Бен остановился перед ней.

– «Дорога чести» – она-то ведь настоящая, так?

Джи Ди кивнула.

– Да, я знаю, но… – Она вздохнула и виновато развела руками.

– Но что? Продолжай, поделись сомнениями, Джи Ди.

– Бен, это так трудно объяснить. «Дорога чести» была мечтой, и вот она начинает становиться явью. Но за это время ты успел стать моей мечтой. Я влюбилась в тебя, фантазировала, как ребенок, что ты мне скажешь, как любишь меня. Как много всего произошло сегодня, Бен. Боже, даже представить себе трудно!

– Джи Ди, я…

– А теперь вот я стою здесь, собираясь лечь с тобой в постель, собираясь стать твоей женой, влюбленная в тебя – и снова во всем сомневаюсь, чувствую себя мошенницей. О, Бен, я смотрю на тебя и никак не могу поверить, что ты меня тоже любишь. – Ее глаза наполнились слезами. – О, Господи, ведь ты – Бенджамин Уайтейкер из рода Уайтейкеров-Сен-Клэров, и почему же ты не смог или не захотел жениться на ком-нибудь из…

Бен резко притянул к себе Джи Ди, его зеленые глаза сверкнули.

– Хватит, – сказал он резко, – я сыт по горло этой ерундой. Сейчас я тебе все разложу по полочкам, Джулия Диана Мэтьюз, но в первый и последний раз, поэтому слушай и мотай на ус. С момента встречи с тобой моя жизнь перевернулась. Из-за того, что ты написала «Дорогу чести»? Из-за твоего желания слить наши две мечты в одну? Отчасти. Но это не все и даже не главное. Ты оказалась такой настоящей, такой честной, такой… самой собой, я был сражен в самое сердце.

Бен встряхнул Джи Ди за плечи.

– Я так хотел тебя, Джи Ди, так хотел заняться с тобой любовью в тот самый первый вечер, когда мы с тобой ужинали в Портленде. Подумаешь, ерунда, решил я. Похоть и только похоть. Но, черт побери, Джи Ди, разве ты не видишь, что это оказалось чем-то намного большим? Мои чувства к тебе росли и превратились в нечто такое, чего мне никогда не приходилось испытывать. Я сразу же оценил, что у тебя не будет проблем с переводом рукописи в сценарий. Ты отличный работник, точно знаешь, что тебе делать, но я никак не мог от тебя отвязаться и придумывал причину за причиной, повод за поводом, чтобы только быть рядом с тобой.

– Бен!

– Подержи язык на привязи и слушай меня. Те три недели, которые я провел вдали от тебя, показались мне адом. Я доводил до белого каления своими россказнями о тебе Клэйтона, скучал по тебе, хотел тебя, волновался о тебе. Джулия Диана! Я люблю тебя. Карл Мартин и прочие доводы Клэйтона меня совершенно не волнуют, я хочу, чтобы ты была моей женой, чтобы остаться со мной навсегда. Мне очень жаль, что наша свадьба, начало нашей совместной деятельности будут омрачены склокой с Мартином, но тут уж я ничего не могу поделать.

– Бен.

– Я не кончил.

– О-о!

– Никогда – понимаешь – никогда больше я не хочу слышать от тебя, что ты чужая здесь, что ты «никто» из Портленда. Ты женщина, которую я люблю, черт подери! Ну, так что ж из того, что я – Уайтейкер? Я, черт побери, просто человек, любящий первый раз в своей жизни! Человек, который только теперь понял, насколько одинок он был. Не болтай чепухи вроде «я недостаточно хороша для тебя», потому что я начну сомневаться, знаешь ли ты вообще, что такое любовь. Люби меня, Джи Ди, и все тут! Будь моей женой, роди мне ребенка, верь в мою любовь, в нашу любовь, проведи остаток жизни со мной. Прошу тебя! Я люблю тебя, нуждаюсь в тебе и непереносимо тебя хочу!

Бен прижал ее еще крепче, обвил руками, зарыв лицо в душистом облаке ее темных шелковых волос. Джи Ди, обняв его за талию, положила голову ему на грудь, с трудом удерживая слезы.

– Я люблю тебя, Бен, – прошептала она.

– А я – тебя. Верь в это, верь в меня и в то, что между нами.

Она подняла голову и взглянула на него сквозь мерцающие в глазах слезы.

– Я верю, – сказала она, – верю в тебя, верю в нас. И, цитируя Бена Уайтейкера, – я люблю тебя, нуждаюсь в тебе и непереносимо хочу тебя.

Бен со стоном прорвавшегося нетерпения впился в ее рот, все глубже и глубже проникая в глубь его языком. Джи Ди, забыв обо всем на свете, ответила ему, изо всех сил прижимаясь к Бену. Он поднял голову и, с трудом переводя дыхание, на руках унес ее из комнаты.

В течение долгих ночных часов в большой спальне Бена они вновь и вновь любили друг друга: открывали все новые и новые сокровенные местечки мягкого женского и мускулистого мужского тел, ласкались, целовались и сливались в одно целое снова и снова, произносили по сто раз слова любви, дремали, пресыщенные радостью, и снова просыпались, чтобы разжечь пламя желания, угольками тлевшее в их не замечавших усталости телах. Они были одни в целом мире: Джулия Диана и Бенджамин, и никого больше.


В номере отеля, обитом плющем, Клэйтон Фонтэн, выключив свет, сидел в кресле и смотрел из окна на огни города, города, который ни на минуту не переставал безумствовать и волноваться. Он глотнул дорогого коньяку, решил, что не хочет пить, и поставил бокал на кофейный столик рядом с креслом.

Линдси, Линдси, с шумом проносилось в его мозгу. Три недели кряду он ездил с Беном в поисках натуры, и имя Линдси постоянно звучало в их разговорах. Клэйтон тогда обнаружил, что цепляется за каждое упоминание о ней, хочет слушать и слушать о Линдси, небрежно задает вопросы Бену, а потом бережно складывает в памяти каждую деталь. И вот сегодня он оказался радом с ней. Линдси! Даже более красивая, чем описывал Бен, более живая, полная молодости и задора и при этом – женственной грации. Он знаком с ней, как ему показалось, всю жизнь и ждал ее появления душой и сердцем. Она воплощение того, что он мечтал обрести в женщине как спутнице жизни. Она мечта, которую он было похоронил, но которая никогда полностью не умирала внутри него.

– Черт! – сказал он, ссутулившись. Как ему хотелось обнять Линдси, прижать ее, сказать, что он действительно хочет видеть ее своей женой, поклясться, что вырастит ее ребенка как своего собственного, и чтобы Уиллоу росла, любя его как отца.

Клэйтон встал и уперся руками в раму окна, продолжая смотреть на уходящий к горизонту ночной город. Он покрутил головой, разминая шею.

Согласится ли Линдси стать его женой – хотя бы фиктивной, думал он? Боже, как ему хотелось, чтобы это произошло! Он способен защитить их с Уиллоу и будет их бесконечно любить. Кем бы ни был человек, покоривший сердце Линдси, он не заслуживал ее любви, и кто знает, может быть, со временем, воспоминания о том, другом мужчине, угаснут в голове Линдси. И тогда Линдси и Уиллоу по-настоящему станут его женой и его дочерью.

Клэйтон отвернулся от окна и решил, что ему следует по крайней мере немного поспать. Но, стоя в темной комнате, он внезапно ощутил себя старым, уставшим и очень, очень одиноким человеком.

14

На следующее утро Бен разбудил Джи Ди осторожным поцелуем и прикосновением руки. Джи Ди мгновенно откликнулась, пробуждаясь от сладкого сна о Бене и обнаруживая его реального и даже еще более соблазнительного, чем он был во сне. Они медленно, со вкусом и чувством, занимались любовью, а потом вместе приняли душ. Джи Ди оделась во вчерашнюю одежду, а Бен натянул джинсы и свитер.

– Может быть, спустишься в свою квартиру и переоденешься, а я приду туда часам к десяти, – предложил Бен. – К этому времени, возможно, Линдси и Клэйтон соберутся на яичницу, а я появлюсь в самый торжественный момент и открою собрание.

Джи быстро поцеловала его и ушла. Если кто-то увидит ее, подумала она, впору будет умереть от смущения: ведь она до сих пор во вчерашнем вечернем туалете. Ладно, она вынесет это. В конце концов – она искушенная женщина восьмидесятых годов, преуспевающий писатель, она, если на то пошло, собирается замуж.

О, Боже, подумала Джи в лифте, при виде Линдси она вся зальется краской. Ведь она провела ночь с ее братом.

Нет, нужно решительно избавляться от такого мировоззрения. Она ворвется в квартиру, мимолетом пожелает Линдси доброго утра, переоденется – так, будто это ее повседневная жизнь.

План ворваться в квартиру с первого же момента закончился полным фиаско, так как у Джи Ди не оказалось ключей. Чувствуя себя полной идиоткой и молясь о том, чтобы в холле никого не оказалось, она нажала на кнопку звонка.

– Боже, Линдси, скорее, – прошептала она. – Я сейчас просто умру.

– Доброе утро, – послышался чей-то голос.

Джи Ди обернулась и увидела Клэйтона, входящего в холл.

– О-о! – простонала она. – Это вы?!

Клэйтон, посмеиваясь, подошел к ней.

– Чудесное утро, не правда ли?

– Просто прелесть. – Она снова позвонила. – Правда, превосходное.

Линдси открыла дверь и улыбнулась.

– Ба! Но у нас водопровод в исправности, и нам действительно ничего не надо.

– Очень остроумно, – прошипела Джи Ди, пробегая мимо нее. – Закрой дверь, быстро. Закрой, а иначе я чувствую себя распутной женщиной.

– Ты, скорее, производишь впечатление влюбленной женщины, – сказала Линдси. – Хорошо провела ночь?

– Больше ни слова! – отрезала Джи Ди, уходя в спальню. – Ради Христа, не вгоняй меня в краску. Можно подумать, мне шестнадцать лет! Бен скоро спустится. Пока! – Она захлопнула дверь спальни.

Клэйтон рассмеялся.

– Джи Ди – просто прелесть! – В следующее мгновение он стал серьезным. – Как вы, Линдси?

– Все в порядке, Клэйтон. Проходите, садитесь.

Клэйтон подошел к креслу, в котором сидел прошлым вечером, Линдси – к своему. Она мельком посмотрела на большой коричневый пакет на диване. Вот тут все, подумала Линдси. По ходу сборища она покажет Бену и Джи Ди фотографии Дэна и газетные вырезки с рецензиями на его исполнение, а потом будет убеждать, молить, кричать, делать все, чтобы Бен съездил в Нью-Йорк и посмотрел на Дэна О'Брайена в роли ветерана Вьетнама. Линдси пробила дрожь: только сейчас она подумала, что придется рассказать Бену, что этот актер – отец Уиллоу; посылать Бена к человеку, который будет совершенно не рад приезду кого-то по фамилии Уайтейкер, было по меньшей мере нечестно.

Боже, как все сложно, подумала Линдси. Хватит ли Бену объективности и хладнокровия увидеть в Дэне блестящего актера, а не бывшего любовника сестры? И в состоянии ли будет Дэн трезво взвесить и оценить предложение Бена без предубеждения к его фамилии?

Клэйтон нахмурился при виде той игры чувств, которая пробежала по лице Линдси.

– Линдси?

Девушка вздрогнула.

– О, Клэйтон, извините, я умчалась мыслями слишком уж далеко. Я… Я тщательно продумала все, что вы сказали мне вчера вечером, и, если у вас не изменились планы, я – согласна.

Слава Богу, подумал Клэйтон. Он всю ночь проворочался в постели, надеясь и молясь, чтобы Линдси сказала те слова, которые он сейчас услышал.

– Я так благодарна вам, Клэйтон, – продолжала Линдси, – за вашу готовность прийти на помощь…

– Нет, – прервал Клэйтон, – не надо благодарностей, Линдси, я просто не…

Из спальни вышла Джи Ди, одетая в джинсы и ярко-голубой вязаный свитер.

– Счастливица, – сказала Линдси, – ты в состоянии носить джинсы, а мне приходится носить невесть что, и вообще, пора позаботиться о новой одежде.

– Почему – невесть что? – возразила Джи Ди, бегло оглядев шерстяной джемпер цвета клюквы и розовую шелковую блузку Линдси. – Я бы назвала это школьной формой.

– О, спасибо, – сказала Линдси, поморщив нос. – Я даже не помню, когда эта «форма» куплена. Я отрыла ее в коробках, привезенных когда-то из Парижа. Ну хорошо, не будем говорить о высокой моде. Куплю себе что-нибудь мешковатое для маскировки фигуры до тех пор, пока мне и в самом деле не понадобится одежда для беременных. Ох, подождите, мне срочно нужно найти что-то более-менее приличное, ведь я выхожу замуж.

– Чего-чего? – спросила Джи Ди, округлив глаза.

– Мы женимся, – сказал Клэйтон, улыбнувшись.

Послышался стук в дверь.

– Это Бен, – сказала Джи Ди и открыла дверь. – Линдси и Клэйтон женятся, Бен!.. О, что я наделала, ведь не я должна была сообщать тебе об этой новости!

Бен нахмурился и вошел в комнату.

– Линдси, ты точно это решила?

– Точно, – кивнула она.

Бен сел на диван и придвинул к себе Джи Ди.

– Я совершенно не знаю, что следует делать в такой ситуации, – сказал он. – Поэтому я все оставляю, как оно есть. В любом случае, не за мной право решающего голоса.

– Долго же ты доходил до этой мудрости, – сказала Джи Ди, подсмеиваясь, – но наконец и ты дошел.

– Давайте подходить к этому серьезно, – сказал Клэйтон. – Если мы сделаем сегодня анализы крови, то разрешение на брак сможем получить через три дня. У меня есть друг – репортер, которому я когда-то оказал крупную услугу. Я скажу ему, что хотел бы прочитать в газетах. Мы устроим тайную двойную свадьбу, а мой друг проболтается, и репортеры всех мастей буквально набросятся на нас. Это здорово развлечет читателей газет. Мы ничего не станем делать, чтобы скрыть существование ребенка. История его появления на свет будет романтична, и у многих вызовет слезу умиления. Я понимаю, что все это не очень здорово выглядит в глазах Джи Ди, у вас брак настоящий, а у нас что-то вроде бесплатного цирка.

– Ничего, Клэйтон, – ободрила его Джи Ди. – Я горю желанием отыграть свою роль.

– Ну что же, отлично, мы все женимся, – сказал Бен. – И вырвем зубы у Карла, по крайней мере в отношении Линдси и Уиллоу. И что потом?

– Он пойдет дальше по списку, – сказал Клэйтон. – Все так естественно, правда ведь? Карл будет копать вглубь, насколько это в его силах. Так что, если есть что-то, о чем мне следует знать, сообщите прямо сейчас.

Бен быстро посмотрел на Линдси, та – на него.

– Бен? – спросила она охрипшим от волнения голосом.

– У нас нет выбора, Линдси.

Клэйтон закинул ногу за ногу.

– Давай раскалывайся, Бен. Очевидно, у вас есть еще какой-то секрет.

– Джейк, – тихо сказал Бен, глядя на Клэйтона.

– Что еще с ним? – удивился Клэйтон.

– Он… Черт! – Бен набрал побольше воздуха. – Ладно, все равно придется сказать. Наш отец был гомосексуалистом.

– Дьявольщина, – выругался Клэйтон, хлопнув ладонью по ручке кресла. – Джейку, должно быть, пришлось изрядно раскошелиться, чтобы удержать это в тайне.

– Но сейчас он умер, – сказал Бен. – И кто-то может вылезти из тины, чтобы попытаться нас шантажировать. Или продать эту информацию.

– По своей инициативе – вряд ли. Никто здесь не поймет, если какие-то парни будут претендовать на долю наследства умершего мужчины только на том основании, что они были его любовниками. Но не следует забывать, что деньги обладают способностью развязывать языки, и Карл, потрудившись и потратившись, может и отыскать нужное ему доказательство.

– И что же нам с ним делать? – спросила Линдси.

– С Джейком? – спросил Клэйтон. – На данный момент – ничего. Наше представление со свадьбами несколько притормозит Карла, и пока он разберется, что ему пускают пыль в глаза, Бен успеет снять фильм.

– Ты прав, – сказал Бен. – Нам нужно не медлить с фильмом. Сейчас же займусь решением срочных вопросов.

– А я свяжусь с приятелем репортером насчет свадебной истории, которую мы пустим в оборот, – сказал Клэйтон. – Что, если я приду к вам где-нибудь в час, чтобы мы вместе могли сходить и сдать анализы крови?

– Устраивает, – сказал Бен.

Клэйтон улыбнулся Линдси и ушел.

– Линдси, – спросил Бен. – Ты действительно уверена, что?.. Нет, забудь про все. Я больше ни слова не скажу.

– Кладезь премудрости, – сказала Джи Ди. – Пошли, Линдси, попробуем яичницу Бена.

– Он ее делает отвратительно, – сказала Линдси, поднимаясь. – Мне нужно кое-что взять из комнаты.

– А что в этом конверте? – спросила Джи Ди, взглянув на пакет на диване.

– Это не то, – сказала Линдси, – не то. Я прихвачу расходную книгу, а потом мы поднимемся наверх, где нас и отравят. С ума можно сойти! Среди нас нет ни одного человека, умеющего прилично готовить. Какое жуткое зрелище!

– Зато мы вместе сделаем замечательный до жути фильм, – крикнула Джи Ди вслед Линдси, выходящей из комнаты.

– Именно так, – внушительно сказал Бен и величественно кивнул.

Сидя в столовой, Линдси вынуждена была констатировать, что не в состоянии съесть ничего, кроме жалкого кусочка яичницы и хрустящего тоста, – слишком велико было нервное напряжение. Она с трудом улавливала, о чем говорят Джи Ди и Бен, потому что все ее мысли поглощены коричневым конвертом, лежавшим в соседней комнате.

– С тобой все в порядке, Линдси? – спросил Бен. – Ты такая тихая и не ешь ничего.

– Я немного поела, когда встала, – сказала она. – Кроме того, я выпила огромный стакан молока, который ты прописал мне.

Она замолчала.

– Я принесла отчет о расходах, Бен.

– Вот и чудно, – кивнул он. – А мой гениальный писатель проинформировал меня, что сценарий готов. Я его просмотрю, и после этого мы подумаем, каких актеров осчастливим приглашением на роли в нашем фильме. Давайте, устраивайтесь поудобнее и всерьез обсудим, кто подходит на роль Онора Майкла Мэйсона. Сразу отбросьте в сторону блондинов – речь идет об индейце. Не стопроцентный индеец, но обязательно – с темными волосами и глазами, цвет кожи – произвольный. В крайнем случае, мы сунем его под ультрафиолетовую лампу, чтоб он подзагорел. Пойдемте, обдумаем все.

Все трое пошли в гостиную. Линдси, ощущая дрожь в коленках, отчиталась о расходах, потом села на диван, положив на колени коричневый конверт.

– Я… – Она прокашлялась. – Мне хотелось бы показать вам кое-какие фотографии. Это в продолжение разговора о претенденте на роль Онора.

Бен уселся на диван рядом с Джи Ди и пожал плечами.

– Ладно, гони их. Клади карточки сюда, на столик, чтобы лучше было видно.

Пожалуйста, Бен, ради Бога, неистово молила про себя Линдси. Прошу тебя!

Трясущейся рукой она вынула фотографии из конверта и разложила на кофейном столике. Она откинулась назад, чтобы удерживать в поле зрения Бена и Джи Ди. Тишина в комнате отозвалась страшным шумом в ушах Линдси.

– Онор, – прошептала Джи Ди. – Это он, Онор Майкл Мэйсон.

– Точно, – сказал Бен с дрожью в голосе. – Вот он, перед нами. Боже, у меня мурашки бегут по телу. Кто этот парень, Линдси?

Линдси сжала руки, чтобы не выдать свою предательскую дрожь.

– Его имя… – (Она не будет плакать! Она должна через это пройти, и она не заплачет!) —…Дэн О'Брайен. Он наполовину индеец, наполовину ирландец. В данный момент – звезда в пьесе, идущей на Бродвее. В этом конверте – рецензии на премьеру. Я была на ней, видела его – он блистательный актер. У него открытый контракт, и можно его выкупить, если дирекция не даст ему тех денег, которые предложите вы. Условия такие либеральные, потому что к моменту премьеры он был абсолютно неизвестен, и никто не думал, что он осуществит такой стремительный взлет.

– А пьеса? Какую роль он там играет? – спросил Бен.

– Близкую по духу роли Онора, – сказала Линдси. – Мужчину, проходящего через муки и боль, которые слезами отдаются в его душе. Я плакала, видя его игру. Это было что-то невероятное. На премьере публика рыдала. Когда я прочитала «Дорогу чести», сразу поняла, что он – главный герой. Тебе надо съездить в Нью-Йорк, Бен. Ты и Джи Ди должны взглянуть на него. Тогда вам станет ясно, что исполнитель на роль Онора Майкла Мэйсона уже найден. Вы съездите? Ведь правда? Оба?

– Эй, подруга, давай без нервов, – сказал Бен, нахмурясь. – Что ты так встревожена?

– Нет, все нормально, – сказала Линдси, прижимая ладонь ко лбу. – Я просто хочу услышать, что вы съездите взглянуть на него.

– Съездим, посмотрим, – медленно сказала Джи Ди, не отводя испытующего взгляда от Линдси, – …на отца Уиллоу.

– Что? – Бен уставился на Джи Ди, снова схватил фотографии, а затем поднял глаза к сестре. – Линдси?

Та подошла к креслу и тяжело опустилась в него.

– Да, – сказала она хрипло. – Да, он отец Уиллоу. Я хочу, чтобы он сыграл эту роль, Бен. Он будет просто великолепен в ней.

– Нет, – сказал Бен, стиснув зубы. – Я не желаю приводить парня, разбившего сердце моей сестры, сюда, где он будет постоянно контактировать с ней. Для тебя же настанет настоящий ад, Линдси! Нет, брось и думать об этом.

– Он не разбивал мне сердца, – сказала Линдси, повысив голос. – Я разбила его ему. Я лгала этому человеку.

Бен встал, шагнул в сторону Линдси и остановился. Его опередила Джи Ди. Вскочив, она подбежала к Линдси, упала на колени и обняла. Линдси, обхватив руками шею девушки, зарыдала.

– Боже, Линдси, – сказала Джи Ди. – У меня сердце, глядя на тебя, разрывается. Если вы с Дэном так сильно любите друг друга, он должен тебя простить за то, что ты не сразу открылась ему. Бог мой, ты ведь носишь его ребенка! Он приедет и увидит, что не дело в таком положении козырять мужской гордостью.

– Нет, это больше чем гордость, – сказала Линдси.

Бен вытащил платок из заднего кармана и передал его Линдси.

– Спасибо, – сказала Линдси, беря платок. Она высморкалась и вытерла слезы со щек. – Больше не будет слез. И эмоций тоже. Мы все будем взвешивать трезво и хладнокровно, исходя из интересов дела.

– Верно, – сказал Бен сухо. – И я хладнокровно определю, каким способом размажу этого мерзавца по стенке.

– Нет, – сказала Джи Ди. – Такому не бывать. Линдси любит его.

– Парня, который бросил ее только из-за того, что она не сказала ему, что является владелицей целого состояния?! – спросил Бен, переходя на крик.

– Ты ничего не понимаешь, – сказала Линдси.

– Она права, ты ничего не понял, – вмешалась Джи Ди. – Я могу его понять, Бенни. У меня самой было столько глупых мыслей и всего лишь потому, что ты – Уайтейкер, а я – пустое место из Портленда. При всем том, что мы живем в эпоху великой эмансипации, неписаное правило, что мужчина должен быть добытчиком, а женщина – воспитательницей его детей, продолжает действовать. Вникни хотя бы немного в эту мысль и представь, что Уайтейкер – это я, а ты – молодой начинающий актер, и что из этого следует.

– Ну, я… – начал Бен, проведя рукой по подбородку.

– Совсем другой сценарий, не правда ли? – спросила Джи Ди. – Он бы тебе больше, что ли, понравился, если бы сказал: «Отлично, ребята, все путем. Теперь у нас куча баксов!»? Думаю, ты бы был не в восторге. Согласен, что идти на немедленный разрыв отношений – это все же чересчур, но в глубине души я уважаю его гордость. И потом, никто, кем бы он ни был, не любит, когда его водят за нос. Так что и у этой медальки две стороны, и справедливость требует, чтобы мы учли и ту, и другую.

– Черт побери, Джи Ди, – закричал Бен, – почему тебе обязательно надо быть такой справедливой? Я хочу его ненавидеть, а не симпатизировать ему!

Линдси засмеялась.

– О, Бен, ты восхитителен! Спасибо тебе, Джи Ди, ты так хорошо сказала все то, что не смогла выразить я. Но вы оба не учитываете, что между нами все кончено.

– А Уиллоу? – спросил Бен. – Как быть с ребенком от этого человека? Не сомневаюсь, знай он…

– Нет! – воскликнула Линдси. – У Дэна твердые убеждения о том, когда можно и когда нельзя рожать детей. Для него, как для мужчины, важно, чтобы он был в состоянии защитить ребенка и обеспечить ему достойное будущее.

– Опять гордость, – сказала Джи Ди, качая головой. Она снова подошла к дивану и села рядом с Беном. – Черт бы побрал эту гордость, когда речь идет об Уиллоу. Ты не сама сотворила ребенка. Дэн обязан взять на себя ответственность за него.

– Нет, – сказала Линдси, – не собираюсь вдаваться в детали, но я лучше вас знаю, при каких обстоятельствах забеременела. Дэн представления не имел, что я… В общем, он не стал бы дотрагиваться до меня, если бы знал, что я не готова к этому. Вся ответственность за появление Уиллоу – на мне.

– Черт, как все запутано, – помотал головой Бен.

– И причина всему – ложь, – тихо сказала Линдси. – И ради фильма и ребенка я сейчас собираюсь пойти на очередную ложь.

– Золотце, – сказал Бен. – Тебе не нужно выходить за Клэйтона.

– Нужно. Так будет лучше для ребенка, который значит для меня больше всего на свете. Плюс я смогу защитить вас от Мартина, плюс Дэн получит роль, которая ему причитается по праву.

– Должно быть, так надо, – устало сказал Бен. – Делай, как знаешь.

– Ты такой глупый, – сказала Джи Ди. – Мы поедем в Нью-Йорк, Бен, и посмотрим на его игру. Если все, что Линдси сказала, подтвердится, мы предложим ему роль Онора. Дэн услышит фамилию Уайтейкер и ответит: «Нет, спасибо, лучше не надо». Тебе придется убедить его, что приглашение на роль в фильме киностудии «Уайтейкер продакшн» не имеет никакого отношения к его любовной связи.

– Да, – кивнула Линдси. – Именно так.

– Если Дэн спросит о Линдси, – продолжала Джи Ди, – ты небрежно заметишь, что она замужем за Клэйтоном Фонтэном и счастливые молодожены ждут пополнения семейства. Если он переживет такую новость, у тебя развязаны руки.

– Ему будет все равно, – сказала Линдси. – Он получит лишнее подтверждение своим предположениям о мотивах моей связи с ним – больше ничего. А увидев меня с Клэйтоном, возможно, окончательно развяжется с воспоминаниями о Линдси Уайт.

– Но тебе трудно будет видеть его на съемках, Линдси? Зачем устраивать такие проблемы себе на голову? – спросил Бен.

– Затем, что я люблю его и хочу видеть в роли Онора, затем, чтобы ваш фильм получился именно таким, каким вы его себе воображаете – потому что, кроме Дэна, никто на эту роль не подойдет. Он – живое воплощение раздвоения между двумя мирами, двумя культурами, и его внутренние метания сродни метаниям главного героя. Прошу вас, скажите, что едете в Нью-Йорк и посмотрите на его игру.

– Да, наверное, – сказал Бен. – Мы с Джи Ди в конце концов заслужили право хотя бы на короткий медовый месяц.

– Это уж точно, – кивнула Линдси.

– И все-таки я не знаю… – сказал Бен. – Я боюсь, что это тебе дорого станет, Линдси.

– Не беспокойся. Единственное, вы не должны ему никоим образом намекать, что я имею какое-то отношение к тому, что он получил эту роль.

– Опять ложь? – спросил Бен.

– Другого выхода нет, – сказала Джи Ди. – Придется придумать, что мы услышали о его игре или просто оказались рядом и зашли в театр, в общем, какую-нибудь глупость. «Уайтейкер продакшн» должен функционировать как фирма, не имеющая никакого отношения к некой Линдси Уайт. Мы скажем, что сестра Бена тоже работает над картиной в какой-то малозаметной роли, мы что-то слышали о том, что между ними было, но не придаем этому обстоятельству никакого значения; ведь в конце концов Линдси замужем за Клэйтоном Фонтэном, и кто прошлое помянет…

– Стоп, стоп, стоп! – замахал руками Бен. – Мне это не нравится, но если…

– Так вы едете в Нью-Йорк?

– Да, – сказал Бен. – Джи Ди и я едем туда посмотреть, как Дэн О'Брайен делает свое дело.

– Ты не пожалеешь об этом, Бен, – сказала Линдси. – Ручаюсь тебе.

– Меня больше волнует, не пожалеешь ли ты.

– Никогда. Это мой дар ему.

– Неужели? Чем же этот парень заслужил такое благоволение с твоей стороны? Тем, что разбил тебе сердце?

– Тем, что подарил мне Уиллоу, Бенни, – сказала Линдси, мягко улыбнувшись.

По приходе Клэйтона Бен сообщил о желании Линдси поговорить с ним перед тем, как все отправятся сдавать кровь.

– Поговорить со мной? О чем? – удивился Клэйтон.

– О вашей сделке, приятель, – сказал Бен. – Иди, она сама все объяснит.

В гостиной Линдси Клэйтон сел в облюбованное кресло и стал слушать объяснения снующей туда-сюда Линдси о том, кто такой Дэн, как здорово он подходит на роль Онора, о согласии Бена и Джи Ди съездить в Нью-Йорк и взглянуть на игру актера. Проблем, по ее мнению, не должно было возникнуть, поскольку она к моменту его появления будет женой Клэйтона, официальной матерью его ребенка, а кроме того, Дэн и без того ее слишком презирает.

– Понятно, – сказал Клэйтон тихо, когда Линдси наконец прекратила летать по комнате и села на диван.

– Я просто подумала, что тебе следует об этом знать.

– Думаю, ты сама себя обманываешь, – сказал Клэйтон. – Ты железно обеспечишь себе головную боль, приведя его сюда.

– Нет, со мной все будет в порядке, Клэйтон.

Черт подери, подумал Клэйтон. Только этого парня не хватало. Незачем ему приезжать сюда, ни сейчас, ни когда-либо потом.

– Клэйтон, – заговорила Линдси. – Бен и я решили, что мама и Палмер не должны посвящаться в курс того, что значил для меня Дэн.

– Ладно. И когда же Бен и Джи Ди едут в Нью-Йорк?

– Они планируют объявить о своей свадебной поездке туда.

– Я бы предпочел какое-нибудь другое место для нашей поездки, – сказал Клэйтон. – Как тебе нравятся мексиканские пляжи?

– Чудесное место. Бен как-то много лет назад брал меня в Мексику на уик-энд. Это была незабываемая поездка.

– Отлично, я обо всем позабочусь. Ты готова отправиться сдавать анализы крови, Линдси?

– Да.

– Тогда пойдем, – сказал он, вставая. – Бен сейчас звонит матери. После тест-лаборатории мы отправимся к ней в дом.

– Интересно, как она воспримет такое событие? – засмеялась Линдси. – Я не очень хорошо знаю мать. Как ни стараемся мы наверстать упущенное, но десять лет разлуки дают себя знать.

– А, это в связи с Джейком. На наше счастье за год с лишним с его смерти ничего не выплыло на свет, и, может быть, мина вообще не взорвется. Ну ладно, хватит судить да рядить. Пойдем за Джи Ди и Беном. Ты пила сегодня молоко?

– О, вот это здорово! Право, стоило мне сплавить Бена и Джи Ди, как появилась новая няня.

– Ха, – сказал Клэйтон, – я планирую всерьез играть роль заботливого отца.

– На публике – пожалуйста, Клэйтон. Но не стоит проявлять такое же усердие, когда мы одни. – Она открыла дверь.

Вот уж черта с два, моя прелесть, подумал Клэйтон, выходя вслед за ней из квартиры. Он собирается не в шутку заботиться о Линдси Уайтейкер. О Линдси Уайтейкер Фонтэн.

Линдси не удивилась, застав мать с Палмером. Сообщение Бена о срочном визите с целью обсудить «одно важное дельце» не на шутку встревожило Меридит, и она немедленно вызвала Палмера, чтобы тот мог в случае необходимости прийти к ней на помощь.

Меридит познакомилась с Джи Ди несколько недель назад, и заявление Бена о женитьбе на ней ее обрадовало.

– Я даже не удивлена, – сказала Меридит. – Я видела ваши необычные улыбки, переглядывания, чувствовала взаимное притяжение, рождавшееся между вами. Прекрасный повод поднять бокал шампанского. Я так рада, что и вы с нами, Клэйтон. Боже, ведь мы с вами знакомы целую вечность!

– Я тоже рад снова увидеть вас, Меридит, – сказал Клэйтон, – и узнать, что вы счастливы – тоже. Вы это заслужили.

– Спасибо, – сказала Меридит, незаметно пожимая руку Палмера.

– Мама, – сказал Бен, – я разделю твое намерение раскупорить бутылку шампанского, но это еще не все, что я хотел тебе сообщить.

Меридит нахмурилась.

– Да? А почему вы все сразу стали такими серьезными? Что произошло?

– Дело в Карле Мартине, – начал Бен. Пока он говорил, Меридит стиснула до боли руку Палмера, который тоже все больше хмурился.

– О, Боже, – прошептала Меридит, когда Бен кончил. – Клэйтон, почему вы идете на это? Я не понимаю. Что может произойти с вами в случае проигрыша? Ваша карьера, выстроенная годами трудов и лишений, может быть в одночасье поломана. Линдси – моя дочь, я люблю ее и заранее – ее ребенка, но все же не могу понять причины, которые побуждают вас жениться на ней и объявлять ее ребенка своим.

Просто я влюблен в нее, подумал Клэйтон, и хочу, чтобы ее дочь была моей дочерью.

– Просто Карла Мартина нужно остановить, и это лучший и единственный способ сорвать его козни.

– Линдси, – сказала Меридит, – ты осознаешь, что отрезаешь все пути восстановления отношений с отцом ребенка? Все, не исключая его, будут думать, что Уиллоу – ребенок Клэйтона.

– Я все понимаю, – сказала Линдси, задрав подбородок. – Поверь мне, мама, я обо всем этом подумала.

– Вы очень смелы, молодые люди, – сказал Палмер. – Все без исключения. Я очень уважительно отношусь к вашему выбору. – Он помолчал. – Известие о том, что Меридит выходит за меня замуж, взбудоражило всю прессу. Представляю, какой резонанс вызовет свадьба сразу двух Уайтейкеров. От репортеров не будет отбоя. Мы с Меридит, конечно, со своей стороны постараемся сыграть свои роли на уровне.

– Да, да, конечно, – быстро сказала Меридит, – только я несколько ошеломлена. Нужно время, чтобы все переварить. Кроме того, это… довольно пугающе.

– Благодаря Клэйтону, мы держим ситуацию под контролем, мама, – сказал Бен. – Мама и Палмер будут свидетелями на нашей свадьбе, – продолжал Бен. – Вы расскажете репортерам, что глубоко взволнованы – ведь ваши дети нашли истинную любовь, и что-нибудь еще в этом роде.

– Эй, приятель, – подала голос Джи Ди. – Ты не забудь, что и вправду любишь меня! И это, мистер Уайтейкер, – не чепуха.

Бен быстро прильнул к ее губам.

– Это не чепуха, – немедленно повторила Джи Ди, когда он оторвался. – Это очень даже прекрасно.

– Они спросят, одобрил бы это Джейк? – сказала Меридит. – Я целую вечность общаюсь с этой публикой и знаю, что они спрашивают в таких случаях.

Клэйтон пожал плечами.

– Скажите, что Джейк был бы на седьмом небе или вне себя от радости – какое выражение вам больше понравится, то и используйте. История, которую я подготовил для друга-газетчика, будет изобиловать деталями, включая информацию о свадебных путешествиях, после которых мы приступим к работе над фильмом.

– Свадебные путешествия? – Меридит взглянула на Линдси.

– Для вида, мама. Бен ведь ясно сказал, что Клэйтон и я вступаем в фиктивный брак. Джи Ди и Бен едут в Нью-Йорк на несколько дней. Клэйтон и я – в Мексику.

– С ума сойти, – сказала Меридит, – никогда бы не подумала, что Карл Мартин контролирует столько человеческих жизней – и каких – в лучших семействах города! Ну ничего, однажды он получит сполна за все свои мерзости.

– Ну, а теперь, – сказал Бен, улыбаясь, – можно принести и шампанское.

– Сейчас организую, – сказал Палмер и встал. – Пойдем, Бен, выбери бутылку по вкусу.

В винном погребе Палмер положил свою руку на руку Бена.

– Бен, я хотел поговорить с тобой с глазу на глаз. Клэйтон в курсе прошлого Джейка?

– Да.

– И что он думает делать, если Мартин докопается до этой информации?

– Пока призывает вооружиться терпением и ждать.

– Со стороны Клэйтона это истинно рыцарский поступок. Никто из нас в своем положении не смог бы защитить Линдси от жала сплетен. Только вот…

– Что?

– Меридит права, говоря, что Линдси тем самым сжигает все мосты, соединявшие ее с отцом ребенка, а она его по-прежнему любит. Теперь она лишает себя всякой надежды.

– Да, – сказал Бен с усталым вздохом. – Как сказала бы Линдси, вся жизнь – сплошной обман.

15

Двойная свадьба и в самом деле оказалась сплошным цирком, как и предсказал Клэйтон. Сами по себе свадебные церемонии прошли быстро и безлико. Клэйтон и Бен надели золотые кольца на пальцы невест. Линдси взглянула на золотой обруч на безымянном пальце, и он показался ей чужим и тяжелым, так что пришлось пошевелить пальцем туда-сюда, прежде чем удалось привыкнуть к нему. Она чувствовала себя странно, как будто всего лишь наблюдает саму себя со стороны.

Она и Клэйтон, мрачно подумала Линдси, совершили подлог, произнеся вслух священные клятвы о том, что будут друг с другом навечно – в болезни, здравии, горе и радости, что она останется с этим человеком, пока смерть не разлучит их. О, Боже, каким грехом показалось ей притворяться, будто она любит Клэйтона, повторять слова, что теперь принадлежит ему до конца жизни.

Ребенок в этот момент шевельнулся, и рука Линдси скользнула на живот; потом он снова успокоился. Она сделала это для Уиллоу, убеждала Линдси саму себя, и для Дэна, потому что так было проще дать ему роль. Но, Боже, а как же она сама? Смятение охватило ее и волной захлестнуло сознание.

Клэйтон взял ее за руку, и Линдси быстро взглянула на него. Он улыбнулся, как будто чувствуя ее внезапное беспокойство. Она слабо улыбнулась в ответ и не отняла руки, надеясь, что его тепло и сила помогут ей пройти через строй репортеров, которые, как она знала, ждали их снаружи.

И в самом деле, они их ждали.

На ступеньках стояла толпа мужчин и женщин с телекамерами, не считая просто любопытных, заинтересовавшихся происходящим.

День был солнечный и яркий, погода – великолепной, с легким, свежим и чистым ветерком, знаменовавшим окончание влажной калифорнийской зимы.

Линдси покрепче сжала руку Клэйтона и тут же ощутила его приободряющее пожатие. Она впервые в жизни сталкивалась с прессой и телевидением, огражденная от вмешательства в личную жизнь долгими годами затворничества сперва в Швейцарии, затем – в Париже, и сейчас ощутила себя совершенно голой и беззащитной.

– Улыбнись, – шепнул Клэйтон, – невесте полагается быть счастливой и влюбленной.

Влюбленной, вздохнула Линдси, через силу улыбаясь.

Начались вопросы, репортеры кричали, перебивая друг друга. Линдси взглянула на Клэйтона и увидела, что он улыбается, что он чувствует себя легко и свободно. Мать, Палмер, Джи Ди и брат – все они тоже улыбались и без малейших затруднений отвечали на вопросы.

Линдси отстранилась от окружающего мира, осталось лишь неясное жужжание, все мысли были с Дэном – она видела его улыбку, слышала голос и смех.

– На этом пока закончим, ребятки, – сказал Клэйтон, возвращая Линдси к действительности. – Я хочу поскорее доставить мою жену домой. Будущим матерям вредно столько времени проводить на ногах.

– Вы так взволнованы появлением будущего ребенка? – спросила женщина-репортер.

– Еще бы, – ответил Клэйтон. – Я так долго шел к женитьбе, всю жизнь искал Линдси, и это дитя для меня – дар неба. Я рассказал нашу историю Питу Бэнчеру, поскольку не хотел затягивать сегодняшние интервью и перенапрягать жену. Так что прошу на меня не пенять – это всего лишь забота о жене и ребенке.

Женщина-репортер рассмеялась.

– Я бы сказала, вы славно поработали, мистер Фонтэн. Моим читателям это здорово понравится. Любовный роман – наяву. Фантастика. Я едва не заплакала. Это будет не статья, а конфетка! Всего хорошего вам обоим.

– Благодарю, – сказал Клэйтон.

– Мистер Уайтейкер, – закричал какой-то мужчина. – Бен! Вы действительно верите, что сумеете поставить свой собственный фильм? Я так понял, что Карл Мартин не очень-то обрадовался вашему и мистера Фонтэна уходу из «Экскалибер пикчерз».

– Мы сделаем наш фильм, – сказал Бен. – В этом у меня нет и не может быть сомнений. Фильм будет превосходен.

– А как он будет называться?

– «Дорога чести», – сказал Бен, – и я только что женился на авторе рукописи и сценария. Попозже мы расскажем о наших замыслах, вообще я буду регулярно информировать вас о ходе съемок. Но нам и в самом деле нужно поскорее отвезти Линдси домой. Благодарим вас за внимание к нашему семейному торжеству.

И они начали медленно спускаться по лестнице, а вопросы по-прежнему сыпались градом:

– Мистер Фонтэн, вы едете с невестой в свадебное путешествие?

– Конечно!

– Миссис Хантингтон, как вы думаете, что сказал бы Джейк Уайтейкер о сегодняшнем дне?

– Джейк Уайтейкер был бы несказанно рад, что оба наших дитятки обрели счастье в союзе с людьми, которых они любят.

– Мистер Уайтейкер, Бен, а вы с женой едете в свадебное путешествие?

– Мы проведем несколько дней в Нью-Йорке, но ненадолго – сейчас главное фильм. По окончании работы над ним мы отправимся в более длительное путешествие.

– Миссис Уайтейкер, что скрывается за инициалами Джи Ди?

– Джулия Диана.

– «Дорога чести» – ваша первая книга?

– Да.

– Мистер Уайтейкер, вы уже подписали контракты с исполнителями ролей в вашем фильме?

– Это уже следующий этап. Нам пришлось здорово попотеть, чтобы создать условия для съемок фильма за пределами студии.

– Мистер Уайтейкер, вас не беспокоит реакция Карла Мартина, человека, пользующегося таким влиянием и авторитетом, на ваши независимые действия?

– Хватит на сегодня, – вмешался Клэйтон; они уже дошли до трех лимузинов, стоявших у тротуара. – Мы будем держать вас в курсе дел относительно фильма. Еще раз всем спасибо!

Через несколько мгновений три блестящих автомобиля тронулись с места, а репортеры нацарапали еще несколько записей в блокнотах. Две женщины что-то наговаривали в микрофоны перед переносными камерами двух телевизионных станций. Мало-помалу толпа редела, и через двадцать минут площадь опустела полностью.

В первом лимузине Меридит вздохнула и положила голову на плечо Палмера.

– Ты смотрел на Линдси? – спросила она. – Дочь показалась мне такой напуганной и подавленной.

– С ней все будет прекрасно, Меридит, – сказал Палмер.

– Да? О, Палмер, меня мороз пробрал, когда я стояла там внутри и слушала свадебные клятвы Клэйтона и Линдси. Как они только дошли до жизни такой?

– Это часть тщательно задуманного плана по противодействию зарвавшемуся маньяку, и мы должны до конца выдерживать свои роли, чтобы не сорвать усилия всех. Сосредоточься на чем-нибудь позитивном. Вспомни: Джи Ди и Бен так и светились счастьем.

Меридит улыбнулась.

– Да, это точно. Я так за них рада. Я давно чувствовала, что Бен нуждается в любящей женщине.

– И он ее нашел. Не только очаровательную женщину, но и блистательную писательницу.

– Как бы я хотела, чтобы все они вернулись в дом. Это неправильно, что мы разъехались кто куда, а не отпраздновали торжество все вместе.

– Ну, у них свои планы. Кроме того, вид счастливых молодоженов был бы довольно-таки труднопереносим для Линдси. Так и в самом деле лучше.

– Вероятно, ты прав.

Палмер усмехнулся.

– Я всегда прав. Когда-нибудь ты поймешь и оценишь это.

– Молчу-молчу, – засмеялась Меридит. – Как ты смотришь на то, чтобы угостить меня безумно дорогим ленчем?

– Сказано – сделано. Мы закажем шампанское, и я подниму тост. За мою молодую жену Я люблю тебя, Меридит.

– И я тебя, Палмер. Я только хотела бы, чтобы Линдси…


– Я бесконечно счастлив, – сказал Бен Джи Ди и крепко поцеловал ее.

– Бенджамин, шофер увидит.

– Эти шоферы никогда не позволят себя взглянуть, что происходит на заднем сиденье. Они хорошо вышколены.

– Тоже мне скажешь. А впрочем, я никогда раньше не ездила в лимузине. Я ощущаю себя довольно глупо.

– Но это же классная вещь – кататься в лимузине. Между прочим, миссис Уайтейкер, вы – очаровательны в наряде невесты, и я вас очень люблю.

– И я люблю вас, мистер Уайтейкер. – Она помолчала. – Линдси была такой бледной. Она казалось смертельно запуганной, как будто хотела вырваться и убежать.

– Понятное дело. Клэйтон отлично выпутался из ситуации, утащив нас всех с лестницы. Джи Ди, как бы то ни было, я доверяю Клэйтону. Иначе я бы ни при каких обстоятельствах не пошел на это. Он позаботится, чтобы с сестрой не случилось ничего плохого.

– Но она выглядела такой грустной, Бен!

– Уверен, она думала о своем Дэне О'Брайене. О ком еще может думать невеста в день замужества, как не о человеке, которого она любит.

– Совсем как я, – сказала Джи Ди, коснувшись губ Бена.

– Мм! Когда вылетает наш самолет?

– Поздно, мистер Уайтейкер, очень поздно.

– Это самая замечательная новость, которую я сегодня услышал.

– Я голодна.

– Я тоже, – сказал Бен, внушительно сведя брови.

– Я имею в виду еду, – сказала она, смеясь. – Ленч.

– Ладно, я сделаю тебе яичницу.

– Брррр!

– А потом, когда ты заморишь червячка, мы используем оставшееся перед поездкой в аэропорт время самым замечательным образом.

– Обожаю яичницу.


Линдси откинула голову на плюшевое сиденье и прикрыла глаза.

– Все закончено, – сказал Клэйтон. – Ты отлично со всем справилась.

– Я ужасно устала.

– Ты сможешь отдохнуть перед тем, как мы выедем в аэропорт. Съедим ленч, а потом ты сможешь вздремнуть.

– Долго в Мексику лететь? – спросила она, поднимая голову.

– Не очень. Мы летим в северную ее часть. Я снял на частном пляже бунгало. Ты сможешь отдохнуть, позагорать, поплавать. Погода, слава Богу, ровная и солнечная. Мы проведем три чудесных дня, вот увидишь.

– Наш медовый месяц, – сказала она, глядя на полоску золота на руке.

– Да, – сказал Клэйтон, глядя в боковое стекло в лимузине.

Боже, Линдси напоминала ему сейчас испуганного птенчика, выпавшего из гнезда. Ему хотелось взять ее в руки, успокоить, быть рядом, когда она впадет в дрему, а когда она приподнимет ресницы и взглянет на него прекрасными зелеными глазами, любить и быть любимым.

– Клэйтон!

– Да? – повернулся он к Линдси.

– Спасибо.

– Да не за что, Линдси. Мы все теперь здесь завязаны.

– Думаю, твоя жертва больше, чем у кого-либо еще. Ты только что взял в жены девушку, которую не любишь. – Она качнула головой. – Извини меня, я такая мрачная. После ленча и отдыха я буду в порядке.

– Вот и к дому подъезжаем. Несколько минут, и тебя ждут пища и мягкая постель.

– Ты удивительный человек, Клэйтон.

Фонтэн чуть улыбнулся и ничего не сказал. Выйдя из машины, они прошли в лифт и на пути вверх молчали, погруженные каждый в свои мысли.


На следующий вечер Джи Ди выглянула из окна отеля «Плаца».

– О, Бен, – воскликнула она, – я глазам своим не верю!

– Грабитель? – спросил он, поправляя у зеркала галстук.

– Нет! Вид Нью-Йорка! Это как сказочное королевство мерцающих огней. Огромный, с таким количеством людей и машин, просто удивительно.

Бен засмеялся.

– Джи Ди, ты весь день таскала меня по городу. Если я не ошибаюсь, слово «удивительно» ты произносишь уже двадцать пятый раз.

– Но и вправду удивительно. Ты только вдумайся в это: Джи Ди Мэтьюз, то есть, конечно, Джи Ди Уайтейкер была в Блумингдэйле. Ну разве это не удивительно?

Бен пересек комнату и обнял ее.

– Я рад, что тебе понравилось.

– Точно, ужасно понравилось. Все восхитительно!

Она повернулась к нему спиной, и его горящие глаза заскользили по стройной фигуре, прикрытой персиковым атласным вечерним платьем.

– Ты выглядишь просто потрясающе, – сказал он. – Красота неописуемая!

– Ты и сам довольно-таки соблазнителен в этом смокинге, – улыбнулась она, но мгновение спустя улыбка сбежала с ее лица. – Я нервничаю. У меня все холодеет от мысли, что мы сейчас увидим на сцене этого человека, а потом будем с ним разговаривать.

– Постараемся быть объективными, Джи Ди. Будем смотреть на него с точки зрения интересов фильма и постараемся не приплетать сюда его отношения с Линдси.

– Понимаю. Это очень важно.

– Пора идти. Билеты? – Он похлопал по карманам. – Порядок. Где твое пальто?

– Это что, в тон платью? Страшно подумать, сколько денег было угрохано за этот ансамбль.

– Ты заслуживаешь много большего.

Она положила руку ему на щеку.

– У меня есть это большее.

– О, леди, перестаньте так смотреть на меня, иначе мы никогда не доберемся до театра.

Пока их такси тащилось в длинном ряду машин, подъезжавших к театру, Джи Ди смотрела в боковое стекло.

– Бен, – сказала она. – Тут что-то не так. Взгляни на афишу. Здесь написано: «В главной роли Брэд Дункан». Кто это такой и что случилось с Дэном О'Брайеном?

– Не знаю, – нахмурился Бен. – Посмотрим, может быть, что-то разузнаем.

Театр был забит людьми, и они уселись на свои места в тот самый момент, когда люстры начали гаснуть, а потом снова зажглись, призывая зрителей занять места.

– Вот, – сказала она. – Дэн О'Брайен записан дублером Брэда Дункана. Какая-то бессмыслица. Ты же сам видел рецензии на Дэна в этой роли. Почему им понадобилось перемещать его на роль дублера?

Бен пожал плечами.

– Может быть, он потерял роль. Ну, как бывает: перестал выкладываться, начал халтурить…

– Извините, – сказала соседка Джи Ди, – я поневоле услышала ваш разговор и хочу сказать, что видела Дэна О'Брайена в этой роли и выплакала море слез. Он был просто невероятен!

– А почему же он попал в дублеры? – спросила Джи Ди.

– Он несколько недель проболел, лежал в больнице с пневмонией. И Брэда Дункана передвинули с места дублера в основной состав. В одной из рецензий цитировались слова режиссера пьесы. Он сказал, что они протолкнули вперед Дункана, чтобы развить его талант и обеспечить прессу, поскольку-де Брайен готов уже для чего-то большего. Мой муж мне пояснил, что в театре из жадности попытались на одной пьесе зажечь сразу две звезды.

– Понятно, – нахмурилась Джи Ди.

– Я видела Брэда в главной роли, – продолжала женщина. – Хороший актер, но разве можно его сравнивать с О’Брайеном. Я здесь только потому, что ко мне приехали из другого города знакомые, и им захотелось сходить на эту постановку.

– Спасибо вам за ваш рассказ, – поблагодарила Джи Ди.

– О, пожалуйста, пожалуйста!

– Бен, – прошептала Джи Ди. – А как же нам увидеть его в этой роли?

– Черт его знает, – сказал он, качая головой. – Похоже, тут ему не очень-то сладко, и нам было бы легче получить его согласие, но мы не можем брать кота в мешке: надо сперва увидеть его игру, а потом уже судить. Пьеса вот-вот начнется. По крайней мере, можно будет посмотреть, каков драматургический материал и что это за роль, за исполнение которой он снискал столько похвал. Жалко, конечно, что О'Брайена перевели в дублеры. Я слышал, что режиссеры на Бродвее часто проделывают такой фокус. Иногда он у них удается, чаще – нет.

– Но это несправедливо и жестоко по отношению к актерам, – жестко сказала Джи Ди.

– Издержки шоу-бизнеса, моя милая. На что ни пойдешь ради денег.

Свет погас, занавес качнулся, затем разъехался, и глазам открылась сцена.

Через полчаса Бен наклонился к Джи Ди и прошептал на ухо:

– Дункан не Бог весть что! Пару раз ошибся, глотает слова и вообще весьма убого играет. Либо парень пьет, либо балуется наркотиками. Смотри, с полдюжины зрителей встают и уходят.

– История, однако, сильная, – прошептала в ответ Джи Ди. – Написана на редкость динамично. Если О'Брайен использовал материал в полную силу, то у рецензентов были основания для восторженных похвал.

– Если! – сказал Бен. – Великое слово. Но как нам в этом убедиться своими глазами?

– Шш! – прошипел кто-то.

Бен закрыл глаза и откинулся в кресле. Только во время сцены со звездами он вновь ожил и наклонился вперед.

Пьеса кончилась. Послышались вежливые аплодисменты, публика встала и начала расходиться.

– Актеров не вызывали, – отметил Бен, вставая. – Состояние, близкое к полному провалу.

– Бен, последняя сцена была, точнее, могла быть великолепной, – горячо сказала Джи Ди. – Материал фантастический, но Дункан отнесся к нему неуважительно. Дункан просто-напросто запорол сцену.

– Можно нам выйти отсюда? – спросил мужчина из ряда. – Поговорите где-нибудь в другом месте, ребята.

– О, конечно, – спохватилась Джи Ди. – Ужасно извиняемся!

Джи Ди и Бен двинулись по проходу, но свернули не к выходу, а к сцене, огибая поток людей, идущий в противоположном направлении.

– По-твоему, мы сможем пробраться за кулисы? – с сомнением в голосе спросила Джи Ди.

– Я не вижу, чтоб туда особенно ломились, – заметил Бен. – Иди так, будто имеешь на это полное право, и больше ничего. Нос повыше, и высокомерие на лице.

– Если кто-то заговорит со мной, мне держаться как богатая и важная? – со смехом спросила Джи Ди. – Как ведут себя в таких случаях богатые и важные?

Бен усмехнулся.

– Например, «поговорите с моим адвокатом», а впрочем, это здесь не сработает. Просто задранный нос и холодное молчание.

Они прошли к сцене и поднялись по лестнице, немедленно оказавшись в атмосфере суматохи и громких возгласов. Никто не обратил на них внимания, пока они шли по коридору, читая имена на дверях артистических уборных.

– Сюда, – сказала Джи Ди. – Тут написано Дэн О'Брайен. О, Боже, Бен, я опять нервничаю.

– Думай про Онора Майкла Мэйсона, – сказал Бен, – а не про Линдси. Мы ничего не сможем толкового сделать, если будем держать в голове Линдси и Уиллоу. Готова, Джи Ди?

– Нет.

Бен хмуро посмотрел на нее и постучал в дверь.

– Да, войдите! – крикнули изнутри глубоким басом.

– О, Господи! – прошептала Джи Ди.

– Джи Ди, держи себя в руках, – прошипел Бен, берясь за дверную ручку.

– Поговорите с моим адвокатом, – сказала она и негодующе фыркнула.

– Ты не нервничаешь, – с улыбкой констатировал Бен. – Ты в истерике!

– Иди, иди, – сказала Джи Ди, махая на него руками, – пока я совсем не упала в обморок от страха.

Бен открыл дверь и отступил назад, пропуская в маленькую комнату Джи Ди, затем, войдя сам, с первого взгляда оценил то ухоженное состояние, в котором находилось помещение. Голый по пояс мужчина в линялых джинсах стоял, склонившись над раковиной и прижав полотенце к лицу.

Вот он, Дэн О'Брайен, подумал Бен, глядя на широкую, бронзово-мускулистую спину. Вот он, любовник Линдси и отец Уиллоу. И все это следует как можно скорее отодвинуть в сторону, как только что Бен сам посоветовал Джи Ди.

– Мистер О'Брайен?

– Да, – ответил хозяин комнаты, протирая лицо полотенцем. – Одну секунду.

Он повесил полотенце и повернулся к Джи Ди и Бену.

– Слушаю? Я – Дэн О'Брайен.

– Онор, – прошептала Джи Ди Бену, – о, Бен, это – Онор!

– Прошу прощения? – сказал Дэн. – Я знаю вас?

Он посмотрел на Бена.

– Не могу отделаться от ощущения, что я где-то вас видел.

Сняв со спинки стула черную фланелевую рубаху, он надел ее и стал застегиваться.

– Я Бенджамин Уайтейкер, – сказал Бен тихо. – А это моя жена Джи Ди.

Глаза Дэна сузились, но только на мгновение его пальцы перестали застегивать пуговицы.

– Уайтейкер. Так вот почему ваше лицо показалось мне знакомым, – сказал Дэн, и лицо его окаменело. – Милый братец Бен. И точно такая же цветовая гамма – глаза, волосы. Что вам надо? У меня нет времени на сюсюканье с Уайтейкерами, я занятой человек.

– И занятие ваше состоит в том, что вы стоите за кулисами, пока наркоман дискредитирует роль, которая прежде была вашей? – спросил Бен. – Понимаю стремление ваших режиссеров продать вас тому, кто подороже заплатит – с ними самими в качестве приятной нагрузки.

– Это не ваше дело, Уайтейкер. Забирайте вашу леди и убирайтесь отсюда. – Дэн остановился. – Стоп, стоп, минутку! Уж не для того ли вы здесь, чтобы разделаться со мной? Защитить честь сестры? Что ж, вперед, отважный братец Бен! Но просто чтоб вы знали: никакой Линдси Уайтейкер я не встречал, а был знаком с некой Линдси Уайт.

– Я здесь не по делам Линдси, – сказал Бен. – То, что произошло между вами, – ваше частное дело. Я здесь, О'Брайен, потому что слышал о вашей блистательной игре в главной роли в этой пьесе. Джи Ди и я приехали, чтобы убедиться в этом собственными глазами.

– Для чего?

– Потому что, если это так, я бы хотел поговорить о вашем возможном участии в фильме студии «Уайтейкер продакшн». Это независимый фильм, никакая из главных студий не будет иметь к нему отношения. Джи Ди написала оригинальную рукопись и сценарий. Трудность одна – вы больше не исполняете роли ветерана, и вас невозможно увидеть в игре.

– Этот разговор был закончен уже в момент, когда вы представились. – Темные глаза Дэна сверкнули. – Мне наплевать на ваши предложения, пусть у вас даже величайший в мире сценарий…

– Потише, приятель, – выступила вперед Джи Ди.

Дэн шагнул назад, глаза его расширились.

– «Дорога чести» будет на сто процентов лучше того мусора, который сейчас крутят на экранах. Я вложила в книгу и сценарий душу и сердце. Душу и сердце! То же самое, что вы, если верить рецензиям, вложили в вашу вьетнамскую роль. Но, может быть, все это россказни, и вы вовсе не актер и не мечтатель, о котором писали критики и о котором говорили нам в партере зрители?

– Я вас понял, леди, – побагровев, сказал Дэн. – Я действительно отдавал этой роли сердце и душу, пока они не выкинули меня из этой пьесы.

– Откуда нам это знать? – спросила Джи Ди, чуть смягчившись.

– У меня есть видеозапись пьесы со мной в главной роли.

– Мы могли бы ее увидеть? – спросила Джи Ди.

Дэн взглянул на Бена, потом – на Джи Ди.

– «Уайтейкер продакшн»!.. – сказал он, отрицательно качая головой.

– Если мы смогли забыть про ваши отношения с сестрой и поставить интересы фильма на первое место, – сказал Бен, – почему вам не сделать то же самое? Эти две вещи никак не связаны между собой. Кроме того, Линдси… – Он запнулся.

– Что Линдси? – спросил Дэн.

– Она замужем, – сказал Бен. – Она сейчас – миссис Фонтэн и ждет ребенка от мужа.

Нет, нет! подумал Дэн. О, Боже, нет!

– Понятно, – сказал он вслух.

Он любит ее, поняла Джи Ди. Любит вопреки словам, потому что она видела эту боль в его глазах.

– Ну? – сказал Бен. – Так мы посмотрим видео или разойдемся, забыв о встрече?

Линдси замужем, стучало в мозгу Дэна, она беременна от другого мужчины. Теперь совершенно очевидно, что Линдси просто играла с ним, а теперь нашла этого режиссера-миллионера, больше соответствующего ее стандартам. И черт с ней, она и так поизмывалась над ним. Теперь он сам о себе позаботится и уж постарается больше не дать себя втянуть во что-либо подобное. Сейчас вот, в двух шагах от него, стоит с деловым предложением кинорежиссер, который заинтересован в его участии. Это отлично, просто здорово. То, что он был Уайтейкером, ничего здесь не меняло.

– Ну, ладно, – сказал он. – Можете посмотреть пленку. Сейчас пойдем ко мне. Телевизор и видик – вот та пара вещей, которые я успел подарить себе за время моей короткой карьеры.

– Хорошо, – кивнул Бен. – Нет смысла говорить о деталях, пока я и сценарист не увидим вашей игры. Но я должен сказать следующее. У меня в картине нет места для режиссеров вашей пьесы. Мне не нравится стиль их работы. Если вы не в состоянии подписать контракт без их участия, разговор можно будет не начинать.

– Тут проблем нет, – сказал Дэн. – Они дали мне этот шанс, и я им за него благодарен. Но вечер за вечером вкладывая душу в эту роль, играя без передышки, как ломовая лошадь, я сполна вернул все свои долги. Они не спускают с меня глаз, пока я тут околачиваюсь в роли дублера, и надеются сломать меня и целиком взять в кабалу. Но я не собираюсь оставаться в их обществе и при первом предложении уйду. А что касается Брэда Дункана, то его игру вы, как я понял, видели. Он долго не продержится, но я уже к этой роли не вернусь. Я веду сольную партию. Вот так, Уайтейкер!

– Справедливо, – согласился Бен. – А теперь – видео.

Дэн пожал плечами.

– Что же, пойдемте!

– О'Брайен, – сказал Бен. – Дэн! Вы не могли бы называть меня Беном? Когда вы произносите Уайтейкер, во рту остается неприятный привкус.

Дэн чуть улыбнулся.

– Хорошо, согласен. Бен, так Бен.

О, Боже, какая улыбка, подумала Джи Ди. Мимолетная и все же ослепительная. Улыбка Онора.

– Зовите меня Джи Ди, Дэн, – сказала она.

– Хорошо, – сказал он. – А что кроется за инициалами?

– Джулия Диана.

– Джи Ди – Джулия Диана, – повторил Дэн. – У вас, Уайтейкеров, у всех по паре имен. Линдси Уайт Уайтейкер, например. Впрочем, это уже прошлое – теперь она Линдси Фонтэн.

– Дэн, она, между прочим… – начала Джи Ди.

– Пойдемте отсюда, – сказал Дэн, пересекая комнату, открыл дверь и пропал из виду.

– Ему так больно, Бен, – тихо сказала Джи Ди.

– Боже, Джи Ди! Надеюсь, мы не совершаем здесь ужасной ошибки?

– Сейчас мы этого не можем знать. Пойдем смотреть видео.

Джи Ди квартира Дэна очень понравилась, и она не замедлила сказать об этом хозяину. Бен чувствовал себя более стесненно в этом маленьком помещении, и ему очень мешала старомодная кровать с медными шишечками, на которой, как можно предположить, Линдси занималась с Дэном любовью и был зачат Уиллоу.

Пока Дэн возился с видео, Бен мерил шагами квартирку, затем внезапно остановился, уставившись на одну из корзин на полу.

– Верба, – сказал он.

– Что? – рассеянно спросил Дэн. – А, верба. Я привез ее из дому. Мне она нравится.

– Не только ты, но и… многие любят вербу.

– Она всегда нравилась Линдси, – сказал Дэн, взглянув в глаза Бена. – Ей очень нравились эти ветки вербы. Я жду-не дождусь, Уайтейкер, когда вы начнете комментировать, что я живу как нищий в доходном доме, что занимался любовью с вашей сестрой не где-нибудь, а в комнате, которая меньше любой из ваших ванных. А что вы скажете по поводу того, что я наполовину индеец? Как это покажется вам, в чьих жилах течет голубая кровь?

– Дэн, – мягко сказала Джи Ди, – не надо. Не надо так говорить. Это ничего не решит, но растравит раны. Только время их вылечит, и ваши стрелы летят в тех, кто не виноват.

Он провел рукой по волосам.

– Вы правы, Джи Ди, извините меня. Нажмите кнопку «старт», когда будете готовы к просмотру. А я пойду прогуляюсь. Я видел эту пьесу и не хочу снова смотреть ее. Я приду позже.

– Хорошо, – сказал Бен. – Я ценю, что вы доверяете нам свой дом.

– Вам у меня нечего красть, – сказал Бен. – Разве что вербу.

Он вышел из квартиры и закрыл за собой дверь.

– Линдси так и поступила, – сказал сам себе Бен.

– Да, – отозвалась Джи Ди.

– Что же, – вздохнул он. – Вернемся к делу.

Он нажал кнопку «старт» и сел на диван рядом с Джи Ди.


Дэн гулял. Он прогнал из головы все мысли и ходил, не желая думать о Линдси, о том, что в его квартире в данный момент сидит чета Уайтейкеров. Не обращая внимания на призывные возгласы проституток, он брел по улицам. Устав, остановился в пропахшем горелым жиром кафе и выпил чашку горького кофе. Вернувшись обратно в свой дом, он медленно взошел по четырем маршам лестницы, не позволяя себе подумать, что сейчас Джи Ди и Бен Уайтейкеры будут оценивать его игру. Он сказал себе, что мнение Уайтейкеров все равно не имеет для него абсолютно никакого значения.

При появлении Дэна Джи Ди и Бен встали. На щеках Джи Ди были видны засохшие следы слез. Она подошла к нему, порывисто обняла его шею руками и отступила на шаг назад.

– Благодарю вас, – сказала она.

– Роль ваша, если вы возьмете ее, Дэн, – сказал Бен. – Сразу хочу предупредить, что Линдси принимает участие в утряске некоторых административных вопросов, относящихся к картине, но вряд ли вы часто будете ее видеть. Очередь за вами. Мы предлагаем вам главную роль в картине. Если выразите интерес, я высылаю сценарий, чтобы вы могли увидеть, кто такой Онор Майкл Мэйсон, которого вам предстоит играть.

Молчание повисло в комнате. Дэн провел рукой по затылку, и взгляд его наткнулся на корзину с вербой. Ему надо примириться с жизнью, подумал он. Забыть Линдси, начать жить сначала. В этой комнатенке и в этом городе все напоминает о ней. Здесь она всегда будет для него Линдси Уайт. А если он увидит ее на съемках фильма, она будет уже Линдси Уайтейкер. Нет – Линдси Уайтейкер Фонтэн. Жена другого мужчины, беременная от мужа. Да, пора было сматываться из Нью-Йорка и навсегда проститься с Линдси Уайт из мира его грез.

– Как скоро вы сможете прислать мне сценарий, Бен? – спросил Дэн.

На следующий день Дэн сидел в квартире один и, задыхаясь от волнения, смотрел на рукопись, лежавшую на диване. Тряхнув головой, он с некоторым удивлением понял, что находится у себя дома. Только что он был в эпохе Онора Майкла Мэйсона.

Он был Онором!

Он, как и Онор, был человек двух миров, двух культур, метавшийся из крайности в крайность и нигде не находящий своего места. Он, как и Онор, далеко не везде принимаем именно из-за того, что был полукровкой. И он, подобно герою сценария, познал и рай, и ад, который именуется любовью к женщине, недосягаемой для него. Боль Онора была его болью.

Боже!

Роль оказалась замечательной!

16

Клэйтон стоял в дверях гостиной и смотрел на Линдси. Та сидела в углу дивана, откинувшись на гору подушек, накрытых ярким покрывалом. Книга, которую она читала, лежала открытой на ее коленях, а голова лежала на подушках. Она спала. Пламя в камине отбрасывало на нее золотистый свет, придавая каштановым волосам радужный ореол.

Да, подумал Клэйтон, она прелестна. Такая юная, внешне беззащитная, и, несмотря на беременность, от нее веяло невинностью.

Клэйтон бесшумно прошел в комнату и сел в кресло у камина. Взгляд его по-прежнему был прикован к ней. Он любил Линдси, и ему так хотелось, чтобы ее зеленые глаза зажигались счастьем при его появлении и подергивались дымкой желания при прикосновении его руки.

Линдси Уайтейкер Фонтэн, думал Клэйтон, была гораздо сильнее, чем казалась. Она упряма, смела, решительна, когда ей бросали вызов, и любила с такой самоотдачей, что забывались ее юные лета. С каждым днем он любил ее все сильнее и сильнее.

Клэйтон обернулся, чтобы кинуть взгляд на языки пламени. Вероятность того, что О'Брайен будет играть главную роль в «Дороге чести», велика. Что произойдет, когда он и Линдси увидят друг друга? Как далеко простирается ее власть над собой? Сможет ли она держаться холодно-отстраненно по отношению к О'Брайену, играть роль его, Клэйтона, любящей жены, оставляя бывшего любовника в неведении происходящего? Линдси любила этого человека всей душой и рассудком, и, Боже, как он хотел, чтобы эта любовь была направлена на него.

Линдси зашевелилась, и Клэйтон перевел взгляд на нее. Она медленно подняла ресницы, мигнула и улыбнулась ему.

– Привет, – сказала она. – Ну, не смешная ли я? Настоящее воплощение энергии.

Клэйтон засмеялся.

– Ты так мирно спала. Пожалуй, нам стоило бы пожаловаться мексиканским властям на холодную и дождливую погоду на подведомственной им территории. Мы даже не смогли хотя бы раз прогуляться по пляжу.

– И тебе ужасно скучно, Клэйтон?

– Мне? Нет, – сказал он, качая головой. – Тут есть хорошие книги. Я ведь на самом деле очень непритязателен и легко приноравливаюсь к любой обстановке. В киноделе это постоянная картина: сперва много спешки, а потом сплошное ожидание. И я привык заполнять часы безделья увлечениями. А как ты? Тебя прихватила лихорадка от битья баклуш?

– И вовсе нет. Это как раз то, что мне было нужно. Я не осознавала, как устала, пока не приостановила здесь свой бег. Мне выпало столько хлопот, пока вы с Беном ездили на поиски натуры, – нужно было решить все материальные вопросы да плюс к тому подготовить полный отчет.

Клэйтон закинул ногу за ногу, упер локти в подлокотники кресла и сложил пальцы.

– Я уже успел заметить, – сказал он, – что твои бойцовские качества особенно ярко проявляются, когда ты оказываешься в цейтноте. Ты воюешь до последнего и ни при каких обстоятельствах не покидаешь поля боя.

– Это плохо?

– До тех пор, пока уравновешивается мудростью – нет. Но в жизни, Линдси, бывают ситуации, которые не способна изменить никакая решительность.

– Уж это, – мягко сказала Линдси, – я знаю, можешь мне поверить, Клэйтон.

– Да, наверное. Ты вообще уникальная женщина, Линдси: где-то сама наивность, а где-то – не по годам мудрая.

Линдси засмеялась, и мелодия ее голоса отозвалась у Клэйтона жаром в нижней части живота, так что он невольно заерзал в кресле.

– Это надо понимать как оскорбление? – спросила Линдси, улыбаясь.

– Отнюдь. Это замечательная комбинация качеств. Она пробуждает инстинкт защитника, а еще… Ну, да ладно! Ты голодна?

– Нет, у нас был такой обильный ленч, Клэйтон. Но ты не закончил. Ты что-то хотел сказать?

– Так, чепуха, Линдси. Турусы на колесах. У тебя, вероятно, тоже сложилось определенное мнение обо мне?

– Да, но я не уверена, захочешь ли ты выслушать его.

– Звучит угрожающе, – мягко засмеялся он. – Ты боишься, что я не перенесу твоего суждения?

– Нет, все довольно незатейливо. Мне просто показалось, что в тебе таятся большие глубины, чем то, что ты выставляешь на всеобщее обозрение.

– Вот как?

– Ты всех убеждаешь своим поведением, что твоя излюбленная позиция – стоять поодаль от других, ни в ком не нуждаясь. Ты отлично себя контролируешь. Ты превосходен в своей области, ты требуешь и получаешь заслуженное уважение. Имя Клэйтона Фонтэна окружено блеском славы и пользуется всеобщим авторитетом – и это справедливо.

– И стало быть, – закончил он с улыбкой, – со мной все в порядке.

– Но это только часть тебя, Клэйтон. За личиной холодной рассудительности кроется нежная, трепетная и ранимая натура. Мы не были бы здесь вместе, если бы я не поняла все с самого начала.

– Линдси…

– Знаю: ты хочешь сказать, что делаешь это ради азарта борьбы с Карлом Мартином, для того чтобы сбросить его с трона. Но если бы дело было только в этом, ты не носился бы со мной, как курица с яйцом, реагируя на каждое движение моего пальца. Ты бы не проявлял того внимания к Джи Ди и Бену с их розовой мечтой о фильме. Мне так кажется. Может быть, тебе очень одиноко?

До чего же ты понятлива, милая моя Линдси, печально подумал Клэйтон. Одинокий холостяк, влюбленный в женщину, которая его не любит.

Он пожал плечами.

– Никогда об этом не задумывался.

– Извини, если слишком переборщила. Ты ведь не просил меня устраивать этот анатомический театр. Я знаю точно одно: ты удивительный человек, и я всегда буду благодарна тебе за то, что ты сделал для всех нас.

– Хватит благодарностей, – остановил он ее. – Завтра мы едем домой, и начинается тяжелая работа. Нужно до последней минуты использовать время, пока мы в сладостном безделье отдыхаем у камина.

– Тебе одиноко, Клэйтон?

Он встал.

– Замнем, ладно? Я уже сказал, что не размышлял на эту тему.

– Я тебя рассердила.

– Нет. Но определенно вынесла обо мне неверное мнение. – Он положил руку на каминную полку. – Моя мать, Линдси, бросила меня, когда мне было десять. Я ушел из дома и жил на улице. В четырнадцать. К тому времени я был сыт по горло пьяными выходками отца. Я никогда не знал любви и семейного счастья. И я не знал бы, что с ними делать, если бы они у меня появились. Сама мысль об ответственности за других людей, пусть это даже жена и ребенок, мне чужда и рождает ощущение неловкости. (Боже, какая ложь!) Я не одинок. Просто я один. Между этими двумя вещами существует большая разница. (Это уже без шуток.) И вообще, мне нравится моя жизнь, понятно? Я прихожу и ухожу, никого не спрашивая, я ни перед кем не ответственен, я никому не принадлежу. Вот и вся история.

– Понятно, – тихо сказала Линдси. – Я не хотела вмешиваться в твою жизнь, извини меня.

– Не волнуйся об этом. Но что до меня, то я не отказался бы от мороженого. Принести тебе порцию?

– Нет, спасибо.

– Зато Уиллоу, думаю, не откажется. Все-таки – молочный продукт, что бы там ни говорили. Так что скушай порцию за его здоровье.

Прищурившись, Линдси смотрела вслед выходящему из комнаты Клэйтону. Этих мужчин – и Клэйтон Фонтэн вовсе не исключение – порой так трудно бывает понять!


Карл Мартин сидел на скамейке в сквере и бегающими глазками шнырял по сторонам. Солнце здорово припекало, и ему в его тройке было душно и неуютно. Он начинал потеть, но прежде, чем он сможет принять душ и переодеться у себя в офисе, должна состояться встреча с этим скользким типом – его осведомителем. Боже, от этого мужлана разило за версту, одежда запачкана, а под ногтями чернела грязь! Карлу стало не по себе от одной мысли, какие болезни он рисковал подцепить, контактируя с этим ублюдком. Каждая секунда общения с ним была для него мучительна.

Карл оглянулся со всевозрастающим гневом. Как смеет этот низколобый отнимать драгоценное время президента «Экскалибер пикчерз»? Или он забыл, с кем имеет дело?

Высоченная фигура появилась в конце аллеи, и Карл, прищурив глаза, отодвинулся к краю скамейки – чтобы не дай Бог не коснуться этого человека во время разговора.

– Ты опоздал, Джонс, – сказал Карл.

– Для вас я мистер Джонс, и между прочим, ваша идея – встречаться в этой пижонской части города. Мне всю дорогу пришлось бороться с пробками.

– В следующий раз выдели специальное время на борьбу с пробками, – жестко заметил Карл. – Я слишком большой человек, чтобы тратить время на сидение в парках.

– Встреча была нужна вам, а не мне. Я молниеносно раскопал, что Линдси Уайтейкер беременна, но, – пожал плечами, – они вас опередили, и я думаю, это ваш просчет.

Лицо Карла вспыхнуло гневом.

– Никто меня не опережал, дурак! – процедил он сквозь зубы.

– Выбирайте выражения, Мартин!

– Я вправе звать тебя, как хочу. Я тебе плачу, и ты – моя собственность!

– Черта с два, – сказал Джонс, вставая. – Хватит с меня этой грязи. Ищи себе других, кто будет лизать тебе задницу. Я проживу и без твоих денег.

– Нет, подожди, – сказал Карл, протянул было к нему руку, но тут же отдернул ее. – Это все жара. Я не переношу жары. И у меня нет времени на поиски нового информатора. Да, женитьба Бена и замужество его сестры и вправду были для меня неприятным сюрпризом.

– Бен Уайтейкер чист, как стеклышко, – сказал Джонс, медленно садясь на скамейку. – Женщины у него все были классные и прекрасно знали правила игры, так что тут не прицепишься. Он не бузотер, не балуется наркотиками, не играет в азартные игры – в общем, не подкопаешь. Меридит Уайтейкер и ее новый муж – вообще персонажи из рождественской сказки.

– А жена Бена? – спросил Карл. – Как она?

– Никак. Жила одиноко, без семьи и без денег, пока не вышла за Уайтейкера-младшего.

– Может быть, этот поворот и использовать? Дескать, она охотится за его деньгами.

– Не сработает. Она написала книгу, по которой они делают фильм. В любом месте за сценарий заплатили бы большие деньги, и карьера обеспечена. Твой счастливый билет была Линдси, но Фонтэн все испортил, и теперь эти две парочки – любимцы страны. Все тащатся от этой романтической белиберды и гоняются за ней с жадностью наркоманов.

– К черту этих Уайтейкеров, – сказал Карл, ударив по ноге кулаком. – Черт бы их всех побрал!

– Без нервов, Мартин, – сказал Джонс. – Как они тебя задели, право! Я покопаю еще и, может быть, что-то найду. У Фонтэна, кажется, богатое прошлое, и что-то, возможно, ты в состоянии будешь использовать.

– Ты это не бросай, понимаешь? – Карл, с побагровевшим лицом, схватился за грудь. – А если попробуешь так сделать, пожалеешь.

– Слушай, Мартин, не надо мне угрожать. Я не могу высосать тебе скандал из пальца. Либо он есть, либо его нет. До сих пор они тебя опережали на шаг – или это было просто совпадением. Пока я не слышал, чтобы семейство Уайтейкеров проявляло какой-то повышенный интерес в твой адрес. У меня создалось впечатление, что свадьбы были настоящими.

– Когда придет время, они обратят на меня внимание, – сказал Карл, потирая грудь. – Я их сотру в порошок, можешь мне поверить. Я заставлю Бена и Клэйтона пожалеть о том, что они когда-то ушли от меня, и их хорошенькие жены тоже пожалеют об этом. У меня сила, я – «Экскалибер пикчерз».

– Господи! – пробормотал Джонс, уставясь на невнятно бормочущего босса.

– Они заплатят мне, все до одного заплатят, – продолжал тот, криво усмехаясь. – И Меридит Уайтейкер со своим новым муженьком тоже. И Джейк – да, и о Джейке надо не забыть, о великолепном, высокомерном Джейке. Проверь и его тоже.

– Но он же мертв!

– Знаю, дурак, – сказал Карл, вставая. – Но я ни одного не хочу оставлять нетронутым, способен ли ты это понять своими извилинами. Я одержу полную победу! Я всех их уничтожу! Держи связь со мной. Надеюсь скоро услышать информацию от тебя. – Он поспешил уйти.

Джонс смотрел, как Мартин уходит.

– Ну и фрукт! – пробормотал он. – Он еще мне угрожать будет! До чего же ненавижу этого подонка!


У Линдси вновь появилось ощущение, что она наблюдает за собой со стороны.

Она сидела в гостиной Джи Ди и Бена рядом с Клэйтоном и слушала слова брата о том, что Дэн О'Брайен должен играть главную роль в «Дороге чести». Она видела, как улыбается и одобрительно кивает в ответ на сообщение, что Дэн собирается приехать через две недели, как только закончит личные дела и сдаст квартиру в субаренду. Она понимала, что сидит совершенно спокойная, не выказывая никаких эмоций по поводу того, что сказал Бен, потому что видела себя со стороны. Но другая часть ее существа рвалась отсюда, искала дверь, чтобы выбраться из комнаты.

Он приезжает.

Она думала, что готова к этому, но ошибалась.

Две недели?

Слишком мало времени, чтобы подготовиться к встрече с ним, неужели это им непонятно? Зачем они так поступают в отношении ее? И, о, Боже, Уиллоу? Она не могла спрятать Уиллоу…

– О'Брайену было плохо в Нью-Йорке, – сказал Бен. – Город просто истощил его физически, дело кончилось тем, что он залетел в больницу с диагнозом «острой пневмонии», а, выйдя из больницы, обнаружил, что за это время стал дублером в пьесе.

Как? Шумело в мозгу Линдси. Дэн был болен? Они отняли у него роль? Как это ужасно! Как жестоко и несправедливо!

Парящая Линдси-наблюдатель время от времени соединялась в единое целое с Линдси, сидящей на диване рядом с Клэйтоном, и возникала путаница: в ней вновь закипал гнев по поводу того, как обошлись с Дэном. Силы, некогда оставившие ее, как вода разбитый кувшин, вновь вернулись.

– Зачем им надо было так поступать? – услышала она свой ровный, спокойный голос. – Он был блистателен в этой пьесе.

– Деньги, – сказал Бен. – Такое случается, и иногда фокус проходит. Режиссеры вытаскивают на свет Божий дублера, а затем машут настоящей звездой под носом потенциального спонсора новой пьесы. Они надеются, что актер в нагрузку прихватит с собой режиссеров для новой работы, но О'Брайен оказался не дурак. Он подписал развод с театром и ушел в «Уайтейкер продакшн». Та пьеса обречена. Брэд Дункан, бывший дублер главного исполнителя, не слазит с иглы.

– Но вы же видели О'Брайена на видеопленке, не так ли? – спросил Клэйтон.

– Да, – ответил Бен. – Невероятное исполнение. Вне всяких сомнений он – Онор Майкл Мэйсон.

– Я это поняла, – мягко сказала Линдси, – как только прочитала рукопись Джи Ди.

– Линдси, – нахмурился Бен. – Ты чувствуешь себя готовой к встрече? Парень будет здесь через две недели.

– Я понимаю.

– Он в курсе, что ты замужем, – сказала Джи Ди, – и что ты ждешь ребенка от Клэйтона.

– Да, – сказала Линдси, разглаживая платье. – Это хорошо. Ему следовало узнать об этом до приезда сюда. Как я понимаю, проблем больше никаких нет.

– Он… – Джи Ди сделала паузу, внимательно наблюдая за Линдси. – Он – красивый мужчина. И Бену, и мне Дэн очень понравился. Сначала он был настроен враждебно, потому что мы – Уайтейкеры, но потом успокоился, и мы договорились, что фильм не имеет никакого отношения к тому, что случилось между… – Джи Ди перестала говорить и воздела руки. – Это абсурд! Мы говорим как чужие, вокруг да около. Хватит!

– Спасибо, Джи Ди, – сказал Клэйтон. – Напряжение в комнате так велико, что впору разжечь костер без помощи спичек.

– Точно, – сказала Джи Ди. – Линдси, либо с тобой все в порядке, либо нет, но по твоей улыбке ничего нельзя определить. Если ты не хочешь работать над картиной, скажи нам, и мы найдем кого-то, кто будет выполнять твою работу. Мы просто скажем, что тебе это оказалось тяжело по причине беременности. Скажи нам, Линдси. Мы не можем читать твои мысли.

Линдси глубоко вздохнула.

– Ты определенно умеешь называть вещи своими именами, Джи Ди, – сказала она, улыбнувшись.

– Должен же кто-то это сделать, – сказала Джи Ди. – Бен и Клэйтон так заняты твоей защитой, что совершенно не слышат тебя.

– Эй, подруга, – сказал Бен. – Я выражаю свой категорический протест.

– О, милый, – сказала Джи Ди. – Я никого из вас не критикую. Просто я женщина и смотрю на все под иным углом, чем вы оба. Ты и Клэйтон будете судить о Дэне как мужчины, и брать на себя роль буфера между ним и Линдси. А между тем Бен с головой уйдет в съемки, да и Клэйтон не в состоянии будет ходить за женой как приклеенный, корча из себя телохранителя.

Клэйтон рассмеялся.

– Вообще-то я подумывал, не пристегнуть ли меня к ней наручниками.

Линдси быстро взглянула на него.

– Шутишь?

Клэйтон пожал плечами.

– Джи Ди правильно говорит, Линдси. Приезжает О'Брайен, и я невольно рассматриваю его как причину твоего возможного расстройства. Естественно, я начинаю думать, как тебя уберечь. Вероятно, это инстинкты каменного века, но… Дело все в том, что он по-прежнему любит ее.

– Хорошо! – кивнула головой Джи Ди. – Карты на стол. Линдси, твоя очередь.

– Ладно, – сказала Линдси. – Я хочу участвовать в съемках картины. Я понимаю, что увидеть Дэна первый раз будет большим испытанием, но это лишь закрепит наш разрыв – в этом я железно уверена. Я не тешу себя надеждой на то, что можно склеить однажды разбитое. Со мной все будет в порядке, обещаю вам.

– Так… – сказал Бен медленно.

– Она ручается, что все будет в порядке, – твердо сказала Джи Ди.

Бен поднял руки в умиротворяющем жесте.

– Ладно, ладно, я с головой ухожу в картину. Клэйтон, Линдси остается на твоем попечении.

– О, святые небеса, – Джи Ди воздела глаза к небу. – Ты по-прежнему ничего не слышишь и ничего не понимаешь!

– Зато слушаю я, – спокойно сказал Клэйтон. – Линдси женщина, а не ребенок. Ей не нужна нянька. Я буду здесь, если понадоблюсь ей, но я достаточно уважаю ее, чтобы не сомневаться во взвешенности тех слов, которые она произносит.

– Спасибо, – сказала Линдси, протянув ему руку. Тот накрыл ее ладонью и ласково улыбнулся.

– Только помни, что я здесь, ладно?

– Хорошо, – прошептала она, – хорошо.

Джи Ди наблюдала за этим обменом репликами с плохо скрытой тревогой.

– Я рад, что мы все высказали вслух, – констатировал Бен. – Я женился на твоей внешности, а в придачу приобрел мозги, достойные Соломона. Кто бы только мог подумать, – добавил он, встав. Джи Ди рассмеялась.

– Уайтейкер, тебе повезло, что я люблю тебя, а не то мне пришлось бы в срочном порядке придумывать для некоего Бенджамина некролог.

– Эй, друзья, – сказал Бен. – Взгляните-ка, который час. У нас встреча с Бетси Бостик и ее агентом.

– Правда? – воскликнула Линдси. – Вы берете ее на главную женскую роль?

– Да, – кивнул Бен.

– Считайте, что она у вас в кармане, – сказал Клэйтон. – Бетси точит большой зуб на Карла Мартина после того, как тот отказался подписать с ней контракты на несколько картин подряд. Линдси, пойдем вниз? Или ты хочешь прогуляться? Сегодня прекрасный день.

– Неплохо было бы погулять, Клэйтон. Бен, позвоните, когда вернетесь, хорошо?

– Хорошо.

Клэйтон встал и помог Линдси подняться с дивана.

– Пойдем проветримся. Как только устанешь, скажи.

– Ладно.

– Попозже продолжим разговор, – сказал Клэйтон Джи Ди и Бену.

Джи Ди посмотрела им вслед и покачала головой.

– О, Боже ты мой!

– Что случилось? – спросил Бен, надевая пиджак.

– Бенджамин, для человека с такими прекрасными зелеными глазами ты недостаточно хорошо видишь, что происходит у тебя под носом.

– А?

– Клэйтон влюблен в Линдси.

– Как? Ты с ума сошла, Джи Ди. Твоя романтическая натура иногда берет в тебе верх. Клэйтон влюблен в Линдси? Глупости. – Бен помолчал и нахмурился. – Так, значит, он влюблен?

Джи Ди вздохнула.

– Увы, но это так. Достаточно поглядеть на его глаза. Боже, Бен, какой же это ужас. Мы ввязались в очень опасные игры, и счет может пойти на разбитые жизни.

– Не игры, а сделки, Джи Ди, – сказал Бен, прижимая ее к себе. – Линдси называет это так, а сделка подразумевает оплату по счетам.

– Но кто будет платить? Линдси? Дэн? Клэйтон? Все вместе? А как же Уиллоу? Узнает ли дочь твоей сестры хоть однажды, кто она такая и кто ее настоящий отец? О, Бен, вопреки ожиданию ситуация выходит из-под контроля.

– Не будем торопиться, Джи Ди. Это все, что мы сейчас можем сделать. Пойдем! Нехорошо опаздывать на встречу.

– Я готова. Тебе не кажется, что я старею на глазах? Я чувствую себя сейчас на сто лет старше, чем в день твоего приезда в Портленд.

– Ты прелестна. Посмотри на другую сторону луны – жизнь так чудесна!

– Может быть, лучше бы она была скучна и безвредна. Все так запутано. А ведь мы даже еще не приступили к съемкам фильма.

– Хватит, – решительно сказал Бен. – Пойдем и выпишем себе в штат звезду.


Клэйтон держал Линдси за руку, и они медленно брели по тротуару, то и дело останавливаясь перед роскошно разукрашенными витринами дорогих магазинов одежды, мимо которых пролегал их путь.

Он чувствовал, как она понемногу начинает отходить от разговора в квартире Бена, и смех ее, когда они спорили о моде и вывешенных за стеклом образцах одежды, был настоящим и искренним.

День выдался теплым, небо – ярко-голубое, и Клэйтон позволил чувству безмятежной радости овладеть собой без остатка. Следующие полчаса или около того, решил он, следует просто наслаждаться обществом Линдси и мягким золотым сиянием весеннего дня.

Они выглядели как влюбленная пара – муж и жена, ожидающие ребенка. Отличная картина для фотожурнала. О, как бы бесновался Карл Мартин, если бы знал, что, благодаря ему и его злой воле, Клэйтон Фонтэн шаг за шагом поднимался к величайшему счастью, которое когда-либо выпадало в его жизни. Благодаря этим украденным у работы минутам, Клэйтон получил то, чем не обладал ранее никогда: радость влюбленного существования, радость держать в руке руку любимой женщины, идущей рядом, радость созерцания ее улыбки, счастье от возможности слышать ее смех.

И Уиллоу.

О, Боже, думал Клэйтон, один образ этого ребенка, сияющий в его душе, сам по себе был даром небес. Как он хотел присутствовать при ее родах, держать ее, защищать, смотреть, как она вырастает в маленькую, счастливую девочку, а потом в женщину. Он хотел стать частью жизни Уиллоу, разделять с ней печали и радости, всегда быть наготове выслушать ее и разделить с ней все испытания.

– Папочка, давай купим мороженое! Давай, папочка!

Клэйтон вздрогнул от удивления и выпустил руку Линдси. Детский голос вернул его к реальности. Он остановился, глядя, как маленькая девочка тянет за руку отца, а ее беленькие кудряшки подпрыгивают, глаза сверкают от возбуждения.

– Мороженое? – спросил мужчина. – Ну, посмотрим. Ты все съешь за обедом? Каждый кусочек?

– Каждый-каждый, без остаточка. Обещаю.

– Тогда давай… два шарика.

– С шоколадом?

– С шоколадом.

– Здорово! – завопила малышка, хлопая в ладоши. – Скорей, папочка, ты так медленно идешь. Скорей, скорей!

Мужчина засмеялся, и оба исчезли в кафе-мороженое. Клэйтон следил за ними, пока они не исчезли из вида, сердце его колотилось.

Линдси вопросительно взглянула на него, потом – на дверь, за которой исчезли отец и ребенок. Отец и дочь, подумала она. Клэйтон смотрел на них так, будто навеки хотел запечатлеть в уме эту сцену. Со странным выражением лица, с выражением… тоски! О, Боже, уж не думал ли он о Уиллоу? Уж не себя ли он видел в сцене, свидетелями которой они стали? Боже, Клэйтон, подумала Линдси. Он мог бы стать замечательным отцом для Уиллоу, и тогда ее дитя не было бы одиноко. Но он заслуживал несравненно большего: любви женщины, его жены, а этого Линдси не могла ему дать. Как все жестоко и неправильно устроено на этом свете!

– Клэйтон, я… – начала Линдси, но неожиданно ее глаза наполнились слезами. – Я устала. Не можем ли мы вернуться?

– Что? – спросил он, словно бы выходя из спячки.

– Я хотела бы вздремнуть.

– Да, конечно. Да ты же бледная, как привидение, Линдси!

– Я просто устала.

– Извини, нам не следовало бы так далеко заходить.

– Клэйтон, к чему это, тебе не в чем извиняться! Это я должна извиниться.

– Ты и вправду сильно устала, – прервал он ее. – Скорее домой и в кровать. А потом съездим куда-нибудь, пообедаем, только вдвоем.

– Втроем – ты забыл про Уиллоу.

Он улыбнулся.

– Ну да. Думаю, ее мы тоже прихватим.

Он обнял Линдси за плечи, и они пошли по тротуару в обратную сторону.

– Посмотрим, как нашей девочке понравится французская кухня, ладно? Я закажу столик, пока ты будешь отдыхать. Черт, смотри, гроза приближается. Наверное, будет ливень до утра.

– Похоже, что так, – сказала Линдси рассеянно.

Наша девочка, подумала она в смятении. Осознал ли Клэйтон свои собственные слова? Наша девочка! О, небеса, что же она делает с этим человеком? Как она будет жить с непреходящей виной за боль, причиняемой ему? Она уже нанесла незаживающую рану Дэну, а теперь на очереди Клэйтон? Когда же это кончится?

Дома Линдси быстро прошла в свою комнату. Она уснула, но Дэн и Клэйтон продолжали преследовать ее и во сне. Двое падали в черную бездну, зовя ее, протягивая к ней руки. Она пыталась достать до них, остановить их падение вниз, но они исчезали с ее именем на устах.

Проснувшись, Линдси почувствовала себя еще более уставшей. По дороге в душ она услышала стук дождевых капель о стекло. Линдси надела шелковое платье мягкого розового цвета с верхом, драпировавшим ее округлившийся живот. Она расчесала волосы, нанесла легкий макияж и с принужденной улыбкой вышла из спальни.

Клэйтон, одетый в безукоризненно сшитый серый костюм, ждал ее, улыбаясь.

– Ты выглядишь просто прелестно, – сказал он.

– Спасибо.

– Голодная?

– Как всегда.

Он рассмеялся.

– С этим у тебя сейчас все в порядке. Поэтому я и заказал столик на более раннее время. Там есть фортепиано, и мы сможем всласть поиграть на нем после обеда.

– Отлично.

– Звонил Бен. Они там подписали контракт с Бетси Бостик. Я пообещал поднять по этому случаю тост.

– Сказочная новость.

– У меня с собой зонтик, – сказал Клэйтон. – Тебе стоит прихватить шаль или свитер. После дождя посвежело. Я не хочу, чтобы ты простудилась.

– Возьму шаль, – сказала Линдси и поспешила обратно в спальню. Ее подхватила волна головокружения, и она ухватилась за туалетный столик. Клэйтон такой милый, такой добрый и внимательный к ней, мелькнуло у нее в голове.

– Линдси?

– Да? Сейчас иду. Я искала шаль, но вот нашла, – отозвалась она. – Прости меня, Клэйтон, – прошептала Линдси.

Дождь лился потоками, доведенный до бешенства свирепым ветром; казалось, вся природа возмущалась вторжению грозы в весеннюю ночь.

Дворники «порша», взятого напрокат Клэйтоном, не справлялись с дождем. Он почти лег на руль в попытке хоть что-нибудь увидеть.

– Да, идея оказалась не столь уж хорошей, – пробормотал он.

– Нам не так уж далеко и ехать, – возразила Линдси. – Подкрепляй свою решимость мыслями о французской кухне.

Он засмеялся.

– Это ты предвкушай французскую кухню, а мне бы удержаться на дороге. Я не уверен, что «порши» умеют плакать. Черт, просто напасть какая-то!

– Клэйтон!

– Мм?

– Я только хочу еще раз сказать, что считаю тебя удивительным человеком, и вообще… О! Господи! Они едут прямо на нас! Клэйтон!

В дождливой мгле Клэйтон наугад повернул руль вправо. Он старался съехать с пути наезжавшей на них машины, но свет встречных фар ослепил их.

– Линдси! – закричал Клэйтон. – Держись! Я люблю тебя, люблю тебя!

Раздался душераздирающий скрежет и звон разбитого стекла, визг шин.

Линдси вскрикнула.

Затем наступила тишина, чернота окутала ее и погрузила в забвение.

17

Бен, крепко держа за руку Джи Ди, протискивался через толпу репортеров, заполонивших проходы к больнице.

– О, Боже, – прошептала Джи Ди. – Как они сумели сюда добраться раньше нас? Откуда они обо всем узнали.

– Они слушают переговоры полицейских по специальным рациям, – хмуро бросил Бен.

– Мистер Уайтейкер, – прокричал кто-то, – вам известно что-нибудь о состоянии вашей сестры и мистера Фонтэна.

– Пропустите нас, – сказал Бен с каменным выражением лица. – Посторонитесь, нам надо пройти внутрь.

– Где застало вас сообщение о происшествии? – прокричал вслед репортер.

Двое полицейских отделились от дверей.

– Журналистам отойти назад, – сказал один из них, который был выше ростом. – Дайте пройти родственникам. И потише, а то мы вмиг очистим всю территорию. Сюда, мистер Уайтейкер, – добавил он, толкая одну из дверей.

– Спасибо, – сказал Бен. Он и Джи Ди поторопились войти. Не успели они пройти и десяти шагов, как к ним подошла привлекательная женщина лет сорока.

– Мистер и миссис Уайтейкер, я – Денис Хастингс, директор больницы по связям с общественностью. Я очень сожалею о тех обстоятельствах, которые привели вас сегодня к нам.

– Как Линдси? – спросил Бен дрожащим голосом. – И Клэйтон? Как они? И что с ребенком?

– Врачи поговорят с вами, как только смогут. А пока полиция будет сдерживать репортеров с наружной стороны здания. Пройдемте со мной, я проведу вас в комнату, где никто не будет беспокоить.

– Большое спасибо, – сказала Джи Ди, повисая на руке Бена, – но, может быть, нам все-таки хоть что-то скажут?

– Мистер и миссис Фонтэн все еще в приемном покое. Прошло не так уж много времени с тех пор, как их привезли сюда. – Денис Хастингс взглянула в блокнот, который держала в руках. – Мистер и миссис Хантингтоны уже уведомлены и сейчас едут сюда. Насколько я поняла, у мистера Фонтэна нет никого, кроме его жены.

– Как это случилось? – спросил Бен, ероша волосы. – Клэйтон – осторожный водитель.

Мисс Хастингс снова посмотрела в записи.

– Машина Фонтэнов врезалась в автомобиль, за рулем которого был пожилой мужчина, не справившийся, очевидно, с управлением на мокрой дороге. В полицейском рапорте говорится, что мистер Фонтэн пытался съехать с дороги, но удар при столкновении пришелся на сторону водителя. Пожилой мужчина и его жена, приехавшие сюда на отдых из штата Огайо, погибли на месте происшествия.

– О, Боже, – сказала Джи Ди, прижимая ладонь ко лбу. – А как же Линдси и Клэйтон? Ну пожалуйста, не могли бы вы спросить хоть кого-нибудь, как они?

– Да, да, я спрошу, – мягко сказала мисс Хастингс. – А сейчас пойдемте со мной.

Бен кивнул, потом слепо ткнул руку в руку Джи Ди. Она крепко сжала ее, и они вместе пошли за Денис Хастингс по коридору. Маленькая комната, в которую она их привела, была мягко освещена, а мебель в ней выполнена в серо-розовых тонах.

– Я приду к вам, как только смогу, – сказала мисс Хастингс и тихо вышла из комнаты.

– О, Боже, о, Боже! – воскликнул Бен, прижимаясь к Джи Ди. – Как это могло случиться? Только не с Линдси! Не с Линдси и Уиллоу! Не с Клэйтоном!

Слезы стекали по щекам Джи Ди.

– Но мы пока еще ничего не знаем, Бен! Нужно надеяться и молиться о лучшем.

– Да, ты права, – сказал Бен, прерывисто вздыхая. – Ладно, порядок! Я не имею права так раскисать, с минуты на минуту здесь будет мама.

– С ней Палмер, так что она не одна.

– А Линдси – одна. Одна в этом огромном здании… Черт побери, почему они нам ничего не говорят?

– Мисс Хастингс сказала, что их совсем недавно сюда доставили, Бен.

– Но про тех, кто врезался в автомобиль Клэйтона, она сразу сообщила, что они погибли.

– Да, Бен, но прошу, тебе надо немного успокоиться. Немного, ладно? Сядь со мной на диване. Пожалуйста, меня всю так трясет, я не могу больше стоять.

– Да, конечно же. Извини, я веду себя, как последний эгоист.

Они сели на диван, Бен обнял Джи Ди за плечи и прижал к себе. Та вытерла слезы со щек.

– Я люблю тебя, Джи Ди, – тихо сказал Бен. – Мне так надо сказать тебе это ~ именно сейчас, здесь. Мне необходимо чувствовать твое присутствие рядом, слышать твое дыхание, ощущать твое тепло, жить твоей жизнью. Боже, я этого не перенесу, я сейчас сойду с ума! Почему, черт побери, это должно было случиться именно с ними?

– На такие вопросы нет ответов, Бен. У меня в голове тоже стучит: «почему, почему, почему», но ответа никто не даст.

Внезапно дверь открылась, и вошли Меридит и Палмер. Бен встал и обнял мать, а та разразилась слезами.

– Что-нибудь слышно? – спросил Палмер, и лицо у него было бледным и вытянутым.

– Нет, – сказала Джи Ди. – Их совсем недавно привезли, Палмер. Они… они все еще в приемном покое. Другие люди, те, что врезались в машину Клэйтона, они… погибли.

– О, Боже, – сказала Меридит, выпрямившись.

Палмер передал ей платок и мягко высвободил ее из рук Бена, чтобы усадить на другом диванчике в конце комнаты.

– Все будет хорошо, – причитала Меридит. – С ними все будет в порядке. Должно быть.

– Чертовски верно, – сказал Бен, выпрямляя плечи. – Мы, Уайтейкеры, крепкой породы, о Клэйтоне и говорить не приходится, они выберутся из этой переделки.

– Но… – прошептала Меридит, – но Джейк умер в автомобильной катастрофе.

Палмер взял ее руку.

– Я с тобой, Меридит. Мы все здесь вместе, ты не одна.

– Бен, – тихо сказала Джи Ди.

– Что? А, нет, я просто задумался, больше ничего. С тобой все в порядке?

– Насколько это возможно в данный момент – да.

Дверь открылась. Вошла Денис Хастингс с подносом, на котором стояли четыре чашки.

– Не вставайте, – быстро сказала она. – Я принесла вам немного кофе. Я пока что ничего не смогла разузнать. Но я сообщила в приемном покое, что вы уже здесь, чтобы врачи могли найти нас.

Послышался звук зуммера, и она, быстро поставив поднос на стол, нажала кнопку на маленькой коробочке, висящей на ремне.

– Извините, – сказала она. Подойдя к телефону, она набрала номер. – Денис. Да… Понятно… Да, я скажу им. Я сейчас с ними.

Она положила трубку. Джи Ди, Меридит и Палмер вскочили с мест.

– Скажите, что там? – спросил Бен.

– Они взяли Клэйтона Фонтэна в хирургию. Пока я знаю только это.

– А Линдси? – спросил Бен. – Уиллоу? Ребенок?

– Пока ничего не известно. Постарайтесь набраться терпения, хотя это, как я понимаю, нелегко. Поверьте, делается все возможное. Я опять иду туда и сразу, как они выйдут, сообщу вам.

– Вы очень любезны, – сказала Меридит. – Мы очень признательны вам за ваши старания.

Какой уровень, подумала Джи Ди. Доживи она до ста лет, все равно ей не удастся овладеть такими манерами, как у Меридит. С ними надо родиться.

– Я бы очень хотела сделать еще больше, – призналась мисс Хастингс. – Я схожу в приемный покой, а вы выпейте кофе и постарайтесь хоть немного расслабиться, если, конечно, сможете.

– Отсутствие новостей – уже хорошая новость, – сухо заметил Бен, когда Денис вышла из комнаты. – Хирургия. Клэйтон в хирургии. Для чего? Боже, если бы так же хорошо мы умели хранить свои государственные секреты.

Палмер подошел к столу и взял поднос.

– Давайте выпьем кофе. Неизвестно, сколько еще придется ждать.

Прошел час.

Присутствовавшие в комнате произнесли за это время лишь несколько случайных слов.

Бен сидел рядом с Джи Ди, держа ее за руку.

– С тобой все хорошо, мама? – нарушил он молчание.

– Да, – сказала Меридит, сумев слабо улыбнуться. – Я просто вспомнила, как Линдси была малышкой, пускавшей пузыри. О, как она любила тебя, Бен! Она ходила за тобой, как привязанная. Ты пытался грубить, говорил ей, чтобы она оставила тебя в покое, но стоило ей улыбнуться тебе, и ты сажал ее себе на плечи, и вы уходили оба гулять, и только смех Линдси звенел в воздухе.

Бен улыбнулся.

– Она так докучала мне.

– Мне кажется, – сказал Палмер, смеясь, – ты был мягким и любящим старшим братом.

– Да, был, – сказал Бен. – И до сих пор остаюсь, когда речь идет о Линдси. Я и сейчас для нее готов луну с неба снять.

Он встал.

– А теперь я готов продать душу, чтобы только знать, что с ней все в порядке. – Бен сделал несколько шагов и остановился. – Я пойду в приемный покой. Хватит ждать.

– Бен, не надо, – сказала Джи Ди. – Они придут сами, как только смогут.

– Черт побери, они могли сказать нам хоть что-то. Мы даже не знаем, в сознании ли она, испугана или… Я иду туда!

Бен направился к двери, но она открылась, и в комнату вошел седовласый мужчина в белом халате. Все встали.

– Здравствуйте, – сказал мужчина, кивая. – Я доктор Колб. Я лечу Линдси и молодую леди, которую, как я понял, зовут Уиллоу.

– Пожалуйста, – сложила руки Меридит. – Расскажите, что с Линдси.

– Давайте сядем, хорошо? – предложил доктор.

– Нет, – сказал Бен. – Я хочу знать.

– Бен, – сказала Джи Ди. – Пожалуйста, сядь. Доктор Колб ничего не собирается скрывать от нас.

– Да… – Бен упал на диван.

Когда все уселись, врач устало опустился на свободный стул.

– С Линдси все будет прекрасно.

– О, слава Богу, – сказала Меридит и зарыдала.

– Продолжайте, доктор, – сказал Палмер.

– Извините, что мы так долго держали вас в неведении, но по сути пришлось заниматься двумя пациентами одновременно: Линдси и ее неродившимся младенцем. Сначала мы заподозрили у него признаки травмы и все это время следили за ним по монитору. Маленький борец в конце концов успокоился, и с девочкой все в порядке. Обратите внимание: я сказал «девочка» – об этом мне совершенно определенно заявила мать. – Доктор засмеялся. – Ваша Линдси тоже борец, должен вам сказать. Она хотела точно знать, что мы делаем и почему.

– Так с ними обеими все в порядке? – спросил Бен, наклонившись вперед.

– Да, – сказал Колб. – Удар встречного автомобиля пришелся на сторону водителя. На Линдси были ремни, и она не получила сколько-нибудь серьезных травм. У нее только сотрясение мозга от удара головой, как мы полагаем, о стекло. Кроме того, у нее перелом левого голеностопного сустава. Разумеется, сильная головная боль – и это еще будет продолжаться некоторое время. На ногу мы, естественно, наложили гипс. Лекарства приходится давать очень осторожно – из-за беременности. Состояние ребенка стабилизировалось, жизненные сигналы сильные и устойчивые. У меня сложилось впечатление, что Уиллоу была сильно возмущена тем, что ее побеспокоили.

– О, как чудесно, – сказала Джи Ди, по щекам ее текли слезы. – Мы все были так взволнованы, напуганы!..

– Понимаю, – сказал врач. – С ребенком могла быть… Ну, теперь все будет хорошо. Мы хотели бы несколько дней подержать Линдси у себя – понаблюдать. Сейчас она переведена в отдельную палату. Я думаю, вы бы предложили то же самое?

– Да, конечно, – сказала Меридит. – Можно будет ее увидеть?

– Не всем сразу, по крайней мере – сегодня. Кто-то один может выйти к ней через несколько минут. Она в покое восемь дробь десять.

Врач встал, за ним – Бен.

– Доктор, большое вам спасибо. Трудно выразить, как мы все благодарны. Вам ничего не известно о состоянии Клэйтона?

– Нет. К сожалению, я был очень занят.

– Сообщили, что его взяли в хирургию, – сказал Бен.

– О, понятно, – сказал Колб. – Ну, я узнаю тогда о его состоянии.

Он подошел к телефону.

Снова открылась дверь, и вошел худощавый мужчина в зеленом хирургическом халате.

– Привет, Пит, – сказал он, глядя на Колба.

– Привет, Джефф, – ответил тот. – Ты оперировал Фонтэна?

– Да. Я Джефф Нелсон, – представился врач посетителям, выжидательно смотрящим на него. – Мне очень жаль, но должен сообщить, что Клэйтон Фонтэн не перенес ран, полученных при аварии.

– Что? – прошептал Бен.

– Нет, нет, – сказала Джи Ди, мотая головой. – Этого не может быть, не может быть. Клэйтон?.. Клэйтон – мертв? Он умер? Клэйтон? Нет! Скажите же, скажите, что он… Прошу вас! О, Боже, так Клэйтон мертв?

– Мне очень жаль, – сказал Нелсон. – Я сделал все, что мог, но травмы были слишком серьезны – спасти его было выше наших возможностей. Он умер, не приходя в сознание, без страданий. Он спас жизнь жены и ребенка, согласно полицейскому заключению, потому что успел развернуть машину и принять весь удар на себя. Примите мои глубочайшие соболезнования.

– Не верю, – сказал Бен, уставясь в потолок. Усилием воли он овладел собой и снова посмотрел на Нелсона. – Я верю вам, доктор. Как бы не нравилось это мне, я вам верю. Боже, Клэйтон.

Он посмотрел на доктора Колба.

– Придется сказать Линдси.

– Не сегодня, – сказал Колб. – Она и без того была в исступлении и ежеминутно требовала, чтобы ей сказали, в каком состоянии ее муж. Сейчас она отдыхает: шок в конце концов заставил ее сдаться и уснуть. Нам и без того всю ночь придется держать под контролем ее жизненные функции – все-таки сотрясение мозга. И я не хочу, чтобы она еще больше разволновалась. Это может отразиться и на ней, и на ребенке. Лучше сообщить ей об этом завтра.

Нелсон кивнул.

– Я согласен с доктором Колбом. В конце концов, это вопрос выздоровления пациентки. Еще раз позвольте мне выразить соболезнование по поводу случившегося. Есть еще ряд вопросов относительно мистера Фонтэна, которые необходимо будет решить.

В комнату бесшумно проскользнула Денис Хастингс.

– Извините, я уже в курсе обеих новостей – и хорошей, и плохой. Примите мои сожаления в связи со смертью мистера Фонтэна. Представители прессы все еще ждут информации о случившемся. Могу я сделать официальное заявление и распустить их?

Бен быстро взглянул на Меридит. Та кивнула.

– Да, – сказал Бен. – Если вам нетрудно. Нам бы очень не хотелось снова видеть их. У Клэйтона нет родственников, кроме нас. Скажите репортерам, что состоится закрытая служба по покойному без допуска прессы.

– Хорошо, – сказала Денис. – Я это сделаю прямо сейчас.

Она поспешила выйти из комнаты.

– Как ты думаешь, Бен, – спросила Меридит, всхлипнув, – Клэйтон захотел бы, чтобы его отпевали в церкви, где крестили тебя и Линдси?

– Думаю, лучше оставить решение этого вопроса за Линдси, – сказал Бен. – Она его… она была его женой.

– Но… – начала Меридит.

– Мама, – твердо сказал Бен. – Линдси была женой Клэйтона.

– Да, конечно, – сказал Палмер. – Доктор, можно мы ответим на ваши вопросы завтра?

– Хорошо, – сказал Нелсон. – Теперь я оставляю вас. Спокойной ночи.

– Спасибо за то, что вы сделали, – сказал Бен.

– Хотел бы я, чтобы этого было достаточно, – сказал Нелсон и вышел из помещения.

– Он отличный хирург, – сказал Колб. – Один из лучших. Смею вас заверить, он сделал все, что в человеческих силах. Кто-нибудь из вас может навестить Линдси. Она слегка в тумане, пусть это вас не тревожит. Если она спросит о муже, не говорите ей правды. Просто ходите вокруг да около и ссылайтесь на завтрашний день. Я сомневаюсь, что до нее дойдет смысл ваших слов, но мало ли что… Мне очень жаль, что мистер Фонтэн умер. В такое время лучше думать о хорошем, поэтому не сомневайтесь, что Линдси и Уиллоу поправятся.

– Мы позаботимся о них, – сказала Джи Ди. – Мы сумеем позаботиться и о Линдси, и о Уиллоу. Мы их любим и… – Рыдания подступили к ее горлу. – И Клэйтон любил их. Правда… любил.

– Джи Ди? – спросила Меридит.

– Потом, мама, – сказал Бен. – Спасибо, доктор Колб. Вы очень, очень добры.

– Ну, – сказал врач, – спокойной ночи. Еще увидимся, прежде чем я выпишу Линдси отсюда.

– Спасибо, доктор, – сказал Бен.

Колб вышел из комнаты, и Бен повернулся, чтобы взглянуть на остальных. Неужели я такой же бледный и подавленный, как они, рассеянно подумал он.

– Мама, иди навести Линдси. Мы тебя подождем здесь.

– Нет, – сказала Меридит.

– Почему? – удивился Бен.

– Ты пойдешь, Бен. Иди, возвращайся и расскажешь, как там она.

– Хорошо, – сказал он и посмотрел на Джи Ди. – Иди сюда на минутку. Мне нужно подержать тебя в ладонях.

Джи Ди прижалась к нему мокрым лицом.

– Так трудно поверить, что мы уже больше не увидим его, Бен. Он был как бы частью нашей семьи. Он был таким добрым, теплым, таким… Мне так будет не хватать его.

– Нам всем будет не хватать его, Джи Ди. Пойду к Линдси, пора.

Когда Бен вышел из комнаты, Джи Ди стерла слезы со щек и села на диванчик.

– Как в каком-то кошмаре, – сказала она тихо. – Как бы я хотела, чтобы прозвенел будильник и разбудил меня, и все было бы как утром.

– Джи Ди, – сказала Меридит. – Ты сказала, что Клэйтон любил Линдси. Ты именно это и хотела сказать?

– Да, он любил ее: я читала по его глазам, лицу, когда они были вместе. Я ни разу не слышала, чтобы он говорил о том вслух, но знаю, что это так. Я сказала Бену, что оба они будут страдать из-за того розыгрыша, который мы с их согласия затеяли.

– А сама Линдси знала об истинных чувствах Клэйтона по отношению к ней? – спросил Палмер.

– Не знаю, – сказала Джи Ди. – Мы с Линдси не говорили на эту тему. Сомневаюсь, что Клэйтон признался ей, ведь он знал про ее любовь к отцу ребенка. А вот чувствовала ли она это – представления не имею. Но я ни в чем не ошибаюсь. Клэйтон любил Линдси и Уиллоу. Жену и дочку. И ждал появления ребенка, как своего собственного.

– Невероятный человек, – сказал Палмер. – Я так рад, что хоть ненадолго имел счастье его знать.

– О, – вздрогнула Меридит. – Как воспримет его смерть Линдси?

– Завтра узнаем, – сказал Палмер.

– Оставим все волнения на завтра, – сказала Джи Ди. – Последуем совету незабвенной Скарлетт О'Хары.

– Да, поучимся у мисс Скарлетт, – сказал Палмер. – Не будем сдаваться. Всегда есть в запасе завтрашний день, не так ли, Джи Ди?

– Только не для Клэйтона, – негромко сказала Джи Ди. – Для него «завтра» уже не существует. О, Боже! Как это ужасно!


Бен стоял около комнаты Линдси и невидящими глазами смотрел на номер палаты. Клэйтон мертв, стучало у него в голове. Боже, неужели это может быть правдой? И возможно ли, что Линдси – за дверью, на больничной койке, одинокая и израненная? Так, значит, Клэйтон любил Линдси, ведь Джи Ди в таких вещах не ошибается.

– Дэн, – прошептал, холодея, Бен. Утром этот парень возьмет газету у себя в Нью-Йорке и прочитает о происшествии, о том, что Клэйтон скончался от перенесенных травм, а Линдси помещена в больницу. А ведь он тоже любит Линдси. Бен не мог позволить, чтобы такая новость обрушилась на Дэна за утренним кофе. Он обязательно позвонит ему, когда они с Джи Ди вернутся домой.

Но теперь, подумал он, глубоко вздохнув, ему надо войти в эту палату, увидеть Линдси и после разговора оставить ее в неведении относительно смерти Клэйтона. Выходит, опять придется лгать? Замечательно, ничего не скажешь!

– Черт! – пробормотал Бен и вошел в палату.

Помещение было просторным, у стен стояло несколько стульев и столик. Лампа на тумбочке освещала пространство розовым светом. И все равно здесь было по-больничному голо и стерильно. А на койке лежала маленькая, хрупкая, бледная Линдси.

Бен подошел к кровати и взглянул на сестру, на длинные ресницы на лице цвета слоновой кости. Слезы туманили глаза, и он вытер их. Взгляд его задержался на маленьком аккуратном холмике – Уиллоу! – на одеялах, обернутых вокруг левой ноги. Трясущейся рукой Бен накрыл руку Линдси, лежавшую поверх легкого зеленого одеяла.

– Золотце мое. – В голосе его зазвучали слезы. Ресницы Линдси затрепетали, потом медленно приподнялись и открыли затуманенные зеленые глаза.

– Бен. – Она поморгала, прежде чем осознать, кто перед ней.

– Да, я здесь, – через силу улыбнулся он.

– У меня голова болит, Бен.

– Еще бы. Представь, что это всего лишь похмелье после хорошенькой вечеринки.

– Уиллоу…

– С ней все в порядке. Доктор сказал, она настоящий борец, в точности как ее мать. С вами обеими все будет в порядке.

Свободная рука Линдси скользнула на живот.

– Да, она там. С ней все в порядке, она шевельнулась, я чувствую ее. Бен… Клэйтон! Что с Клэйтоном? Я все время спрашиваю, но никто мне не отвечает…

– Успокойся немедленно, а не то они меня вышвырнут отсюда.

– Он спас нас, Бенни. Меня и Уиллоу. Я видела… машина ехала прямо на нас. Клэйтон вывернул руль, чтобы Уиллоу и я на другой стороне… Он специально сделал это, Бен, специально…

– Да, я знаю, любимая. Полиция тоже установила это. А у вас с Уиллоу все будет в порядке, как и хотел Клэйтон.

– Но что с ним… Какой шум! О, Боже, этот ужасный скрежет, когда машина врезалась в нас… Я кричала, а Клэйтон сказал… О, Боже, он сказал, что любит меня.

О, Господи, подумал Бен.

– Шш, не принимай это так близко к сердцу.

– Перед нашим отъездом, – несвязно бормотала Линдси, – меня охватило чувство вины, потому что я понимала, что Клэйтон так одинок и так нуждается в любви. Ему хотелось иметь семью, жену, ребенка. Наша затея была ошибкой. Мне… следовало просить у него прощения за то, что я вышла за него замуж… использовала его… Я так виновата, Бенни!

– Нет, нет, любимая. Клэйтон сделал то, что хотел. Ты не должна чувствовать себя виноватой оттого, что он влюбился в тебя. Не твоя вина, что его чувства к тебе росли, он же с самого начала знал, что ты любишь Дэна.

– Я должна была сказать ему, что очень сожалею, но не могу его любить. Он защитил меня и Уиллоу от Карла Мартина, а теперь вот – от этой машины… Где он, Бен? Я должна его видеть сейчас. Пожалуйста, Бенни! Мне надо поговорить с ним, удостовериться, что все в порядке… Та машина приближалась так быстро… Где Клэйтон? Сильно ли он разбился? Отвези меня к нему, пожалуйста!

– Не сегодня. У них тут так много всяких чудных запретов. Они пустили к тебе одного меня, но Джи Ди, мама и Палмер шлют тебе свои приветы. Завтра ты почувствуешь себя лучше и сможешь увидеть, кого захочешь.

– Завтра? – повторила она, и ресницы ее опустились.

– Да. К тому времени ты будешь порхать, как бабочка.

Линдси улыбнулась.

– Завтра…

– Да.

– Так хочется спать, Бенни…

– Ну так спи, золотая моя.

– Я люблю тебя, Бенни.

– Я… – он подавился слезами, – тебя тоже, Линдси.

Бен стоял, не шевелясь, пока не убедился, что Линдси заснула. После этого он, наклонившись через поручни кровати, поцеловал ее в лоб, прошел к двери, там еще раз взглянул на нее. В холле он прислонился к стене и закрыл глаза. Ему было все равно, что по коридору ходят и кто-то может увидеть слезы, бегущие по его лицу.


Дэн, спотыкаясь в темноте, пробрался через комнату, выругался, наткнувшись на шлакоблок, и схватил трубку.

– Кто там? – крикнул он раздраженно и потянулся к выключателю лампы.

– Дэн?

– Он самый. Кто говорит? Господи, вы соображаете хотя бы, который сейчас час?

– Дэн, это Бен Уайтейкер.

– Бен? Ты слышал когда-нибудь о часовых поясах? Это восточное побережье, парень, и здесь середина ночи.

– Знаю. Послушай, Дэн, что я тебе скажу. Я хочу, чтобы ты узнал об этом не из утренних газет.

Дэн неожиданно ощутил, что совершенно проснулся. Каждый мускул его тела напрягся.

– О чем я должен узнать?

– Сегодня вечером произошла автоавария. Клэйтон Фонтэн был за рулем, Линдси на боковом сиденье.

Линдси, криком пронеслось в мозгу Дэна.

– И?.. – спросил он чуть слышно. Пот стекал с его голой груди, сердце болезненно стучало.

– Клэйтон умер во время операции.

– Господи, а Линдси? Что с Линдси, Бен?

– С ней все будет нормально. Легкое сотрясение мозга и перелом голеностопного сустава. С ней и с ребенком все будет в порядке, Дэн.

Дэн на секунду сжал глаза.

– Слава Богу, – сказал он, облизывая пересохшие губы.

– Слушай, я сегодня угодил в нешуточный переплет, и у меня нет сил играть в какие-то игры. Я знаю, что ты любишь мою сестру, чтобы ты там ни говорил, поэтому и звоню тебе. Я не хотел, чтобы эта новость пришла к тебе из газет.

– И вовсе я ее не люблю… – начал было Дэн в порыве злости, но остановился и провел рукой по лицу. – Да, люблю. Я ее люблю.

– Джи Ди и я поняли это во время нашей встречи.

– Но Линдси – нет. Она любит – любила – Клэйтона Фонтэна. Она от него ждет ребенка. Как восприняла она весть о его смерти?

– Мы еще не говорили ей. Врачи велели подождать до завтра.

– Она и вправду его любила, Бен?

– Я не могу говорить за нее. Это вопрос их с Клэйтоном.

– Да, наверное, ты прав. Я очень ценю то, что ты подумал обо мне и позвонил. Ведь тебе и без того хватало забот и хлопот.

– Мне показалось очень важным, чтобы ты знал.

– Да, так оно и есть, очень важно. Можно мне будет позвонить завтра и узнать, как она?

– Конечно.

– Ты хотел бы повременить с моим приездом? Съемки откладываются?

– Это невозможно. Все уже расписано по часам, и у меня нет выбора – я вложил в фильм все свои деньги.

– Хорошо. Бен, вот еще что. Ты и Джи Ди поняли, что я люблю Линдси, но это ничего не меняет. Не беспокойся, что я буду иметь виды на нее после смерти Фонтэна. Я даже не знаю, хочу ли ее видеть. Я люблю ее, но не могу простить, что она мне лгала, использовала меня как орудие. Боже, это звучит как невероятная глупость, но я люблю ее, хотя она мне отвратительна.

– Но есть много такого, чего ты не можешь знать, Дэн.

– Может быть, может быть… В любом случае я буду держаться подальше от нее. Благодаря тебе я могу быть уверенным, что у нее все всегда будет в порядке. Господи, я действительно олух царя небесного! Бен, ты видел ее? Ты точно знаешь, что с ней все в порядке?

– Да.

– Хорошо, хорошо. Я рад, что она не потеряла своего ребенка. Ей будет невесело после смерти Клэйтона и всего происшедшего, но по крайней мере у нее останется после него ребенок. Она будет прекрасной матерью! Я часто мечтал о том времени, когда мы смогли бы завести с ней ребенка. Я тебе кое-что скажу: все младенцы О'Брайенов похожи друг на друга. От индейских генов не так-то легко избавиться. Даже с такими волосами и глазами, как у Линдси. Наш ребенок был бы моей копией. Хотя бы таким способом, но индейцы напоминают всему остальному свету, что они все еще существуют. Боже, что я несу! Ребенок будет похож на родителей – на Линдси и Фонтэна. Меня занесло не в ту сторону, так что давай замнем все это. В любом случае я рад, что у нее будет ребенок. Бен!

– Да.

– Еще раз спасибо за звонок. Я свяжусь с тобой завтра. Передай привет Джи Ди.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Бен. Ты отличный друг.

Дэн положил трубку и выключил свет.

– О, Боже, – сказал он в темноту. – О, моя бедная Линдси. Я люблю тебя. Ах, черт! Люблю!


Бен положил трубку и повернулся к Джи Ди, лежавшей рядом.

– Ты был немного суховат с ним сначала, – сказала она. – Когда сказал, что знаешь о его любви к Линдси, и чтобы он бросал свои игры.

– Да, но надо же было однажды это сказать. А знаешь, что он мне ответил: «Я люблю ее, но она мне отвратительна». Это просто страшно.

– И вовсе нет. Совершенно нормальное отношение к любимому человеку. Мне, Бен, может быть, тоже далеко не все будет нравиться в твоем поведении, в твоих поступках, но я никогда не перестану из-за этого любить тебя. Дэн любит Линдси, но ему не нравится, как она с ним, по его мнению, обращалась. Совершенно здоровая логика здорового человека.

– Остается поверить тебе на слово. Я слишком устал, чтобы размышлять еще и над этим. Но он сказал одну вещь, которая меня поразила.

– Что он сказал?

– Ты готова услышать это? Так вот, по его словам, все младенцы из рода О'Брайенов похожи друг на друга как две капли воды, и все из-за индейских генов. Он был потрясен и молол разную чепуху, но эти слова я взял на заметку. Он сказал, что мечтал о ребенке, которого они с Линдси однажды заведут, и ребенок этот будет похож на него.

– О-о! – Глаза у Джи Ди округлились.

– Вот именно. Когда Линдси будет достаточно здорова, чтобы услышать эту новость, надо ее предупредить. Если только она не захочет, чтобы Дэн О'Брайен узнал всю правду.

18

Дэн положил в чемодан бритвенный прибор и еще раз оглядел маленький номер мотеля, не забыл ли он что-нибудь. За два дня пребывания в Лос-Анджелесе он мало что делал: в основном спал, привыкая к новому часовому режиму. У него состоялся короткий разговор с Беном, посвященный в основном состоянию здоровья Линдси. Кроме того, Бен сообщил, что съемочная группа фильма в полном составе вылетает в Аризону.

Дэн захлопнул чемодан и поставил его у двери. Он собрался даже слишком рано – до момента отъезда в аэропорт в компании Бена и Джи Ди оставалось еще порядком времени. Дэн недовольно нахмурился: менее всего он нуждался сейчас в свободном времени, которое тратил в основном на борьбу с поглощавшими его мыслями о Линдси.

Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Немного удивленный, он прошел к двери и, открыв ее, увидел на пороге маленького, жилистого, крепко сбитого человечка, одетого, несмотря на теплую погоду, в тройку.

– Дэн О'Брайен? – спросил мужчина.

– Да.

– Карл Мартин, президент кампании «Экскалибер пикчерз». Я бы хотел поговорить с вами.

– Да, конечно, – сказал Дэн, отступая в комнату. – Входите.

Карл вошел в номер и огляделся, покачивая головой.

– Очень непритязательно, особенно если учесть, что вы будете исполнителем главной роли в фильме Бена Уайтейкера. Я не буду садиться, дело не займет много времени.

Дэн закрыл дверь и прислонился к ней, скрестив руки на груди.

– И что это за дело, которое не занимает много времени?

– Спасение вашей будущей карьеры – моими руками. Я готов заключить с вами контракт на две картины «Экскалибер пикчерз» с правом заявки вас на третий фильм. Жалованье – по договоренности, причем вы вправе сниматься в фильме только по одобрении вами его сценария. Мои адвокаты возьмут на себя хлопоты по расторжению вашего прежнего контракта с Уайтейкером в установленном законом порядке. Мое предложение остается в силе в течение следующих десяти минут, и вы, принимая его, становитесь эксклюзивной собственностью «Экскалибер пикчерз». Ну как, принимаете предложение?

– Я так понимаю, что это шутка, правда ведь? – спросил Дэн.

– Это Бен Уайтейкер – шутка, О'Брайен. Он дурак, который убежал с «Экскалибер» и сейчас хочет вместе с собой привести к банкротству группу ни в чем не повинных людей. У него нет ни шанса на успех.

– Понял, – медленно протянул Дэн.

– Ох, уж этот мне умник Бен, – сказал Карл со сладкой улыбкой. – Втянул людей в авантюру и даже не предупредил, что своим высокомерием превратил в своего врага меня, а я – это «Экскалибер пикчерз», О'Брайен! Я располагаю огромной властью в этом городе, я решаю, кто поднимется к вершине успеха, а кто полетит в тартарары. Бен кончился, еще не начавшись. Но мне хочется спасти вас.

Он снова огляделся.

– У меня в этой комнате развивается клаустрофобия. Подпишите контракт, чтобы я мог поскорее из нее уйти.

Дэн тяжело оторвался от двери и тихим, не сулящим ничего доброго голосом, сказал:

– Нет.

Карл вздохнул.

– Деньги. Да, понимаю, вы, как начинающий актер, хотите услышать конкретные цифры. Даю десять тысяч сверх того, что платит вам по контракту Уайтейкер.

– Я не продаюсь, – сообщил Дэн, и желваки на его лице дернулись.

– Не будьте дураком, О'Брайен. Все, кто окажется причастен к фильму Уайтейкера, никогда больше не найдут работы в этом городе. Вы же можете спастись, просто подписав контракт о переходе в мою собственность.

– Мне больше нечего сказать вам. – Дэн открыл дверь. – Мне не нравитесь ни вы, ни ваши подходы, Мартин. Я не овца, чтобы перекупать меня за более высокую цену. Убирайтесь отсюда.

– Ты совершеннейший дурак, О'Брайен, – сказал Карл, лицо его пылало. – Мое предложение – это спасательный круг для твоей задницы, полукровка!

– Убирайтесь, – сказал Дэн сквозь стиснутые зубы.

– Дурак! – прокричал Карл и выбежал прочь.

Дэн захлопнул дверь и взъерошил волосы.

– Боже всемогущий, – пробормотал он и зашагал по комнате, переваривая происшедшее.

Через десять минут в дверь вновь постучали. Дэн распахнул дверь.

– Доброе утро, Дэн, – сказал Бен. – Ты готов?.. Что случилось? Ты выглядишь злым, как черт.

– А где Джи Ди?

– Ждет в машине.

– Зайдите, мистер Уайтейкер, – сказал Дэн. – Кажется, нам есть, о чем поговорить.

Бен недоуменно нахмурился и вошел в номер, заметив про себя, что Дэн захлопнул дверь за ним с большей силой, чем это требовалось.

– Ну, что у тебя на языке? – спросил Бен, глядя ему в лицо.

– Мне только что нанес визит некто Карл Мартин…

– Черт побери, – сказал Бен. – И что он?

– Он хотел меня купить и заставить разорвать контракт с тобой. Послушайте, если вы богаты, знамениты и могущественны, неужели это дает вам право обращаться с нами, как со скотом. Мне не по душе игры богатеев, Уайтейкер, говорю как на духу – не по душе. Ты уже и вправду начал было мне нравиться, но теперь я вижу, что ошибался. Я не игрушка, за которую набивают цену денежные тузы, без стыда и совести. Вы ведете войну с Карлом Мартином и «Экскалибер пикчерз»? Отлично, ваше право, но я не переходящий приз, который достается победителю. Играйте сами в ваши глупые игры, но меня оставьте в покое.

– Это не игра, Дэн, – тихо сказал Бен. – Я не говорил с тобой о деталях, так как не хотел втягивать в дрязги, которые могли бы помешать тебе полноценно работать. Но, возможно, я был неправ, а потому – прошу прощения. Мне следовало сразу сказать тебе все, а не ограничиваться информацией о том, что я снимаю этот фильм самостоятельно. Я приведу сейчас Джи Ди, и мы вместе введем тебя в курс дела. У нас есть еще время до отлета самолета. И еще, Дэн: когда ты все услышишь, ты можешь разорвать контракт, как будто его никогда не существовало, и мы расстанемся без всяких тяжб по судам.

Двадцать минут спустя Дэн ходил по комнате, качая головой, а Джи Ди и Бен испытующе на него смотрели. Они рассказали все, кроме того, что Клэйтон Фонтэн женился на Линдси для того, чтобы защитить ее и Уиллоу от Карла Мартина.

– Черт, – сказал Дэн. – Ну, Бен, теперь моя очередь извиняться. Ты, оказывается, вовсе не кичишься своей властью и деньгами. Похоже, я свалил всех богатых в одну кучу и вымазал одним черным цветом. Извини.

– Так ты остаешься с нами? – спросила Джи Ди.

– Разумеется, черт возьми, – улыбнулся Дэн. – Я – Онор Майкл Мэйсон, как же я могу уйти? Мы сделаем фильм, при виде которого Мартин сгорит от зависти.

Джи Ди обняла Дэна за шею.

– Спасибо, Дэн.

Он осторожно обнял ее, потом пожал руку Бена. Двое мужчин пристально посмотрели друг на друга, потом кивнули, подводя черту под долгим путем к доверию и дружбе.

– Карл Мартин забыл одну вещь, – сказала Джи Ди, обнимая их обоих за талии, и глаза ее наполнились слезами. – Он забыл, что поднял меч на мечтателей из мечтателей.


Меридит, сидя в мягком кожаном кресле за столиком в библиотеке, разговаривала по телефону. Вокруг глаз ее собрались морщинки, и даже морской пейзаж на стене не мог их разогнать.

– Я бы так хотела сообщить тебе что-то радостное, Бен, – говорила она, – но ровным счетом ничего не изменилось. Линдси любезна и мила, мы вместе едим, вместе сидим иногда по вечерам. Но она по-прежнему пребывает в каком-то отстранении от нас: глаза тусклые, большую часть времени она гуляет в саду или сидит в своей комнате. В общем, существует, а не живет. Ест она по-прежнему хорошо – из-за Уиллоу, но я так тревожусь о ней, Бен.

– Уже два с лишним месяца прошло со смерти Клэйтона, мама. Сколько же можно пребывать в одном и том же настроении? Я столько раз пытался убедить, что она ни в чем не виновата, но она не слышит ни меня, ни Джи Ди.

– Знаю, знаю, Бен. Вина перед Клэйтоном, плюс ощущение вины перед отцом Уиллоу, которого она тоже заставила страдать. Не сомневаюсь, что если бы тот мужчина любил ее по-настоящему, он бы ей простил невольную ложь. Ведь столько воды утекло! Как ты думаешь, он еще не позабыл ее? Ведь эти месяцы он даже не попытался связаться с ней. Если он читает газеты, то должен знать, что она – вдова.

– А еще из газет он знает, что она вот-вот родит от Фонтэна ребенка. Попытайся взглянуть на ситуацию его глазами.

Меридит потерла пальцами пульсирующие жилки на висках.

– Если бы только он знал, – вздохнула она, – что Уиллоу – его ребенок. А может быть, и хорошо, что Линдси от него отвязалась?

– Что ты, он именно такой, как его описывала Линдси. – Бен осекся.

Меридит выпрямилась в кресле.

– Что ты сказал? Бенджамин, я слышала… Так ты его знаешь?

– Мама, послушай, я не могу!..

– Нет, это ты слушай, Бен Уайтейкер! Я однажды уже потеряла свою дочь по причине лжи, лжи во имя любви, но она возрождается вновь и вновь. Мы снова рискуем потерять Линдси, разве ты не понимаешь этого? Клэйтон умер. Я не могу вызвать его дух, чтобы он поговорил с Линдси и объяснил ей, что она ни в чем перед ним не виновата. Но, Боже, если мужчина, которого Линдси любит, тоже все еще любит ее, то здесь есть какая-то надежда?

– Черт возьми, мама, все не так просто! Он не робот, чтобы можно было нажать на кнопку и все сделать, как нам лучше. Он мужчина, человек с разумом и чувствами, со своим понятием чести, и Линдси вольно или невольно заставила его отгородиться от нее стеной.

– Так ты знаешь, кто он?

– Да, – устало сказал Бен. – Да, я знаю его. Теперь ты довольна? Линдси сделала тогда отменный выбор, мама. Он честен, он настоящий, цельный человек. В нем практически нет недостатков, не считая его несколько гипертрофированной гордости.

– Он все еще любит ее?

– Да, но…

– Слава Богу! Кто этот человек, Бен?

– Не скажу.

– Черт тебя подери, Бен! Это нужно для Линдси!

– Знаю! Но что ты станешь делать? Пойдешь к парню и расскажешь ему об Уиллоу? И что дальше? Он сочтет, что в такой ситуации обязан сменить гнев на милость. Этого ты хочешь для Линдси? Мужчину, который вернется к ней из чувства долга? Нет, я в этом не буду участвовать. Да, он любит ее, но он же ее не переносит.

– Какая глупость!

– Я тоже так думал, пока Джи Ди не убедила меня в обратном. Он уверен, что Линдси использовала его и играла с ним ради забавы. Он ей не верит, и неизвестно, поверит ли когда-нибудь вновь. Все сложно и запутано, мама. Решение должна принимать сама Линдси. Ну ладно, мне пора идти на съемки. Я позвоню через пару дней.

– Хорошо. Как фильм?

– Все идет просто здорово! Мы ни на сутки не выбиваемся из графика. Мы вернемся, чтобы продолжить съемки в павильоне недели через две-три. В пустыне становится чертовски жарко. Студия с кондиционером покажется нам просто раем. Мама, то, что мы снимаем, просто фантастика! «Дорога чести» войдет в историю!

– Я горжусь тобой, Бен. Я так понимаю, что ваш Дэн О'Брайен в роли Онора на высоте?

– Дэн бесподобен. Сегодня мы репетировали сцену, и у меня в объятиях неожиданно оказалась рыдающая костюмерша. Когда она пришла в себя, то страшно смутилась; бедняжка чуть не умерла на месте от стыда, но он всегда так играет.

– Невероятно! Знаешь, мне очень бы хотелось познакомиться с ним.

– Да? Хм… Ну вот, вернемся через пару недель, а там посмотрим. Мне надо идти. Передай Линдси, что я люблю ее. И Джи Ди тоже. Пока.

Меридит положила трубку и развернула кресло, чтобы морской пейзаж был у нее перед глазами. Откинувшись в кресле и погрузившись в созерцание картины, она лихорадочно размышляла.

Итак, Бен знаком с отцом Уиллоу. С мужчиной, который любит Линдси, но одновременно терпеть не может. Она кое-что начинала понимать, и это ей не было приятно. Ей хотелось, чтобы этот человек примчался сюда, объявил, что любит ее дочь и вдохнул бы жизнь в увядающую душу Линдси. Сказка. Это был сценарий волшебной сказки. Но какая-то надежда оставалась.

Меридит встала и, последний раз взглянув на морской пейзаж, отправилась на поиски Линдси.

Линдси оторвалась от книги и увидела мать, пробиравшуюся через сад к креслам в тени дерева, где она сидела.

– Привет, дорогая, – сказала Меридит. – Можно мне составить тебе компанию?

– Конечно, – ответила Линдси. – Сегодня здесь просто чудесно. Может быть, не стоит городить огород и продавать дом? Если тебе и Палмеру здесь удобно, можно было бы и остаться. Когда-то он давил меня, отравлял душу воспоминаниями прошлого, но после больницы, когда переехала сюда, я чувствую себя здесь просто и хорошо. В конце концов… – Голос ее прервался.

– Да? – спросила Меридит, устраиваясь в соседнем кресле.

– Я думала о Джейке. Кто я такая, чтобы судить кого-то за его образ жизни? Я сама наворотила таких вещей, от которых теперь волосы дыбом становятся. Джейк был всего лишь тем, кем он был, как и мы все.

– Хочешь сказать, ты простила его? – кротко спросила Меридит.

– Да, мама, простила. Я не хочу больше травить раны прошлого, мне хватает сегодняшних проблем. Я собираюсь вспоминать об отце через призму тех чудесных часов, которые он мне когда-то подарил, не примешивая плохих воспоминаний.

– Что ж, это уже шаг вперед, Линдси. Я рада за тебя. – Меридит помолчала. – Да, здесь и вправду прекрасно. Я только что разговаривала с Беном. Он говорит, что в Аризоне невообразимая жара.

– Да, – сказала Линдси, снова переведя глаза на книгу. – Могу себе представить. Он доволен, как идут дела?

– Не то слово! По его мнению, О'Брайен в роли Онора – это нечто, не поддающееся описанию. Бен сказал, что девушка костюмерша полчаса прорыдала в его режиссерских объятиях, увидев Дэна в одной из сцен.

– Да, Дэн способен довести до слез, когда он… Я имею в виду, роль написана просто замечательно и трогает за душу.

Меридит испытующе посмотрела на Линдси, которая торопливо спрятала глаза и преувеличенно сильно затеребила корешок книги.

– Ты хотела сказать, – медленно начала Меридит, – что Дэн О'Брайен способен довести до слез своей игрой?

– Нет, я…

– О, Линдси, прошу тебя, – мягко сказала Меридит. – Довольно лжи и обмана, иначе скоро мы все в этом потонем. Меньше, чем через три месяца родится на свет Уиллоу, так неужели лучше будет, если ее мать, помимо прочих проблем, будет обременена тяжестью напрасно взятой на себя вины? Начни сначала прямо сейчас. Я спрошу тебя еще раз: ты уже видела игру Дэна О'Брайена?

Линдси глубоко вздохнула и медленно взглянула в глаза матери.

– В… Нью-Йорке. Бен и Джи Ди от меня узнали о его существовании. Они специально съездили туда под видом свадебного путешествия, чтобы посмотреть на него по моей просьбе.

– Понятно. Дэн должен быть признателен тебе за то, что ты порекомендовала его на роль Онора.

– О, нет, он и не подозревает об этом, – быстро сказала Линдси. – Он и не должен узнать об этом, потому что…

Она встала и, словно защищаясь, положила руку на свой вздымающийся вверх живот.

– Не делай этого, не надо, – прошептала она, не сводя глаз с Меридит. – Оставь меня в покое.

– Но… – Меридит судорожно обдумывала, как ей поступить.

– Нет. – Линдси закрыла уши руками. – Не говори ничего. Я не хочу слышать! Я не могу! Я не буду слушать!

Меридит встала и вплотную подошла к Линдси.

– Нет, Линдси, ты выслушаешь то, что я тебе скажу. Давно пора. Он ведь отец Уиллоу, правда?

– Да! – выкрикнула Линдси, и слезы хлынули по ее щекам. – Черт возьми, да! Ну что, удовлетворена? Счастлива, что разгадала мою загадку? Поздравляю, ты у нас такая проницательная. Клэйтон знал, что я люблю Дэна и всегда буду любить. Боже, какой безжалостной была я по отношению к Клэйтону, как эгоистично поступала, совершенно не задумываясь, что могу его ранить. А Дэн? Я разбила его сердце своею ложью. Напрасно взятая вина? О нет, мама, именно моя и только моя. Я причина разбитой жизни двух замечательных людей, двух замечательных мужчин.

– Нет, – сказала Меридит. – Не по твоей вине у Клэйтона возникли к тебе чувства. Идея с женитьбой принадлежала ему, а мы все лишь согласились с нею, скрепя сердце, если ты помнишь. Если уж говорить о вине, то ее надо делить поровну между всеми нами. Я знаю, я в этом уверена, что, если бы Клэйтону сейчас предложили заново сделать выбор, он поступил бы точно так же. Да, он влюбился в тебя и в какие-то моменты твоего душевного равновесия действительно мог ощущать себя мужем и будущим отцом. Пусть же Клэйтон спокойно спит в своей могиле, потому что он умер не одиноким – у него была любовь к тебе, и у него были все мы.

Линдси утерла слезы и снова посмотрела на мать. Меридит выдержала ее взгляд и почувствовала, как руки дочери в ее руках разжались и расслабились.

– Так, говоришь, он умер не в одиночестве? – спросила Линдси охрипшим от слез голосом.

– Нет, дорогая моя, нет. У него были ты и Уиллоу, Джи Ди и Бен, все мы, целая семья. Он знал, что мы его ценим и нуждаемся в нем. Не омрачай же его память сознанием выдуманной вины, Линдси; это было бы несправедливо и по отношению к нему, и по отношению к нам. Он оставил след в нашей жизни, и мы сохраним светлую память о нем. Да будет ему земля пухом. Живые должны жить и думать о живых.

– Да, – сказала Линдси. – Ты права, конечно же, ты права. О, мама… – Слезы застряли у нее в горле. – Мамочка, прижми меня к себе, только на минутку, прошу тебя!

– О, моя Линдси, доченька моя, – всхлипнула Меридит. – Я так тебя люблю.

И она обняла и прижала к себе дочь.

Они стояли на самом солнцепеке, чуть покачиваясь, и слезы как бриллианты блестели на их щеках. На деревьях пели птицы, и аромат летних цветов струился в воздухе.

Линдси медленно подняла голову.

– Я… Ого!.. Она опять толкается во мне, моя крошка.

– Я тоже это почувствовала, – сказала Меридит. – Придется поговорить с этой юной леди о необходимости уважать свою старенькую бабушку. Давай сядем, Линдси. С тебя не так уж и давно сняли гипс, а эта мисс толстушка прибавляет тебе дополнительный вес.

Они опять сели в кресла, и Линдси, вздохнув, на мгновение закрыла глаза, после чего посмотрела на мать.

– Бен и Джи в курсе, что Дэн – отец Уиллоу, – сказала Линдси. – Мне пришлось сказать им, когда я рекомендовала Дэна на роль. Теперь ты тоже знаешь это.

– Да, и смею тебя заверить, что вовсе не собираюсь вмешиваться в твои дела, хочу только сказать одну вещь, не спрашивая на это разрешения у Бена. Он сказал, что Дэн любит тебя, хотя в то же время ты ему противна.

– Любит… но… противна, – медленно повторила Линдси. – Да, еще бы не противна. Поздно, никакой надежды нет и быть не может.

– Надежда всегда есть, Линдси. Дэн любит тебя, это раз, ты ждешь Уиллоу, это два.

– Мама, он не хотел Уиллоу и был бы против ее рождения. Я знаю, это звучит ужасно, может, создается впечатление что Дэн – холодный и бесчувственный человек, а на деле все наоборот, и причиной тому – тяжелое детство. У них в семье было очень много детей и очень мало денег, и он твердо решил не иметь детей, пока не будет в состоянии обеспечить их. Он никогда не стал бы заниматься со мной любовью, если бы знал, что я не предохраняюсь. Это не его вина, а моя. И Уиллоу – тоже моя, а не его.

– Боже, – сказала Меридит, качая головой. – И для чего мы всегда все запутываем. По нашим старомодным воззрениям женщина не может забеременеть в одиночку и мужчина всегда несет ответственность, если это происходит, но я понимаю, что ты имеешь в виду. Хотя больше всего меня тянет сбегать в магазин и купить пушку, чтобы с поднятыми руками привести его сюда и заставить поступить так, как полагается мужчине. Моя собственная понятливость сводит меня с ума.

Линдси засмеялась.

– Ты прелесть, мама.

– Линдси, до чего же приятно слышать твой смех. Мы все так переживали за твое состояние.

– Теперь со мной все будет в порядке. Мне надо думать о будущем моей Уиллоу. Я собираюсь вернуться в свою квартиру. Еще до приезда Бена из Аризоны.

Меридит нахмурилась.

– Зачем? Палмер и я так рады, что ты живешь здесь. Нам всем было бы спокойнее, если бы мы знали, что за тобой присматривают.

– А куда я буду прятаться, когда Бен и Джи Ди приведут его сюда?

– Кажется, поняла, – сказала Меридит со вздохом. – Как я завидую Уиллоу, которая в свои шесть месяцев может смело топать ногой, выражая недовольство и возмущение.

Меридит остановилась и внимательно посмотрела на дочь.

– Теперь, после всего, что я знаю, для меня нет сомнений, Линдси, что этот человек, этот мужчина должен знать о ребенке. Точно так же, как и Уиллоу. Неужели она не имеет права знать отца?

– Но он не захочет быть отцом!

– Но он сам должен сказать об этом! Существует такая вещь, как право посещения детей, Линдси. Лучше иметь отца, живущего отдельно от семьи, чем не иметь никакого. Да, Палмер и Бен будут частью ее жизни, но отношения маленькой девочки с ее папочкой – это вещь особого рода. Я имею в виду не столько твои бурные и взбалмошные свидания с Джейком, которые он практиковал несколько раз в год, а скорее мою связь с моим отцом. У меня сохранились такие замечательные воспоминания о времени, которое я проводила с ним. Ты этого была лишена, и мне кажется ужасным такую же судьбу завещать Уиллоу.

– Понятия не имею, что и делать, – вздохнула Линдси. – Я ведь решила, что он не должен знать об Уиллоу.

– Все наши беды – от лжи, Линдси, – мягко сказала Меридит. – Ради ребенка отцу следует сказать правду.

Линдси нажала пальцами на виски.

– Мне надо хорошенько все обдумать.

– Разумеется. Сколько событий произошло за то короткое время, что мы просидели под этим старым развесистым деревом. Хорошие, очищающие события. Ты должна, наконец, начать жить в ладах с самой собой.

– Я… – Линдси покачала головой и всхлипнула. – Я не в состоянии думать. Все так перепуталось в голове.

– Отдохни до обеда, дорогая. Скоро вернется Палмер, и я расскажу ему о нашем разговоре. Если ты захочешь посоветоваться с нами – милости просим, но давить на тебя мы не собираемся.

– Спасибо. Спасибо за все. – Линдси поднялась. – Пойду отдохну немного.

– Линдси!

– Да, мама?

– Я люблю тебя, моя хорошая.

– Я тоже люблю тебя, мама.

Меридит смотрела, как Линдси медленно, слегка припадая на левую ногу, спокойно положив руки на живот, идет по широкой лужайке.

– Я хочу только, чтобы ты была счастлива, Линдси, – прошептала Меридит. – Я так люблю тебя, дорогое мое дитя.

Меридит откинулась в кресле и прикрыла глаза. Неожиданно она почувствовала себя очень усталой и отдалась спокойствию сада, его ароматам и звукам.

Немного погодя, она встала и пошла в дом дожидаться Палмера.


Дэн сидел в кресле на лужайке около трейлера и смотрел на мириады звезд, мерцающих в небе пустыни. Прохладный ветерок уносил остатки палящего дневного жара.

Звезды, подумал он, устраиваясь в кресле так, чтобы лучше было видно небо. Звезды всегда заставляли его думать о Линдси и уносили мысли назад, в тот день в Нью-Йорке, когда он говорил с Линдси, как если бы та была звездами.

– Беседа с самим собой? – Голос режиссера оторвал его от раздумий. – Или можно присоединиться?

– Придвигай кресло, Бен, – сказал Дэн. – Я общался со звездами, но беседа шла через пень колода.

– Вот как? – Бен придвинул кресло и свалился в него, скрестив свои длинные ноги и сложив руки на груди. – Это индейский обычай такой – говорить со звездами?

– Нет, это привычка человека, потерявшего свою звезду, друг мой. Синдром размягчения мозга. Короче, бред сумасшедшего.

– Мило, – сказал Бен. – Кстати, я собираюсь тебе сказать, что сегодня ты был просто бесподобен. И поздравить хотел. Благодаря тебе фильм обретает цельность.

– Ты тоже не так уж плох: умеешь в немногих словах показать, чего хочешь, и при этом не говоришь чепухи вроде «вспомни, что должен чувствовать в такой сцене Онор». Нет, честно и прямо: «Вот здесь дай гнев, здесь боль» и тому подобное. Мне это нравится, потому, наверное, мы так хорошо сработались. Ну и, конечно, сценарная основа – Джи Ди писатель от Бога.

– Это точно. Но и она от твоего исполнения долго не может прийти в себя.

– Где она, кстати?

– Просматривает сценарий на завтра. Я оставляю ее одну, когда она погружается в свою писательскую кухню.

– Умный мужчина, который понимает свою женщину.

– И любит ее.

– Да, – тихо сказал Дэн. – И это тоже.

На несколько минут воцарилось молчание.

– Я сегодня говорил с матерью, – наконец подал голос Бен. – Она очень хочет встретиться с тобой. Мы, вероятно, все пойдем к ним обедать, когда вернемся в город.

– Нет, Бен, пожалуй, не стоит. Мне не хотелось бы встречаться с Линдси.

– Вы не сможете вечно прятаться друг от друга. Ты связался с «Уайтейкер продакшн».

– Да, но представить себя сидящим напротив нее за столом во время обеда… Христа ради, избавьте от этого.

– Ты все еще любишь ее, – негромко сказал Бен. – Ты ведь говорил мне об этом.

Дэн пожал плечами, но ничего не сказал.

– Мама обеспокоена состоянием Линдси, говорит, что она шагу не ступит из дома. Гипс с ноги уже снят, но она либо сидит в комнате, либо забирается в тень дерева в саду и читает – делает вид, что читает. Она, правда, дисциплинированно ест – ради малышки Уиллоу, но глаза совершенно потухшие. Мне уже не терпится поскорее закончить натурные съемки и увидеть своими глазами, что происходит.

– Что? Что ты сказал? – вдруг встрепенулся Дэн.

– Я сказал, что мне не терпится домой, чтобы…

– Нет, раньше! Ты сказал, она дисциплинированно ест ради малышки Уиллоу? Кто такая Уиллоу?

О, черт, подумал Бен, лихорадочно придумывая, как ему выпутаться. Выболтал-таки!

– Ну, пойду проверю, как там Джи Ди.

– Не увиливай, Уайтейкер.

– Я и не думал, – мрачно сказал Бен.

– Так имя будущего ребенка – Уиллоу, «верба»? – Дэн не сводил с него глаз. – Так его Линдси назвала?

– Не его, а ее. Линдси утверждает, что это будет девочка.

– Уиллоу! Ветки вербы в моей квартире – они всегда нравились Линдси. И ты что-то говорил о них, когда был у меня. Ну да, я же помню, как ты уставился на корзину с вербой, как будто увидел невесть что. – Дэн медленно встал перед Беном. – Почему, почему, объясни мне, Линдси назвала ребенка Клэйтона Фонтэна Уиллоу?

– Причуда, – пожал плечами Бен. – Беременные женщины склонны к экстравагантности. Может быть, вспомнился какой-нибудь персонаж из книги, или… Ах, черт!..

Громадные руки Дэна схватили его за рубашку и поставили на ноги. Мгновение спустя кресло было отброшено, и Бен ощутил спиной стенку прицепа.

– Ну у тебя и рефлексики, О'Брайен, – попробовал отшутиться Бен. – Что за страсти?

– А теперь скажи мне правду, – процедил Дэн сквозь зубы. – Итак, почему Линдси назвала ребенка Уиллоу?

– Откуда мне, черт возьми, знать об этом? – крикнул Бен. – Ты мне всю спину исцарапаешь об эту консервную банку, О'Брайен! Даю тебе три секунды, чтобы ты убрал свои лапы от меня.

– Ты грозный, а я еще грозней. Не приходилось участвовать в уличной потасовке? Конечно, нет, откуда тебе! Я тебя запросто отоварю, и ты это знаешь. Раскалывайся, черт тебя возьми!

– Я тебе ничего не могу сказать, подонок!

– Не можешь? Нет, так не пойдет! Колись, Уайтейкер! Почему этого ребенка назвали Уиллоу?

– Потому, – раздался тихий голос, – что Линдси привезла с собой ветку вербы, когда ты ее выгнал из своего дома.

Дэн повернулся, чтобы взглянуть на Джи Ди, а Бен со стоном отвалил от прицепа.

– И сразу прыгнула в постель к Клэйтону Фонтэну, – сказал он. – Она беременна от этого парня, через несколько месяцев выходит за него замуж, фабрикует самый громкий роман года, согласно газетам, которые я раскопал. И после всего этого называет ребенка Уиллоу, в честь ветки вербы, которая напоминает ей о времени, проведенном со мной. Что-то не сходится, Джи Ди, и очень не сходится.

– Не сходится? – спокойно переспросила Джи Ди.

– Прекрасно знаешь, что нет, – прорычал Дэн. – Я думаю…

Он внезапно осекся, глаза его расширились. Когда он заговорил снова, голос его стал хриплым.

– Черт, получается, ребенок мой. Уиллоу – моя дочь.

– Интересная мысль, – отметила Джи Ди. – Бен, у меня к тебе пара вопросов по сценам, которые мы снимаем завтра.

– Конечно, милая, – сказал Бен, осторожно обходя Дэна. – Пойдем к нашему трейлеру.

– Ни шагу… вы… двое… – сказал Дэн. – Я хочу услышать ответы на свои вопросы.

– Это вопросы к Линдси, а не к нам, – сказала Джи Ди. – Пойдем, Бен. До завтра, Дэн. Спокойной ночи.

Бен взял Джи Ди за руку, и они поспешили уйти.

– Он силен, как бык, – прошептал Бен Джи Ди. – Вся спина ободрана. Я пропал, Джи Ди. Линдси убьет меня.

– С каждым из нас это могло случиться. Не будь так суров к себе. Мы, по сути дела, ничего ему не сказали. Если он и сделает какие-то выводы, то это только будет означать, что он дошел до всего своим умом. Позвони завтра Линдси и расскажи о сегодняшней сцене, но заверь, что имени отца ребенка мы не открыли. Я рада, что это наконец произошло, Бен. Дэн и Линдси любят друг друга. Сердце разрывается при виде их размолвки.

– Ну, теперь что-то, да будет. Например, этот сумасшедший индеец убьет меня. Я же не могу от него прятаться во время съемок.

Они дошли до трейлера и вошли внутрь.

– Ох, моя спина, – простонал Бен.

Джи Ди задрала рубашку.

– Отличная спина. Ни царапины не видать.

– Значит, завтра она вся будет в синяках. Господи, до чего же силен парень и быстр. Если он запланирует кому-то сломать челюсть…

– Нет, – медленно сказала Джи Ди. – Не думаю. Держу пари, он и слова не скажет про Уиллоу. Он просто дождется рождения дочери и все узнает от нее самой. Нам остается предупредить Линдси, отойти в сторону и ждать. Ждать и молиться, чтобы ребенок вновь соединил их.

– Линдси не захочет, чтобы он вернулся из-за одного только ребенка.

– Понимаю. Все равно – ждать и надеяться.

Бен усмехнулся.

– Не нанять ли мне телохранителя?

– Нет! Дэн замкнутый человек. Он все будет держать внутри, под замком, и как истинный индеец дожидаться момента, когда увидит Линдси.

– Думаешь?

– Знаю. Я мудрая женщина. Посмотри хотя бы, кого я выбрала себе в мужья.

– Это верно. Ты удивительно умна. Но если всерьез, Джи Ди: Линдси сильно будет расстроена из-за меня?

– Бен, ты уловил связь ветки вербы с мужчиной раньше, чем она сказала тебе о своей беременности, а потом и об имени ребенка. Помнишь, ты сам мне об этом рассказывал?

– Ну?

– И она не отказалась от этого весьма нестандартного имени тогда, когда сватала роль Онора Дэну, ни когда выходила замуж за Клэйтона, ни даже теперь, когда ее бывший любовник едет к ней под бок на Запад.

– Так?

– Неужели не дошло? Линдси подсознательно всегда хотела, чтобы имя ребенка сказало Дэну то, что вслух она ни за что бы не решилась произнести.

– Черт!

– Испытание любовью, Бен. И мы скоро станем свидетелями решающего момента.


Засунув руки в задние карманы джинсов, Дэн стоял, задрав голову, и смотрел на звездный небосвод.

– Это правда, Линдси? – спрашивал он тихо. – И Уиллоу – наша дочь? И мы сотворили ее тогда, в первый же день нашей любви? Правда? Если она моя, почему ты мне об этом не сказала, Линдси? Разве ты совсем меня не любишь? Любила ли ты меня когда-нибудь? Если Уиллоу моя плоть и кровь, зачем ты вышла замуж за Клэйтона Фонтэна? Боже, Линдси, зачем?

Но никто никогда не получал ответов от звезд.

Время перестало существовать, пока он вглядывался в роскошный звездный шатер над пустыней. Он стоял один во всем лагере и чувствовал себя таким одиноким, как будто неведомая и невидимая тяжесть придавила его к земле и обратила в пыль.

19

Джи Ди оказалась права. В течение заключительных двух недель натурных съемок в Аризоне Дэн ни слова не обронил об Уиллоу или о стычке у трейлера. Он довел свое исполнение до совершенства, снискав восхищение и уважение съемочной группы.

Все понимали, что от их работы зависит, состоится фильм или нет, и что они очень и очень рискуют, а потому выкладывались до конца, начиная с костюмерши, осветителей, актеров и кончая Беном и его женой-сценаристом. Между членами группы царило редкое единодушие, некое подобие семейного родства. И с каждым прошедшим днем их надежды на успех росли. Бен был на высоте, вкладывал в работу всю душу, и люди отвечали ему тем же.

«Дорога чести» шаг за шагом обретала плоть.

– Бен, – раздавался возглас. – Мы готовы к эпизоду: атака конных индейцев.

– Отлично, – отвечал Бен. – Поехали.

Он склонялся над обзорным окуляром камеры, уперевшись руками в обтянутые джинсами колени.

– Дайте взглянуть, убирается ли сцена в рамку.

Дэн подходил сзади и заглядывал через плечо Бена.

Семь каскадеров в одних штанах из оленьей кожи с нанесенной на лица боевой раскраской вскакивали на неоседланных лошадей, натягивали поводья и занимали место у разметки. Вложив стрелы в луки, они ждали команды.

– Равновесие нарушено, – замечал Бен. – Гнедая лошадь – в центр рамки, крайняя лошадь – вправо и назад. Перри, рассеиватели на прожектор. Будут скачки в сумерках.

– Бен, в глаза бьют блики от металлических головок стрел.

– Спрысните их спецаэрозолем.

– Вот черт! – скалил зубы Дэн. – Я мог бы не хуже скомандовать, так что можно сократить штат на режиссера.

Бен хохотал.

Вечером, в канун отлета в Калифорнию для проведения оставшихся съемок в студии, Бен устроил вечеринку. Он нанял деревенский оркестр, который разместился на площадке, освещенной разноцветными огнями, заказал несколько зажаренных на вертеле туш телят, бобы, хрустящие булочки, несколько бочек пива и пироги домашнего приготовления.

Праздничная шумная атмосфера вечера взорвала привычную тишину пустынной ночи. Все ели, пили, танцевали и прекрасно проводили время. Все, кроме Дэна. Джи Ди нашла его в тени трейлера: он стоял там один, устремив взгляд в звездное небо.

На следующее утро съемочная группа садилась в самолет. Настроение было неважнецким – одни мучились с тяжелого похмелья, другие по мере сил оказывали помощь страдающим товарищам. Оставалась неделя до начала работы в условиях павильона. За это время грузовики должны привезти оборудование в Лос-Анджелес, а дизайнеры сделать необходимые приготовления для павильонных сцен.

– Я не знаю, сумею ли оклематься за неделю, – стонал оператор, оглядываясь по сторонам стеклянными глазами. – Это была не вечеринка, а черт знает что.

– Мои зубы, – сказал ассистент. – У меня выпала и потерялась вставная челюсть. Представляю, что Бен устроит по окончании съемок. Этак я до презентации фильма не доживу.

– Нет, что ты, надо дожить, чтобы взглянуть на рожу Карла Мартина.

– Не упоминай это имя всуе, брат мой.

– Что за тряска!.. Господи, ну за что такие испытания!


Самолет оторвался от земли и взмыл в небо.

Дэн смотрел в иллюминатор и видел одну только Линдси. Кто отец Уиллоу? Последние недели этот вопрос буквально преследовал его. А если ребенок Дэна? Что тогда? Как ему воспринимать это? Всю жизнь он считал, что его дитя будет плодом взаимного согласия с любимой женщиной, но Уиллоу?..

Нет, это не его дочь, говорил он себе. Это дочь Клэйтона Фонтэна. Но почему тогда Линдси дала ей такое имя? Оно имело смысл только для Линдси и Дэна. А что если имя – знак ему? Ей известно, как он относится к незапланированным детям. Так, может быть, для Линдси это возможность сделать к нему шаг? О, черт! Он не знает этого, как не знает, кто такая Линдси на самом деле, что она испытывает, о чем думает.

Если бы только Линдси Уайт не лгала ему! Дэн стиснул лицо ладонями. Он должен увидеть Линдси и спросить ее. Если ребенок и в самом деле сотворен в старой кровати-развалюхе в нью-йоркской многоэтажке – то это дитя любви, той любви, которая вообще возможна в отношениях между мужчиной и женщиной.

Уиллоу.

О, Господи! Да. Он хочет, чтобы Уиллоу была его ребенком. Он мог бы теперь о ней заботиться. Его дочь! Какие невероятные мысли! Его семя породило новую жизнь. Новая жизнь создана им – в союзе с Линдси!

Дэн вынужден был признаться, что начисто запутался в своих противоречиях. Ему не хотелось видеть Линдси, и он знал, почему: Дэн, как черт ладана, боялся увидеть и подпасть под старое волшебство ее чар, простить ей обман и оказаться тряпкой. Он не сомневался, что, увидев зеленые глаза Линдси, не в состоянии будет дуться на нее за прошлую ложь.


Бен, сощурившись, смотрел в иллюминатор. Самолет стремительно приближался к их дому, и столь же стремительно таяло обманчивое ощущение безопасности и защищенности от Карла Мартина и его интриг, овладевшее им за несколько недель съемок в Аризоне. Между тем, уже по прилете ему надлежало в срочном порядке искать замену четырем техникам, ушедшим от него перед самым отъездом из Калифорнии. Нет, Карл Мартин несомненно существовал, и его разрушительная злоба была фактом жизни, который невозможно игнорировать. Но ведь они так близки к финишу. Едва ли Мартин будет в состоянии остановить их.


Линдси остановилась у окна и посмотрела в голубое небо. Они уже на пути домой, думала она. И Дэн с ними. Она знала, что он придет к ней за ответом на мучивший его вопрос, и Линдси не представляла, что ответит ему.


Пальцы Карла Мартина крутили диск телефона с таким остервенением, что костяшки побелели от напряжения.

– У тебя было несколько недель, Джонс! И по-прежнему ничего конкретного. Они сегодня возвращаются из своего шумного турне по пустыне. Мне известно, что студию они арендовали на месяц. Ты теряешь драгоценное время! Слышишь меня, идиот?

– Мартин, я уже говорил, что вынюхиваю каждый след, заглядываю под каждую простыню. Но если ты обозвал меня идиотом, то я тебе и слова не скажу.

– Ладно, извини, извини. Выходит, ты что-то все же раскопал? Про кого?

– Про Джейка Уайтейкера.

Карл буквально окаменел на стуле.

– Джейк? Могущественный, высокомерный ублюдок Джейк? Что ты там узнал.

– Кое-какие слухи.

– Черт тебя побери, Джонс. Что за слухи?

– Ты получишь досье, как только оно будет укомплектовано и пригодно к использованию.

– Тебе надо работать, а не кормить меня обещаниями, Джонс. Я угробил на тебя уже кучу денег, а получил шиш!

– Потому что это та публика, которой есть что скрывать.

– У каждого, слышишь, у каждого есть секреты, и все дело в том, чтобы раскопать их. Джейк Уайтейкер. О да! Это то самое, что я ищу. Все Уайтейкеры были бы разом подкошены под корень – и все благодаря мертвецу, который уже больше года лежит в могиле. Превосходно, они у меня в руках, я их всех уничтожу. Клэйтон Фонтэн, сентиментальный дурак, сам помог себя устранить. И это лишь первый номер в списке. За работу, Джонс. Проверь все слухи о Джейке, какими бы несуразными они ни казались. Сделай это, и быстро. Времени осталось очень мало.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Этого уже недостаточно. Мне нужен результат, идиот!

Карл бросил трубку, утирая холодный пот с лица.

На другом конце провода Джонс медленно положил трубку телефона.

– Я предупреждал тебя, Мартин, – пробасил он в воздух. – Я предупреждал, чтобы ты не называл меня идиотом, но ты не пожелал меня услышать. Теперь я все сделаю по-своему, ублюдок.


– Они возвращаются сегодня, – сказала Меридит, отпустив официанта. – Всей командой.

– Включая Дэна, – сказал Палмер. – Я в курсе, Меридит, поэтому и предложил встретиться за ленчем. Представляю, какой это непереносимо длинный день для тебя. Надеюсь, в моем обществе ты хоть немного отвлечешься и расслабишься.

Она накрыла его руку, лежавшую на столе.

– Спасибо, Палмер. Ты такой добрый, такой заботливый.

– Это потому, что я люблю тебя.

– Палмер, Бен рассказал мне о происхождении имени Уиллоу и о том, как Дэн…

– Меридит, – прервал Палмер. – Это дела Линдси и Дэна. Не нам в них вмешиваться.

– Понимаю, Палмер, и обещаю ничего не делать в этом направлении.

Он улыбнулся.

– Ты скоро доведешь себя до сумасшествия!

– Это привилегия матери. Тебе стоило сто раз подумать, прежде чем брать в жены старую курицу, носящуюся вокруг своих цыплят.

Палмер засмеялся.

– На кого же тогда должен походить я? На старого седого петуха? Я, ты знаешь, люблю Линдси и Бена как своих детей. И Джи Ди. И Уиллоу. Наша семья растет, как на дрожжах.

– Да, особенно если учесть появление Дэна О'Брайена.

– Время все расставит по местам, любовь моя. – Он помолчал. – Бен нанял надежных людей для работы в студии?

– Да, он сказал, что серьезно подошел к отбору кандидатов.

– Хорошо, – сказал Палмер. – Теперь доедай ленч: у нас встреча.

– Встреча? С кем? Для чего?

– Будем смотреть дом. Мне бы хотелось в конце концов обрести наше с тобой собственное пристанище. Сегодня пойдем по одному из адресов.

– Превосходно, – сказала Меридит, улыбаясь. – Ты сама сила и напор.

– Тебе это по нраву, – сказал он, усмехнувшись, но тут же стал серьезным. – Настало время обзавестись собственным домом. Довольно жить во дворце Джейка Уайтейкера.

– Хорошо, – сказала она. – Сегодня приступаем к поиску. Если этот дом не устроит, будем ходить, пока не найдем подходящий, наш с тобой дом.

– С многочисленными спальнями для многочисленных внуков, которые будут приходить в гости и оставаться на ночь.

– До чего ты смешной, Палмер Хантингтон.

– Просто я счастливчик, Меридит Хантингтон.


В аэропорту Бен повернулся к Дэну.

– Довезти до города?

– Нет, спасибо, – сказал Дэн. – Я возьму напрокат машину.

– Ты возвращаешься в свой коттеджик в мотеле? – поинтересовалась Джи Ди.

– Да.

– Да что ты, старик! Восходящая звезда заслуживает лучшей участи, – подал голос Бен.

Дэн слабо улыбнулся.

– Я еще не взошел на небосклон, мистер директор-режиссер. Шанс, который мне выпал благодаря вам, лишь страховой полис от грядущих голодных дней. Я не могу так легко тратить деньги, Бен.

– О, можешь поверить, я тебя очень даже понимаю, – сказала Джи Ди. – Я до сих пор при виде холодного сандвича начинаю по привычке прикидывать, хватит ли у меня денег на него.

– Из своего опыта могу порекомендовать другую диету: сухие кукурузные хлопья – только без молока и сахара. Пальчики оближешь.

– Все в прошлом, ребята, – сказал Бен. – Мы затеяли грандиозное дело и почти закончили его. Где ваш оптимизм и вера в успех?

– Воспоминание о холодном сандвиче и сухих кукурузных хлопьях и вера в успех друг другу не мешают, – смеясь, сказала Джи Ди. – Давайте поскорей уедем из аэропорта. Это просто зверинец какой-то.

Дэн положил руку на плечо Бена.

– Где она? – спросил он мягко, глядя в глаза Бена.

– О, черт, не делай этого, Дэн. Ради меня!

– Мне нужно найти ее. Зачем оттягивать то, что все равно должно произойти. Мне во что бы то ни стало надо с ней поговорить, и ты это знаешь, Бен. Я должен знать, Уиллоу – мой ребенок или нет. Я отнюдь не горю желанием видеть ее, но придется через это пройти. Неужели мне нужно объяснять тебе такие вещи?

– Не нужно, – сказал Бен. – Но я не хочу быть человеком, который приведет тебя к ней.

Джи Ди открыла кошелек и достала клочок бумаги.

– Вот, – сказала она, протягивая его Дэну. – Это адрес Линдси.

– Джи Ди?! – поднял брови Бен.

– Ради Бога! Не надо выяснения отношений! Если Линдси будет в претензии, она это выскажет мне. Ты остаешься в стороне.

Бен поднял руку.

– Прекрасно! Кто я такой, в самом деле, чтобы решать, что такое хорошо и что такое плохо?

– Спасибо тебе, Джи Ди, – сказал Дэн.

– Не удивляйся, если за открытой дверью ты увидишь меня или Бена. Мы живем в одном и том же здании. Желаю успеха!

Джи Ди поцеловала его в щеку.

– Поедем домой, Бенджамин.

– Будь полегче с ней, Дэн, – сказал Бен. – Она столько перенесла!

– Как и я, – сказал он. – Но не волнуйся, я не собираюсь устраивать больших разборок. Прямой вопрос, прямой ответ.

– О да, прямой – это хорошо, – сказал Бен. – Пойдем, Джи Ди. Пока!

– Пока! – Дэн посмотрел им вслед, затем – на бумажку в руках. – Порядок, Линдси!


Линдси стояла в спальне перед большим зеркалом и смотрела на свое отражение. На ней было платье для беременных с кружевным воротничком. Ее свежевымытые волосы свободными волнами падали на плечи, кожу покрывал легкий загар. С виду – вполне здоровая, нормальная женщина. Полноватая, но здоровая.

Между тем, она была до смерти напугана.

Дэн должен вот-вот появиться. Если не сейчас, то вечером, не вечером – так завтра, в любом случае его приход был неотвратим и ждать оставалось недолго. Он каким-либо образом узнает ее адрес, а потом раздастся стук в дверь, и на пороге возникнет он – прекрасный Дэн О'Брайен.

Линдси сложила руки на животе.

– Уиллоу, Уиллоу, – прошептала она. – Я не знаю, что делать. Скоро твой отец будет здесь, а я еще не знаю, не решила, что будет лучше для тебя, для него, для всех нас. Прости меня, моя детка, если я ошибусь. Я люблю тебя, Уиллоу. И Дэна люблю тоже, но…

Слезы потекли по ее лицу, она отвернулась от зеркала и медленно пошла в гостиную. Там она уселась в кресло, подняла дрожащую голову и приготовилась ждать.

Дэн стоял у дверей Линдси, подняв руку к звонку. Что-то его смутило. Может быть, лучше подождать до утра, подумал он, сдерживая дыхание.

Он вдруг осознал, что одет во все черное, как в тот день, когда пробовался на роль ветерана вьетнамской войны. Одежда была другая – слаксы вместо брюк из рубчатого вельвета, рубашка вместо свитера, но все – черное. Как в тот день, когда он говорил для одной Линдси, только для нее, потому что она была звездами на небесах.

Он вновь после стольких месяцев разлуки увидит Линдси. Он задаст ей один вопрос и не уйдет, пока не узнает правды. Его слегка трясло. Если и было на земле место, где он меньше всего хотел бы сейчас быть, то это квартира Линдси.

– Ну что же ты, О'Брайен! – сказал он грубо и нажал на кнопку звонка.

Линдси подпрыгнула в кресле, глаза устремились к двери. Она попыталась подняться, но почувствовала, как подгибаются колени. Потом неведомая сила подняла ее из кресла, заставила пройти через всю комнату, облизнуть пересохшие губы и трясущимися руками открыть дверь.

– Привет, Дэн, – сказала она негромко. – Я… Я жду тебя.

Ах, Линдси! Его сознание помутилось. О, Господи, до чего же любимая, желанная! Ее глаза. Эти невероятные зеленые глаза.

– Линдси… – сказал он, медленно качая головой.

Она шагнула назад.

– Входи.

Он зашел и огляделся.

– Садись, пожалуйста, – сказала она. – Что-нибудь перекусишь или выпьешь?

Он пожал плечами и молча пошел за нею следом. Она села на стул, он – на диван. В комнате установилось напряженное молчание. Они глядели друг на друга, и секунда убегала за секундой.

Дэн первый нарушил тишину.

– Ты выглядишь… хорошо. Беременность тебе к лицу, – сказал он.

Господи, надо ж было сморозить такую глупость! Глаза, красивые зеленые глаза. Они пронзали его насквозь, разливая по телу пульсирующее тепло. Как он любил ее, с какой силой и самоотдачей!.. Нет, никогда и ни за что он не станет ее охотничьим трофеем, жертвой, запутавшейся в тенетах ее обаяния! Это же Линдси-обманщица, Линдси-воришка, похитившая его любовь и разбившая его сердце!

И в то же время это была Линдси, посещавшая его каждую ночь все эти месяцы разлуки.

– Я чувствую себя хорошо, – сказала Линдси. – Неуклюжая, толстая, но при этом – тьфу, тьфу, тьфу! – здоровая.

О, как же она соскучилась по нему!

– Ты понимаешь, почему я здесь, Линдси, – спросил он тихо.

– Да, – прошептала она.

Его цепкие глаза скользнули к ее выступающему вперед животу и обратно к ее глазам.

– Уиллоу?

– Уиллоу… – повторила она, кладя руку на живот, словно закрывая его от всякого покушения. – Дэн, я должна сказать тебе еще раз: ложь, разделившая нас, говорилась ради любви. От этого нам с тобой легче уже не станет, но я никогда не держала в намерениях хоть в чем-то навредить тебе. Я не играла с тобой в игры, Дэн, не использовала тебя, клянусь! Я просто любила тебя. Я не жду, что ты мне поверишь, но хочу сказать то, что сказала. Всего один раз.

– Ты любишь меня? – спросил он с раздражением в голосе. – Хорошо. И, оставив мою постель, ты тут же перебралась к Клэйтону Фонтэну? Он был хорошим любовником? Не хуже меня? И вы проделывали в постели то, что когда-то проделывали мы? Ну, кто из нас победил? Кому причитается премия года?

– О, Дэн, не надо, – сказала Линдси, тряся головой и борясь с набегающими слезами.

– Это чисто познавательный вопрос. Мужикам важно знать, как они смотрятся на фоне последующих любовников своих женщин. Понимаешь, о чем я говорю? Быть хорошим любовником – так важно для мужчины! Поэтому скажи, как я в сравнении с ним?

– Остановись! – закричала Линдси. – Не смей говорить в таком тоне о том, что было между нами, Дэн О'Брайен!

Дэн вскочил на ноги, быстро прошел через комнату и, подойдя к огромному окну, устремил взгляд в него. Потом провел рукой по лицу, медленно повернулся к ней.

– Прости. Я не должен был говорить так. Ты оставила меня, Линдси, но нет другой женщины, которую я бы так любил. Признаюсь, мне просто хотелось нанести ответный удар, отомстить тебе за ту боль, которую ты причинила мне. Но я здесь не для этого. У тебя свое горе. Ты потеряла человека, которого любила.

– Да.

– Бен говорил, что Клэйтон Фонтэн был отличным парнем.

– Да. Но, Дэн, я никогда не любила его. Да, я потеряла любимого человека. Тебя.

Он остолбенел.

– Ты была замужем за Фонтэном. Господи, так ты и ему лгала? Ты говорила ему, что любишь меня? Или плела всякие небылицы доверчивому дурачку, чтобы он поверил?..

– Нет, – сказала Линдси. Она неуклюже встала на ноги. – Нет. Клэйтон знал, что я не люблю его. Он женился на мне, чтобы защитить меня и Уиллоу от Карла Мартина и дать Бену и Джи Ди шанс осуществить мечту – поставить «Дорогу чести». Это была идея Клэйтона, и мы приняли участие в ее осуществлении. Он был прекрасный человек, теплый, самоотверженный, но я никогда не любила его, и он знал об этом. Я любила и люблю тебя, Дэн. И всегда буду любить тебя одного. Независимо от того, захочешь ты ко мне вернуться или нет. И я не жду, чтобы на этот раз ты мне поверил.

– Как говорят индейцы: «правда, доставшаяся даром, ничего не стоит», Линдси. Все твои слова – опять игра, в духе «свободного фотографа Линдси Уайт». Хорошо. Давай перейдем к главному. Чей это ребенок, Линдси? Уиллоу – моя дочка?

Вот он, поворотный момент в ее жизни и жизни Уиллоу, подумала Линдси. Как тяжело осознавать, что этот человек не поверит ни единому ее слову. Он зол и резок. Вполне очевидно, он ее больше не любит. Но это уже не могло повлиять на ответ.

Линдси вскинула подбородок.

– Уиллоу?.. Уиллоу – твой ребенок. Она была зачата в ту самую ночь, когда мы впервые занимались любовью. Я никогда не спала с Клэйтоном Фонтэном, потому что он с самого начала знал, что я люблю тебя. Понимаю, ты меня больше не любишь, но, если ты решишь занять место отца в жизни Уиллоу, я не буду препятствовать, по крайней мере, пока она не будет в состоянии сама решать вопросы взаимоотношения с родителями. – Слезы потекли по ее щекам. – Я люблю тебя, Дэн О'Брайен, и я решила, что в моей жизни больше не будет места лжи. За тобой право выбора. Ты можешь уйти и отказаться от Уиллоу. Это твое право. Но я ей расскажу об отце, о единственном мужчине, которого я когда-либо любила, и…

Рыдания сдавили ее горло.

– …И о том, какой ты восхитительный, скромный и внимательный, какой светлый и гордый. Я хорошо воспитаю твоего ребенка, Дэн. Я научу твою дочь лелеять и уважать правду человеческих отношений.

Уши Дэна заполнил страшный шум, сердце болезненно заколотилось. Ему показалось, что несколько месяцев он продирался через колючую, непролазную чащу, и вот теперь вырвался на простор. Непередаваемая радость, блаженство внезапно обретенного покоя охватили его. Он медленно прошел через комнату и остановился напротив нее.

– Линдси, – сказал он дрожащим от волнения голосом, – я ощутил любовь к тебе в тот момент, когда впервые увидел твои прекрасные зеленые глаза. Потом другой своей половиной я тебя люто ненавидел. Но я никогда не переставал любить тебя. Ты женщина, которую я буду любить, пока не умру. Ты – моя жизнь.

– Это в самом деле? – прошептала Линдси. Он взял ее лицо в свои большие руки, слезы блестели в его голубых глазах.

– Это все моя гордость, раздутая до размеров глупости! Прости меня за нее. Я любил тебя, но не знал, как любить: а ведь это значит – уметь слышать любимого человека, быть способным идти на компромисс. Господи, Линдси! Я без тебя был такой потерянный и самому себе неинтересный, я так чертовски по тебе скучал. Я люблю тебя, хочу тебя и нуждаюсь в тебе. Прости меня тысячу раз!

– Ах, Дэн, Дэн! Я люблю тебя!

– Мы начнем заново, забудем огорчения и ложь, все это оставим позади, ладно? Я не могу позволить себе потерять тебя снова. И еще, Линдси! С каждым своим вздохом я благодарю тебя за нашу Уиллоу.

– Ах, Дэн, – прошептала Линдси. И он поцеловал ее.

Мягко, но чувственно – как тогда, в самый первый раз, несколько месяцев назад в Нью-Йорке, и как тогда он обещал что-то новое, особенное, необычное.

Дэн поднял голову, потом бросил взгляд на живот Линдси.

– Можно мне ее потрогать? – робко попросил он.

– Конечно, – ответила она, улыбаясь, взяла его руку и зажмурилась. – Она там вовсю ходит, занимается своей гимнастикой. Вот здесь.

И она прижала его руку к себе.

Глаза Дэна распахнулись от изумления.

– Боже, она там действительно скачет. Это не опасно?

– Нет. Дэн, ты же старший из десяти детей, и должен знать эти вещи!

– Я никогда не прикасался к животу матери. Линдси, это мой ребенок там! Ты знаешь? Я меняю пеленки, как профессионал. Я всегда помогал матери с пеленками. Боже мой, Линдси, подумать только, я чуть было не потерял тебя и Уиллоу из-за своей не в меру раздутой ирландско-индейской спеси.

– Не думай об этом опять. Теперь мы вместе. Мы будем вместе всегда.

– Чертовски верно!

– А теперь мой черед, мистер О'Брайен. Вы готовы сделать мне приятное?

– Твой черед?

– Да, и я настаиваю, – сказала она, расстегивая пуговки его рубашки.

– А как же Уиллоу?

– У меня есть в запасе пара недель, а вот потом доктор запретит мне всякие проделки. Поэтому нам придется внести кое-какие новшества.

Дэн присвистнул и засмеялся.

– Леди, вы желаете новшеств? Вы их получите. Я хочу тебя. Я люблю тебя.

– А я люблю тебя. Добро пожаловать домой, мой дорогой.

В спальне Дэн вынул веточку вербы из вазы и долго смотрел на нее. Затем бережно поставил ее на место, повернулся и распахнул Линдси свои объятия.

20

На следующий вечер в квартире Линдси состоялась семейная вечеринка. Она позвонила Джи Ди и Бену, Меридит и Палмеру и пригласила их к семи часам, но при этом загадочно умолчала, в чем, собственно, повод для торжества. Обе пары прибыли в нужное время с интервалом в несколько минут.

– Дэн? – воскликнул Бен, входя. – А что ты здесь?..

– Тсс! – сказала Джи Ди, двинув Бену локтем в ребро. – Не ты здесь распоряжаешься праздником, мистер Уайтейкер. Жди, пока тебе предоставят слово.

– О да, конечно, – сказал Бен. – Рад видеть тебя, Дэн.

Дэн улыбнулся.

– Привет, Бен, привет, Джи Ди!

– Салют, – сказала Джи Ди, широко улыбаясь. – Какое славное на тебе платье, Линдси… Садись, Бен.

Линдси улыбнулась и открыла дверь следующей паре гостей.

– Здравствуй, дорогая, – сказала Меридит, целуя дочь в щеку. – Ты сказочно выглядишь в зеленом: это так гармонирует с твоими глазами. Неправда ли, она прекрасна, Палмер?

– Конечно, – сказал Палмер, целуя Линдси в другую щеку.

– О, Джи Ди и Бен уже здесь, – сказала Меридит. – Как поживаете? – О! – воскликнула она, увидев Дэна.

– Дэн О'Брайен, – сказал тот, протягивая руку.

– Конечно, конечно! – сказала Меридит, беря руку. – Как ваши дела? О, Господи, я волнуюсь. Я – Меридит Уайтейкер Хантингтон.

Палмер засмеялся и пожал руку Дэна.

– Я Палмер Хантингтон, муж этого бедного взволнованного создания.

– Очень приятно, сэр, – сказал Дэн.

– Прошу всех садиться, – сказала Линдси. – Дэн, ты принес выпивку?

– Минутку!

Он пошел на кухню и вернулся с подносом, уставленным высокими бокалами для шампанского, в которых уже шипела золотистая жидкость. Бокалы были разобраны, и Линдси встала.

– Я хочу сказать тост.

Все взгляды устремились на нее.

– Дэн О'Брайен – человек, которого я люблю, единственный человек, которого я вообще когда-либо любила, человек, которого я буду любить всегда, – мой будущий муж.

– Мои поздравления! – немедленно закричал Бен. – И пожелания любви и счастья вам обоим!

– Правильно, правильно! – горячо поддержала Джи Ди, поднимая бокал.

– О, Линдси, я так счастлива за тебя! – сказала Меридит. – Добро пожаловать в нашу семью, Дэн! Я присоединяюсь к общим пожеланиям.

– Спасибо, – сказал Дэн. – Теперь моя очередь произнести тост. Линдси – моя любовь и будущая моя жена! Уиллоу – плод нашей любви, дитя наше! Я буду любить и лелеять вас обеих до конца моих дней.

– Ах!.. – сказала Джи Ди. – Как прекрасно!

– Существует повод для таких тостов и всего нашего семейного сборища, – сказала Линдси. – То, что вы слышали, по сути дела – импровизированная свадебная клятва, а вы – ее свидетели.

– Не понимаю, – сказала Меридит.

– Мы с Дэном долго обсуждали этот вопрос, – продолжала Линдси, – и нам показалось, что это лучший способ решения проблемы. Мы понимаем, что Карл Мартин по-прежнему опасен. Если мы с Дэном поженимся так скоро после смерти Клэйтона, это будет на руку Мартину. Фильм слишком близок к завершению, чтобы ставить его под угрозу таким вызывающим в глазах общественного мнения шагом. Мы не собираемся ни жить вместе, ни появляться вдвоем в обществе, пока фильм не будет смонтирован и показан на экранах.

– Линдси, но ведь это как минимум несколько недель, – сказал Бен.

– Мы понимаем, Бен, – ответила она. – Уиллоу вообще может появиться на свет раньше нашей свадьбы. Но мы совершенно единодушны в том, что не имеем права рисковать фильмом. Слишком большой труд слишком многих людей вложен в него, чтобы можно было одним шагом все испортить.

– Не знаю, что и сказать, – пробормотал Бен смущенно. – Вы идете на такие жертвы…

– В конце концов, это касается и Дэна, – заметила Линдси. – Он должен получить признание за блестящую актерскую игру раньше, чем журналисты накинутся на историю со мной и Уиллоу. Нет, то, что мы предложили, – единственно верный путь.

– Вы очень самоотверженные ребята, – сказала Джи Ди. – Но мы можем кое-что организовать в обход ситуации. В конце концов, Дэн наш друг, мы живем в одном здании, он может приходить с визитами к нам, и не наша будет вина, если лифт будет случайно ошибаться этажом и доставлять его в эту квартиру.

– О, спасибо, – сказал Дэн, улыбаясь.

– Добро пожаловать, – любезно сказала Джи Ди.

– Господь свидетель, как мне хочется быть рядом с Линдси и Уиллоу. Я уже настрадался от разлуки с ними все эти месяцы.

– И все из-за своего ирландско-индейского упрямства, – сказала Джи Ди.

– Дайте мне сказать одну вещь, – заговорила Линдси. – Я сама себе перед вашим лицом даю обещание, что никогда больше не опущусь до обмана даже во имя любви. Мы только что поклялись с Дэном жить без лжи. И это будет своего рода наш способ почтить память прекрасного, дорогого, незабываемого человека – Клэйтона Фонтэна. Когда Уиллоу вырастет, мы ей как-нибудь объясним, что семейное счастье и любовь близких – это драгоценность, которую следует лелеять и беречь. Мы расскажем ей о ее собственном участии в создании фильма «Дорога чести». Потому что во многом благодаря ее терпению, благодаря тому, что она не торопила родителей пожениться и взять фамилию О'Брайен, картина состоялась. Мы постараемся, чтобы она гордилась своей ролью. Мы все ее любим. И мы просим вашего благословения.


Шли дни, и Бен распорядился подготовить пригласительные карточки для гостей на премьерный просмотр фильма. Когда они были разосланы, весь Голливуд загудел, как потревоженный улей. В списке приглашенных оказались все представители так называемого «высшего света», но не они одни. С облегчением вздохнули редакторы крупнейших газет и еженедельников, попали в число допущенных на просмотр редакторы профсоюзных газет, зато выпали из списка представители желтой бульварной прессы. Политики, меценаты, актеры, режиссеры, директоры и президенты студий, звезды спорта, высокопоставленные представители индейской и ирландской общин, члены семей тех, кто принимал участие в съемках фильма, – все они были приглашены. Матери и отцу Дэна вместе с пригласительными были высланы билеты на самолет.

Специальный посыльный принес приглашение и Карлу Мартину.

– Черт бы его подрал! – взревел Мартин и разорвал открытку на мелкие кусочки. – Ничего, фильм еще не совсем закончен, и у меня есть время. Пока еще есть. Я остановлю тебя, Бен Уайтейкер! Ты у меня еще попляшешь!


«Дорога чести» была окончена.

– Теперь уже точно финиш! – воскликнул Бен, и тут же едва не был задушен бросившейся ему на шею плачущей Джи Ди.

Заключительная вечеринка по случаю выпуска фильма была очень шумной, веселой и щедрой. Линдси пришла в сопровождении Меридит и Палмера. Друзья Клэйтона – репортер и фотограф – были единственными представителями прессы. Дэн, все еще в одежде ковбоя с дикого Запада из заключительной сцены фильма, являлся для Линдси, конечно, самым притягательным мужчиной среди собравшихся. Она с ним ни разу не заговорила, лишь украдкой бросала взгляд из-под ресниц. Газетные сообщения и фотографии, напечатанные днем позже, еще больше усилили шумиху вокруг предстоящей премьеры «Дороги чести». На всем протяжении от Лас-Вегаса до Атлантик-сити не было другой темы для разговоров.

Открытую неприязнь к фильму прямо-таки излучал Голливуд. Зато женщины оказались увлечены другой проблемой – как затмить своим нарядом всех соперниц на премьерном показе. Бюро проката машин, ошалевшие от посыпавшихся на них заказов, было вынуждено взять взаймы машины из Малибу, Кармеля и даже далекого Сан-Франциско.

Голливуд трясло от премьерной лихорадки. В сводках последних известий по стране подробно перечислялись все приглашенные на просмотр.


Дэн услышал поворот ключа в замочной скважине и бросился навстречу Линдси.

– Привет, – сказала она, отдышавшись.

– Господи, подумай, каково мне сидеть здесь как дураку, пока ты ходишь к доктору! Я должен быть с тобой в таких визитах. Как Уиллоу? Все в порядке? Что сказал доктор насчет твоих опухших вен на ногах?

– Можно я сяду, Дэн?

– О да, конечно!

Он обнял ее и провел к креслу.

– Ах, я неповоротливая жирная каракатица, – простонала Линдси.

– Ты просто прекрасна. Я люблю тебя. Что сказал доктор?

– Уиллоу повернулась и начинает опускаться.

– О, Господи!

Линдси засмеялась.

– Наша дочь, кажется, прирожденная актриса. Она намерена дебютировать в ближайшие две недели – одновременно с нашим фильмом.

– Она не станет так подводить папочку. Он не может быть в двух местах одновременно. Черт возьми, Линдси, я хочу, чтобы ты присутствовала на премьере.

– Я мечтаю об этом, ты же знаешь, Дэн. Но я не могу сидеть в общественных местах подолгу. Кроме того, каждые две минуты мне бывает необходимо сбегать в туалет. Нет, уж лучше я останусь здесь. Я все увижу по телевизору, потом прочитаю в газетах – будет что вклеить в альбом твоей славы. Мне кстати было так приятно, что ты продолжил его после моего отъезда из Нью-Йорка. Душой я буду с тобой этим вечером. Это лучшее, что я могу сделать.

– Понимаю. Проблема, однако, еще в том, что с тобой некому остаться. Меридит и Палмер участвуют в мероприятии, но сразу по его окончании прибудут к тебе. Я тоже убегу, как только представится возможность.

– Она тебе не скоро представится. Ты – восходящая звезда, мистер Онор Майкл Мэйсон. Тебя будут держать до тех пор, пока не выпита последняя капля шампанского.

– Не думаю. И, потом, я все равно убегу. Мне важно быть рядом с тобой.

– Все будет так волнующе. Мама говорит, что такого ажиотажа не было за последние лет двадцать. Мне бы так хотелось… – Голос Линдси задрожал. – …Чтобы Карл Мартин не смог в последний момент все это сорвать.

– Линдси, он уже ничего не сможет сделать, ему остается только шипеть и плеваться. Операторская комната под надежной охраной, никакого компромата у него нет. Не беспокойся, он больше не опасен.

– Дэн, а как же Джейк? Что, если Мартин узнает?..

– Забудь об этом. Если что-то и выплывет, то все это дела давно минувших дней. Перестань волноваться, а то у Уиллоу появятся преждевременные морщины. Две недели. Всего через две недели «Дорога чести» появится на серебристом экране, и за это время ничего произойти не может.

– Так хочется верить, что ты прав, – тихо сказала Линдси. – О, Дэн, пусть ты будешь прав.


Три дня спустя в девять вечера Бен быстро обнял Джи Ди, поцеловал ее и обернулся, чтобы представить мужчину, пришедшего вместе с ним.

– Это Тед, – сказал он. – Смонтирован последний кадр и записан последний музыкальный кусок. «Дорога чести» готова к прокату.

– Невероятно! – прошептала Джи Ди. – Я сейчас зареву, Бен.

Тед засмеялся.

– Я сам был близок к этому. Это прекрасная картина. Все в порядке. Завтра мы пропустим ее через волшебную машину, которая называется проектор, и сможем увидеть результаты нашего труда. Бен, я каждую секунду буду рядом.

– Не знаю, что и сказать, – почесал в затылке Бен.

– А ты поплачь, – посоветовала мужу Джи Ди. – Станет легче.

На столе зазвонил телефон, и Бен первый успел к нему.

– Уайтейкер слушает.

– Мистер Уайтейкер? Это Франк с центрального входа. У меня тут посыльный мальчишка с пакетом для вас.

– Я сейчас выйду, пусть подождет.

– Хорошо, сэр.

– Что за пакет? – спросила Джи Ди.

Бен пожал плечами.

– Тед, когда фильм будет готов, позвони мне. Хочу себя ублажить как можно скорее.

– А то давай запремся здесь на всю ночь. Я закаленный педераст, – сказал Тед.

– Аминь! – шутливо сказал Бен.

У центрального входа Тед пошел что-то выяснять с охраной, а Бен на минуту остановился.

– Это вам, мистер Уайтейкер, – сказал Франк, протягивая конверт. – Посыльный мальчишка куда-то смотался. Он сказал, что его попросил за деньги отнести конверт какой-то парень.

Бен нахмурился.

– Хорошо. Спасибо, Фрэнк. Спокойной ночи. Мне нравится, как вы исполняете свои обязанности.

– Спасибо, сэр. Смею заверить, мои ребята не подкачают.

– Надеюсь, – сказал Бен. – До встречи.

Он положил письмо в карман и вышел за ворота.

– Бен, – сказала Джи Ди. – Как ты думаешь, что в конверте?

– Может быть, выигрышный лотерейный билет?

– Не думаю, – покачала головой Джи Ди.

Бен свернул к машине, зажег в салоне верхний свет и вскрыл конверт.

– Черт! Какой-то Уилли предлагает встретиться с ним в десять часов в баре «Миллиган». Он якобы друг Клэйтона, и ему необходимо повидаться со мной.

– Друг Клэйтона? А где этот бар «Миллиган»?

– Преуспевающее злачное заведение в гнусном райончике.

– Держу пари, это случайный уличный знакомый Клэйтона, – сказала Джи Ди. – Боже, зачем ему так срочно видеть тебя? И почему именно сейчас?

– Не знаю, но намерен узнать. Я как раз успею завезти тебя домой.

– Нет. Я поеду с тобой.

– Чтобы доставить мне лишние хлопоты? В этом баре слишком малопочтенная публика.

– О, – нахмурилась Джи Ди. – Ладно. Только возьми с собой Дэна. А я в это время пригляжу за Линдси.

Бен повернул ключ зажигания.

– Отличный план.

– Вовсе нет. Я напугана до смерти. Как ты думаешь, что все это может означать? Не проделки ли это Карла Мартина?

– Карл Мартин? – Бен прищурился.

– Бен, не повторяй этого имени. Меня сейчас вытошнит.

– Только не в моем «мазерати».

– Но я чертовски перепугана!

– Я тоже, Джи Ди, – сказал Бен тихо. – Черт побери, я тоже.

В квартире Линдси Бен пожал руку Дэну и сказал что-то невразумительное насчет стука под капотом, после чего утащил к двери.

– Ну и толстушка ты, Линдси, – сказал Бен, выходя.

– Ну и грубиян ты, братец, – негодующе сказала она ему вдогонку, но тут же задумалась. – Джи Ди, что случилось? У Бена в самом деле забарахлила машина?

– Нет, – ответила Джи Ди. – Машина в порядке. Просто мы закончили фильм и вдруг нам позвонили с центрального входа…


– Давай подъедем сзади. Выбери место чуть в стороне и там поставь машину. Положи в карман эту вот стодолларовую бумажку и оставь кошелек в машине.

– Хорошо, – пробормотал Бен.

Бар «Миллиган» представлял собой обшарпанное здание, окруженное такого же вида заведениями. Бен припарковал «мазерати» у аллеи за три дома до «Миллигана». В баре их оглушили громкие голоса, грохот музыки, дым сигарет, запахи пота и ликера.

– Славное местечко, – сказал Бен, сдерживая дыхание.

– Тянет на все пять звездочек, – согласился Дэн. Отыскав взглядом официантку, он показал ей два пальца и опустил их вниз.

– Что означает этот жест? – спросил Бен, зажимая нос.

– Два пива.

– Черт бы меня побрал!

– А вон и кабинка. Я сяду там.

Они заняли кабинку, после чего официантка принесла пиво. Сунув в карман деньги, которые Дэн бросил на стол, она пристально посмотрела на них обоих.

– Вечером заняты? – спросила она.

– Да, – ответил Дэн.

– Брешете, – бросила официантка и удалилась.

Дэн засмеялся и отхлебнул глоток пива.

– Ты собираешься пить эту бурду? – поразился Бен.

– Пиво как пиво. Глянь-ка, нашего полку прибыло. Подвинься, чтобы он мог сесть.

– Надеюсь, ты, черт побери, понимаешь что и зачем делаешь? – спросил Бен.

– Можешь мне довериться.

– Привет! – Маленький, поджарый седой человек лет пятидесяти сел рядом с Беном.

– Вы Уайтейкер и О'Брайен, – сказал он. – Я видел ваши фотографии в газете. Меня зовут Уилли. Клэйтон Фонтэн был моим другом. Он помог в свое время поступить моей дочери в школу медсестер, о которой она мечтала.

– Клэйтон всегда был человеком широкой души, – сказал Дэн.

– Да, и хоть это было десять лет назад, я не забываю о том, чем обязан ему. Он звонил мне по поводу этого парня – Карла Мартина. И я рад, что теперь, пусть и после смерти Клэйтона, смогу вернуть ему долг.

– Вы настоящий друг Клэйтона.

– Спасибо, мистер О'Брайен. Д о сих пор все было тихо, поскольку вы чисты, как Божий свет. Но только что произошло кое-что серьезное, поэтому я и решился вызвать мистера Уайтейкера.

– Что случилось? – спросил Бен.

– Карл Мартин нанял для своих грязных дел одного прохвоста по имени Джонс.

Дэн покачал головой.

– По случайности, мы все здесь завязаны, и оказались с Джонсом по разные стороны баррикад. Буквально сегодня я узнал, что Джонс начал сбор компромата против вас.

– Против кого конкретно? – спросил Дэн.

– Против Джейка Уайтейкера.

– Дерьмо, – воскликнул Бен, стукнув кулаком по столу.

– Полегче, Бен, – сказал Дэн. – Что за компромат? Сплетни? Слухи? Документы?

– Он нашел одного из сожителей Джейка.

– Дерьмо собачье, – выругался Дэн.

– Для богатых пижонов у вас неплохой набор выражений. Мне это нравится.

– Черт побери, Дэн, что теперь делать? – спросил Бен. – Мы были так близки к финишной черте, а теперь…

– Спокойно, джентльмены, – сказал Уилли. – Я десять лет ждал этой минуты. Теперь я чувствую себя чистым перед Клэйтоном. Джонс работает на меня.

Дэн изумленно вскинул голову.

– Что?

– Карл Мартин пал жертвой своего высокомерия, – сказал Уилли. – Он несколько раз обозвал Джонса идиотом. А у того оставалось какое-то чувство собственного достоинства. Я встретился с ним, поговорил начистоту, рассказал, что сделал для меня Фонтэн, и убедил его сменить правила игры. Теперь вы мне доверяете?

Дэн посмотрел на Уилли долгим взглядом и кивнул головой.

– Отлично! Клэйтон говорил мне о своем отношении к семье Уайтейкеров и о том, как он хочет помочь вам снять фильм. Он хотел нокаутировать Карла Мартина. А теперь пойдемте. – И Уилли вышел из кабины.

– Куда это мы? – удивился Бен.

– Туда, куда Уилли, – сказал Дэн.

– Почему и нет, ядрена вошь! – сам себе сказал Бен.

Уилли снова засмеялся.

– Я просто в восхищении, что есть богачи, способные так ругаться!


– Джи Ди, – подала голос Линдси. – Который час?

– Ровно две минуты назад ты уже задавала мне этот вопрос. Линдси, в конце концов, тебе надо расслабиться.

– Расслабиться? Когда Дэн с братом Бог знает с кем и где? Я просто места себе не нахожу, а ты предлагаешь мне расслабиться. А-а! Господи ты Боже мой! Джи Ди, кажется, Уиллоу собралась выйти на свет Божий!

Джи Ди вскочила.

– Уже? Неужели она не могла подождать, пока?.. Что же мне делать?

– Расслабься, – сказала Линдси. – Надо позвонить врачу и сообщить обо всем.


– Я не собираюсь участвовать в этом дешевом кинодетективе, – раздраженно сказал Бен и огляделся. – Что это за пустой склад с разбитыми лампочками, свисающими с потолка?

– Райское местечко, – сказал Дэн. – Не лучше ли сразу пройти на условленное место?

– Стоп! – сказал Уилли. – Слышите шум? Гарантирую, это Джонс.

Здоровенный мужчина вышел на свет.

– А, вот и вы? – сказал он, глядя на Бена и Дэна.

– Я тоже тут, – сказал Уилли. – Ты в порядке?

– Да, Мартин должен быть через пять минут.

– Карл Мартин придет сюда? – спросил Бен.

– Да, – ответил Джонс. – Ему так хочется оставить вас в дураках, Уайтейкер.

– Только без грубостей, – сказал Дэн. – Мы не должны прибегать к насилию.

– Понимаем, – сказал Уилли. – Никто здесь не думает о насилии.

– Джонс! – раздался чей-то требовательный окрик.

– Карл Мартин, – прошептал Бен.

– Сюда, сэр, – позвал Джонс.

Карл Мартин вышел вперед. При виде Бена и О'Брайена лицо его исказилось усмешкой.

– Так, так, так, – сказал он. – Мои чудные мальчики. Очень мило с твоей стороны, Джонс, привести сюда еще и Дэна О'Брайена. Он сможет посмотреть, как его карьера сгорит, так и не начавшись.

Мартин взглянул на Уилли.

– А это еще что за урод?

– Мой партнер, – ответил Джонс.

– Мне не по душе, когда в деле участвуют посторонние. Ну да ладно, будем великодушными. Твоя карта бита, Уайтейкер! Слышишь меня? Бита! Твой фильм никогда не выйдет на экраны. Я вас остановлю, я разгромлю все ваше паршивое семейство. – Карл засмеялся смехом, от которого по спине Бена пробежали мурашки.

– Это нам на десерт, – шепнул Дэн.

– Нашел время для шуточек, – огрызнулся Бен.

– И мое оружие, – продолжал как заведенный Карл, – носит имя Джейк Уайтейкер. Этот самодовольный ублюдок своими мертвыми руками удержит сына в шаге от желанной цели. Премьера не состоится, Бен. Твоя проклятая, феерическая премьера приказала долго жить.

– Джейк мертв, – негромко сказал Бен.

– Но живы грехи Джейка, – проскрипел Карл. – Грехи твоего папаши разрушат тебя и все твое окружение.

– Ты ничего не сможешь доказать.

– О нет, смогу, смогу, – хихикнул Карл, потирая руки. – Здесь Джонс, и он обещал мне представить доказательства. Он нашел одного из любовников Джейка. Я еще не видел этого извращенца, но Джонс обещал привести его сюда, парень изобличит Джейка раньше, чем ты покажешь публике свой фильм. И если ты не откажешься от этого немедленно, вы все будете погребены под тяжестью грехов Джейка.

– Господи Иисусе! – пробормотал Дэн.

– Не надо нас запугивать, – сказал Бен.

– Твоя карьера в этом городе кончена, – ликующе крикнул Карл.

– А может быть, твоя? – Бен побледнел, но говорил твердо.

– Джонс! – взревел Карл. – Идиот! Ты не мог найти местечка поприличнее для встречи. У меня уже начинается чесотка! Где этот хлыст, любовник Джейка? Где он, кретин?

Из тени вышла фигура, и низкий голос произнес:

– Это я, отец.

Карл обернулся, и краска сошла с его лица.

– А? – спросил Бен.

– Вот так ни хрена себе, – сказал Дэн.

Человек вошел в круг света. Это был высокий, хорошо сложенный парень со смазливой мордашкой.

– Ты узнаешь меня, – спросил он, – своего сыночка и наследника? Своего ребенка, брошенного вместе с матерью на произвол судьбы, чтобы никто не мешал тебе наслаждаться властью в твоем королевстве?

– Нет, – сказал Карл, отступая назад.

– Да! Это я. Я вырос в нужде, лишенный отцовской ласки. Пока мне не подарил ее Джейк Уайтейкер – и ласку, и деньги.

– Нет, – закричал Карл. – Только не мой сын. Не Мартин! Вы все лжецы!

– В таких вещах не лгут. Ты погубил мою мать. Она жила одним тобою. На меня у нее не хватило сил и нежности. Зато Джейком я был любим. – Он протянул руки. – Не хочешь обнять сыночка, папа?

– Не прикасайся ко мне! – закричал Карл. – Не смей до меня дотрагиваться. Нет, нет! – Он рванул обеими руками за ворот рубашки. – Больно! Я… не могу вздохнуть!.. Я…

Мартин рухнул навзничь. Бен шагнул было к нему, но Дэн задержал его. Сын Карла опустился на колено рядом с телом отца. В воздухе повисла тишина. Сын медленно поднялся.

– Он умер, – сказал он тихо. – Видимо, не выдержало сердце. Все кончено. Уходите.

– Нет, – сказал Бен. – Так нельзя. Мы вызовем неотложку. И полицию.

– Бен, – сказал парень. – Я знаю, мой отец был очень непорядочный человек. Ступайте. Я скажу полиции, что он нашел меня через много лет и сам назначил этот сарай для встречи и собирался решить, возьмет меня к себе обратно или нет. Но не рассчитал свои силы и умер от сердечного приступа. Мистер Джонс подтвердит нужные детали. Ступайте. Ради Бога, джентльмены, подумайте о своих семьях, о фильме, о вашей репутации.

– Пойдем, – сказал Дэн. – Он прав.

– Не знаю, – покачал головой Бен.

– Что тут неясного, – сказал Джонс. – Или вы уходите, или я вас вытолкаю в шею.

– До свидания, Бен, до свидания, Дэн, – сказал молодой человек.

Дэн пожал ему руку.

– Желаю удачи, и спасибо вам.

Мартин-младший посмотрел на тело отца.

– Господи, прости меня, но какой же он был ублюдок!

– Такой же, как и мой отец, – сказал Бен.

Юноша взглянул на него.

– Я ухожу, – успокоил его Бен. – Мне хотелось бы остаться, чтобы быть уверенным, что у вас не будет проблем с полицией. Если вам что-нибудь понадобится, я к вашим услугам.

Парень кивнул головой. Все, кроме него, вышли со склада. Джонс тотчас же растворился в темноте.

– Клэйтон, – сказал Уилли, глядя в небо. – Я вернул свой долг. Справедливость восторжествовала. До встречи, желаю вам удачи.

Дэн попрощался и поднял глаза на миллионы мерцающих огоньков на небе.

– Звезды, – сказал он и покачал головой. – Линдси.

Бен оглянулся на закрытую дверь склада.

– Дэн, ты действительно полагаешь, что это порядочно с нашей стороны, оставлять парня один на один с полицией?

– Бен, – прервал его Дэн. – Нам пора домой.

– Позвольте мне поблагодарить Академию за ее выбор, – сказал Бен. – Кроме того, я хотел бы высказать свою благодарность Дэну О'Брайену за роль Онора Майкла Мэйсона, моей жене Джулии Диане за сценарий «Дороги чести». Многие и многие люди внесли свой вклад в создание картины, и среди них я особо хотел бы отметить Клэйтона Фонтэна. Я благодарю вас за доверие и понимание того, что значит быть сочинителем грез!

Дэн посмотрел на статуэтку Оскара, которую держал в своих больших руках, затем повернулся к микрофону и кинул взгляд поверх огромной толпы.

– Я прошел длинный путь от крохотной квартирки в бедном нью-йоркском квартале до этого помоста, – сказал он. – И я не смог бы его одолеть без Онора Майкла Мэйсона, созданного воображением Джи Ди, и без режиссерского таланта моего друга Бена. Но более всего я обязан своим успехом моей путеводной звезде, моей жене, моей Линдси. Благодаря ей стал тем, кто есть, – мужем, отцом замечательной дочурки по имени Уиллоу, актером, в конце концов. Я принимаю эту награду с чувством величайшей благодарности. Это награда мне, Линдси, Уиллоу, потому что все мы трое – одно целое.

Зал, стоя, овацией приветствовал Дэна, а он видел только Линдси, стоявшую рядом с Беном; на ее глазах сверкали слезы счастья и гордости.

На улице сквозь раздернутый занавес туч засияло во всей роскоши звездное ночное небо, и одна из звезд скользнула по небосклону, как ракета, салютующая победителям.


home | my bookshelf | | Семейные тайны |     цвет текста   цвет фона